Жанр: Научная фантастика
Чокки
Джон Уиндем
Чокки - воображаемый товарищ детских игр сына главного героя - оказывается вовсе
не игрой фантазии, а доброжелательным пришельцем, вступившем в контакт с
сознанием мальчика.
Джон Уиндем
Чокки
Я узнал о Чокки весной того года, когда Мэтью исполнилось двенадцать. В конце
апреля или в начале мая - во всяком случае весной, потому что в этот субботний
день я без особого пыла смазывал косилку в сарае и вдруг услышал под окном голос
Мэтью. Я удивился: я и не знал, что он тут, рядом. Он с явным раздражением
отвечал кому-то, а вот кому - непонятно.
- Почем я знаю? Так уж оно есть.
Я решил, что он привел в сад приятеля и тот спросил его о чем-то по дороге. Я
ждал ответа, но так и не дождался. И тут снова заговорил мой сын, сменив гнев на
милость:
- Ну, время, за которое Земля оборачивается вокруг своей оси, - это сутки, и в
них двадцать четыре часа, и...
Он замолчал, словно его прервали, но я ничего не услышал.
- Не знаю я почему! - снова ответил он. - И ничем тридцать два не лучше! Всем
известно, что двадцать четыре часа - это сутки, а семь суток - неделя...
Его прервали опять. Он возразил:
- Нет, не глупо! Семь не глупей восьми. (Пауза.) А зачем ее делить на
четвертушки? Ну зачем? В неделе семь дней - и все! А четыре недели - это месяц,
только в нем тридцать дней или тридцать один... Нет, тридцать два никогда не
бывает! Дались тебе эти тридцать два!... Да, я понял, просто нам такой недели не
надо... И вообще Земля делает оборот вокруг Солнца за триста шестьдесят пять дней.
Все равно ты их не разделишь на твои половинки и четвертушки.
Мое любопытство было настолько возбуждено этим односторонним разговором, что я
осторожно выглянул из окна. Мэтью сидел под самым окном на перевернутом ведре,
привалившись к нагретой солнцем кирпичной стенке, и я увидел сверху его
светловолосую макушку. Смотрел он, по-видимому, на кусты, что росли по ту
сторону газона. Но в этих кустах, да и вообще нигде вокруг никого не было.
Однако Мэтью продолжал:
- В году двенадцать месяцев. - его снова прервали, и он чуть-чуть склонил голову
набок, словно прислушивался. Прислушался и я, однако не услышал ни словечка,
даже шепотом.
- Совсем не глупо! - возразил он. - Одинаковые месяцы в год не втиснешь, хоть ты
их...
Он снова оборвал фразу, но на этот раз прервавший его голос был слышен весьма
отчетливо. Это крикнул Колин, соседский мальчишка, в саду за стеной. Мэтью
мгновенно преобразился - серьезность слетела с него, он вскочил, взревел и
помчался по газону к дырке в нашем заборе.
Я же принялся за косилку, и все это не шло у меня из головы, но шум, поднятый
мальчишками в соседнем саду, немного успокоил меня.
Я постарался не думать об этом, но позже, когда дети легли, мне снова стало не
по себе.
Беспокоил меня не этот разговор - дети, в конце концов, часто говорят сами с
собой; я удивился тому, на какую тему говорили, и не понимал, почему Мэтью так
упорно и явно верил в присутствие невидимого собеседника. Наконец я спросил:
- Мэри, ты ничего не замечала странного... или... нет, как бы это получше
выразиться?... необычного, что ли... у Мэтью?
Мэри опустила вязанье.
- А, и ты заметил! - Она взглянула на меня. - Да, "странное" - не то слово. Он
слушал невидимку? Или говорил сам с собой?
- И то и другое. Это с ним давно?
Она подумала.
- В первый раз я это заметила... ну, дней двадцать назад...
Я не очень удивился, что так долго ничего не замечал: на неделе я мало вижу
детей.
- Беспокоиться не стоит, - говорила Мэри. - Детская блажь... Помнишь, он был
машиной, углы огибал, тормозил. Слава Богу, это скоро кончилось. Надо думать, и
тут недолго протянется...
В голосе ее было больше надежды, чем уверенности.
- Ты не волнуешься за него? - спросил я.
Она улыбнулась:
- Ну что ты! Он в порядке. Я больше волнуюсь за нас.
- За нас?
- Может, нам грозит новый Пиф.
Мне стало не по себе.
- Ну нет! - вскинулся я. - Только не Пиф!
Мы с Мэри встретились шестнадцать лет назад и через год поженились. Встречу нашу
можно приписать и совершенной случайности, и чрезмерной предусмотрительности
судьбы, смотря как взглянуть.
Во всяком случае обычной она не была, и - насколько нам обоим помнится - нас
никто никогда не знакомил.
К тому времени я несколько лет работал не за страх, а за совесть в фирме "Энсли
и Толбой" что на Бедфорд-сквер, и как раз тогда меня сделали младшим
компаньоном. Теперь уж я не помню, почему я решил как-то особенно, по-новому
провести лето - то ли хотел отпраздновать повышение, то ли просто устал, а
может, тут было и то и другое.
Теоретически я мог поехать куда угодно. В действительности же не все было мне по
карману, и времени могло не хватить, и за пределы Европы тогда не очень
выезжали. Но, в сущности, и в Европе много хороших мест.
Поначалу я носился с мыслью о круизе по Эгейскому морю. Залитые солнцем, острова
манили меня, я тосковал по лазури вод, и пение сирен уже ласкало мой слух. К
несчастью, оказалось, что все места, кроме недоступного мне первого класса,
проданы до октября.
Потом я решил просто побродить по Европе, беззаботно шагая от деревни к деревне;
но, поразмыслив, понял, что моих школьных знаний французского будет маловато.
Тогда, как и тысячи других людей, я стал помышлять о туристической поездке; в
конце концов, вам покажут много интересных мест. Я снова подумал о Греции, но,
сообразив, что добираться до нее очень долго, даже если и делать по сто миль в
день, нехотя отложил это на будущее и сосредоточил внимание на более доступных
мне красотах Рима.
Мэри Босворт в эти дни была без работы. Она только что окончила Лондонский
университет и не знала, кому нужны - и нужны ли вообще - ее познания в истории.
Они с подругой после экзаменов решили отправиться за границу для расширения
кругозора. Правда, у них были разногласия насчет того, куда ехать. Мэри тянуло в
Югославию. Подруга ее, Мелисса Кэмпли, стремилась в Рим - из принципа, а главное
потому, что такую поездку она считала паломничеством. Сомнения Мэри - может ли
паломник ехать поездом - она отмела и стояла на том, что путешествие с гидом,
снабжающим вас по пути ценными сведениями, ничуть не хуже поездки верхом,
сдобренной сомнительными историями*. Спор кончился сам собой: туристическое
агентство сообщило, что набирает группу туристов для путешествия в Рим.
За два дня до отъезда Мелисса заболела свинкой. Мэри обзвонила друзей, но никто
не смог собраться так быстро, и ей пришлось отправиться одной туда, куда ехать
не хотелось.
Так цепочка помех и уступок привела к тому, что мы с Мэри и двадцатью пятью
другими туристами сели в розовый с желтым автобус, и, сверкая золотыми буквами,
он повез нас к югу Европы.
Но в Рим мы так и не попали.
Кое- как устроившись на ночь в гостинице у озера Комо, где удобства были ниже
всякой критики, а еда -и того хуже. мы проснулись в одно лучезарное утро и,
глядя на то, как солнце сгоняет туман с ломбардских холмов, поняли, что дело
наше плохо. И гид, и шофер, и автобус исчезли.
После бурного совещания мы решили послать срочную телеграмму в агентство; ответа
не было.
Время шло, настроение портилось - не только у нас, но и у хозяина. Кажется, он
ждал к вечеру новых туристов. Наконец они прибыли, и наступил полный хаос.
Все начали снова совещаться, и вскоре стало ясно, что мы с Мэри - единственные
одиночки - не можем рассчитывать на постели; стащив из ресторана стулья полегче,
мы расположились на них. Все же лучше, чем на полу.
Наутро ответ от агентства все еще не пришел. Мы снова послали срочную
телеграмму. Кое-как нам удалось раздобыть кофе и булочек.
- Так далеко не уедешь, - сказал я Мэри за завтраком.
- Как по-вашему, - спросила она, - что случилось?
Я пожал плечами:
- Может, агентство обанкротилось. Эти двое - шофер и гид - как-то узнали и
поспешили смыться.
- Вы думаете, не стоит тут ждать?
- Конечно. А деньги у вас есть?
Намек на "Кентерберийские рассказы" Чосера. где описывается паломничество к
мощам святого Фомы Бекета.
- До дома доехать не хватит. Фунтов пять-шесть и лир тысячи четыре. Я думала,
мне много не надо.
- И я так думал. У меня фунтов десять, а лир совсем мало. Давайте подумаем, как
нам быть.
Мэри огляделась. Наши спутники раздраженно спорили или мрачно молчали.
- Ладно, - согласилась она.
Мы взяли чемоданы, вышли и сели у дороги ждать автобуса. Он привез нас в
городок, где была железнодорожная станция, и оттуда мы поехали в Милан. Консул
не очень нам обрадовался, но с облегчением вздохнул, когда узнал, что мы просим
лишь денег для проезда домой вторым классом.
Следующей весной мы поженились. Это оказалось не так просто. У Мэри было столько
родных, что на свадьбе я чуть не задохнулся.
Мои родители скончались за несколько лет до моей свадьбы; родных у меня мало,,
так что с моей стороны были только Алан Фрум - мой шафер, дядя с тетей, две
кузины, старший партнер по фирме и несколько друзей. Все остальное пространство
в церкви занимали Босворты. Там были родители Мэри; ее старшая сестра Дженет с
мужем, четырьмя детьми и явными признаками пятого; другая старшая сестра -
Пэшенс, с тремя детьми; братья Эдвард (Тед) и Фрэнсис (Фрэнк), с женами и
неисчислимым количеством детей; дяди, тети, кузины, друзья, приятели и просто
знакомые - все столь плодовитые, что церковь уподобилась яслям или школе.
Выдавая замуж последнюю дочку, мой тесть решил устроить все на славу, и это ему
удалось.
Мы немного пришли в себя и решили воплотить в жизнь заветную мечту - провести
медовый месяц в Югославии и на греческих островах.
Потом мы купили домик в Чешанте - оттуда было легко доехать почти до всех
Босвортов.
Когда мы его покупали, мне, помнится, стало чуть-чуть не по себе, словно я
почувствовал, что поступаю не совсем благоразумно; однако я приписал это личному
предубеждению. Я не привык к родственным связям, не знал их с детства, а то, что
я видел, мне не очень понравилось, но ради Мэри я решил стать настоящим членом
клана. Она-то к родным привыкла! К тому же, думал я, ей будет не так одиноко при
моих отъездах в город.
Намерения мои были благими, но все вышло не так, как думалось. Я скоро понял,
что из меня не сделаешь полноценного представителя клана; боюсь, это поняли и
другие. И все же, быть может, со временем я нашел бы себе место в клане, если б
не особые обстоятельства.
В первый же год после нашего знакомства Дженет родила пятого и поговаривала о
том, что шесть - более круглое число. Другая сестра, Пэшенс, поспешила создать
квартет. Фрэнк тоже подарил Мэри племянника, и ее то и дело приглашали в
крестные матери. У нас же не было надежд на появление ребенка.
Прошло два года с тех пор, как мы поженились, а ребенка все не было. Мэри
сменила старого доктора на нового и, не поверив ему, отправилась к третьему.
Третий тоже сказал, что беспокоиться не о чем... но Мэри беспокоилась.
Я, надо сказать, не знал, к чему такая спешка. Мы были молоды, и времени у нас
хватало - все впереди! Мне даже хотелось пожить свободно еще несколько лет, и я
говорил об этом Мэри.
Она соглашалась, но только для проформы. Создавалось впечатление, что она
благодарна мне за притворство, но уверена, что сам я страдаю так же, как она.
Я не понимаю женщин. Никто их не понимает. А сами они понимают себя хуже всех.
Например, ни я, ни они не могли бы сказать, почему им так хочется поскорее
родить: биологическая ли это потребность или тут играют роль и другие факторы -
желание оправдать надежды близких, доказать свою нормальность, укрепить семью,
утвердить себя, убедиться, что ты совсем взрослая, не отстать от людей,
выдержать соревнование. Не знаю, какой из этих факторов весомее и есть ли иные,
но все вместе оказывают мощное воздействие. Стоит ли говорить, что
замечательнейшие из женщин - скажем, Елизавета I или Флоренс Найтингейл- не
утвердили, а потеряли бы себя, роди они ребенка. В мире, где и так хватает
детей, все еще мечтают о детях.
Я начал сильно беспокоиться.
- Она с ума сходит, - говорил я Алану. - И совершенно зря. Доктора уверяют ее,
что все в порядке, и я уверяю - но тут все горе в том, что очень уж давит среда.
Весь ее клан помешан на детях, они больше ни о чем не говорят. Сестры рожают и
рожают, и невестки, и подруги, и
Флоренс Найтингейл (1820-1910) - одна из первых женщин медицинских сестер,
организатор фронтовой службы милосердия.
с каждым новорожденным Мэри чувствует себя все более неполноценной. Я теперь не
знаю - да и она не знает, - хочет она ребенка для себя или это что-то вроде
соревнования.
Алан ответил так:
- Думаешь, ты прав? Вряд ли. Очень ли важно, в инстинкте дело или в среде? Она
хочет ребенка, вот что главное, очень хочет. Мне кажется, выход тут один.
- Да, Господи, мы столько советовались...
- Я хочу сказать - надо бы найти замену. Как ты считаешь?
И мы усыновили Мэтью.
Какое-то время казалось, что все улажено. Мэри очень его полюбила, и дел у нее
прибавилось. А кроме того, теперь она могла толковать о детях, как все. Как все?
Нет, не совсем... Когда прошел первый восторг, Мэри поняла, что все же она не
совсем полноценная мать.
- Мы переезжаем, - сказал я Алану месяцев через шесть.
- Куда? - спросил он.
- Да я нашел тут местечко в Хиндмере. Хороший дом, побольше этого, и стоит
повыше. Меньше похоже на город. Воздух, говорят, лучше.
Он кивнул.
- Так, так, - сказал он и снова кивнул. - Правильно.
- Ты о чем?
- Далеко отсюда. На другом конце Лондона... А Мэри что думает?
- Она очень рада. Вообще она теперь редко радуется, - но попробовать ей
хочется. - Я помолчал. - Иного выхода нет. Я очень боялся, что она вот-вот
сорвется. Увезу ее от этих влияний. Пусть ее родственники услаждаются своей
плодовитостью, а ей лучше пожить самостоятельно. В новом месте никто не будет
знать, что Мэтью - не ее сын, если она сама не скажет. Кажется, это и до нее
дошло.
- Да, лучше не придумаешь, - отвечал Алан.
Так оно и было, Мэри ожила. Через несколько недель она совсем оправилась, завела
друзей и нашла себе место в жизни.
А через год мы сами стали ждать ребенка.
Я сказал двухлетнему Мэтью, что у него появилась сестричка. К моему удивлению,
он заплакал. Не без труда я допытался, что он ждал овечку. Но парень быстро
смирился и отнесся к Полли с большой ответственностью.
Так мы стали хорошей и правильной семьей из четырех человек - правда, одно время
нас было пятеро. К нам присоединился Пиф.
Пиф был невидимый маленький друг. Полли завела его лет в пять, и, пока он был с
нами, он нам очень мешал.
Вот ты садишься на пустой стул, и вдруг тоскливый вопль удерживает тебя в самой
неустойчивой позе - ты чуть не задавил Пифа. Любое твое движение могло
обеспокоить неприкосновенную тварь, и Полли кидалась утешать ее, самозабвенно
бормоча что-то о неосторожных злых папах. Часто в самый разгар телеспектакля или
бокса из детской, сверху, раздавался зов; в большинстве случаев Пифу хотелось
попить. Когда, зайдя в кафе, мы вчетвером садились за столик, Полли отчаянно
молила изумленную официантку принести пятый стул. Или в машине включишь
сцепление, а дети тут же взвоют - оказывается, Пиф еще не сел, надо открыть
дверцу. Как-то раз я отказался взять Пифа на прогулку и зря - моя жестокость
омрачила весь день.
Для существа своей породы Пиф был не слишком долговечен. Он пробыл с нами добрую
часть года, которая показалась нам длинней, чем была, а летом его обидели.
Увлекшись более осязаемыми друзьями, Полли бессердечно покинула его, и в город
мы вернулись вчетвером.
Я был рад его исчезновению, но пожалел беднягу, обреченного навеки бродить по
пустынным пляжам Сассекса. И все-таки без него стало легче - кажется, и самой
Полли. И вот теперь Мэри намекнула, что нам грозит еще один такой друг. Об этом
страшно было и подумать.
- Да, - печально ответил я. - К счастью, этого быть не может. Пиф годится для
маленькой девочки. Если одиннадцатилетний парень хочет кем-нибудь командовать, у
него всегда найдутся мальчишки поменьше.
- Ох, надеюсь, ты прав, - неуверенно сказала Мэри. - Хватит с нас одного Пифа.
- Тут совсем другое, - продолжал я. - Если помнишь, Пифа вечно бранили, и он
кротко терпел. А этот все ругает, обо всем судит...
Мэри удивилась:
- Как это? Я не понимаю...
Я повторил, как мог, все, что слышал.
Мэри нахмурилась.
- Ничего не пойму, - сказала она.
- Очень просто. В конце концов, календарь - условность...
- Нет, Дэвид! Для детей - нет! Для мальчика это закон природы, как день и ночь
или зима и лето. В неделе семь дней, иначе быть не может.
- Мэтью примерно так и отвечал. Понимаешь, казалось, будто он спорит с кем-то...
или с самим собой. В любом случае - дело темное.
- Наверное, он спорил с тем, что ему в школе сказали - учитель или кто еще.
- Да, наверное, - согласился я. - И все равно неясно. Кажется, теперь кое-кто
хочет, чтобы в каждом месяце было по двадцать восемь дней. Но чтобы в неделе -
восемь, а в месяце - тридцать два... нет, такого я не слышал. - Я подумал
немного. - Ничего не выйдет. Куда-то надо деть еще девятнадцать дней. - Я
покачал головой. - Во всяком случае, я не хотел бы раздувать из этого историю.
Просто разговор мне показался необычным и все. А ты ничего не замечала?
Мэри снова опустила вязанье и пристально изучала узор.
- Нет... не то чтобы... Иногда он что-то бормочет, но бормочут все дети. Боюсь, я не
очень прислушивалась... Понимаешь, не хотела помогать рождению нового Пифа. Но вот
что важно: он теперь все время спрашивает...
- Теперь! - повторил я. - А раньше он не спрашивал?
- Сейчас - по-другому. Понимаешь, раньше он спрашивал, как все... А теперь...
- Я не заметил никаких перемен.
- Да, он и по-старому спрашивает, но еще и по-новому, иначе.
- Как же это?
- Ну, вот хотя бы: "почему у людей два пола?" Он говорит, зачем нужны два
человека, чтобы сделать одного? И еще - "где Земля?" Нет, подумай - как это
"где"? По отношению к чему? Он знает, что она вращается вокруг Солнца, но где
само Солнце? И еще много другого - совсем не те вопросы, что прежде.
Я ее понимал. Раньше Мэтью спрашивал много и о разном, но интересы его были
ближнего прицела, скажем "почему тут гайка?" или "почему лошади едят одну траву,
а мы так не можем?"
- Взрослеет? - предположил я. - Кругозор расширяется?
Мэри поглядела на меня с упреком:
- Милый, я о том и твержу. Ты мне другое скажи - почему он расширяется, почему
так вот, сразу, изменились у Мэтью интересы?
- А что? Ты как думала? Для того и ходят в школу. чтоб интересы стали шире.
- Да, да, - сказала она и снова нахмурилась. - Но это не то, Дэвид. Он не просто
развивается. Он как будто перепрыгнул на другую дорожку... Стал другим, иначе на
все смотрит. - Она помолчала, все еще хмурясь, и прибавила: - Надо бы знать
побольше о его родителях. В Полли я вижу и тебя, и себя. Смотришь - и
чувствуешь: что-то развивается. А с Мэтью не за что ухватиться. Не знаешь, чего
ждать.
Я понял ее - хотя не очень уж верю, что в ребенке видны родители. И еще я понял,
куда идет наш разговор. Через два-три раунда мы уткнемся в проблему среды и
наследственности. Чтобы этого избежать, я сказал:
- Надо слушать и наблюдать - так, незаметно, - пока впечатления не станут
отчетливей. Зачем зря беспокоиться? Может, это скоро пройдет.
И мы решили положиться на время.
Однако следующий же день принес новые впечатления.
Для воскресной прогулки мы с Мэтью выбрали берег реки.
Я не сказал ему о подслушанном разговоре и говорить не собирался, но
присматривался к нему - правда, без особых успехов. Вроде бы он был как всегда.
Быть может, думал я, он стал чуть-чуть внимательней? Немножко лучше понимает
нас? Иногда мне так казалось, но я не был уверен и подозревал, что это я стал
внимательней к нему. Примерно с полчаса он задавал свои обычные вопросы, пока мы
не добрались до фермы "У пяти вязов".
Дорога шла через луг, и штук двадцать коров тупо глядели на нас. И тут с Мэтью
что-то случилось. Когда мы почти пересекли поле и подошли к перелазу через
плетень, он замедлил шаг, остановился и стал смотреть на ближнюю корову. Она
тоже глядела на него не без тревоги. Когда они насмотрелись друг на друга, Мэтью
спросил:
- Папа, почему коровы не идут дальше?
Сперва вопрос показался мне одним из ста тысяч "почему", но Мэтью очень уж
вдумчиво смотрел на свою корову. Ей это, по-видимому, не нравилось. Она замотала
головой, не сводя с него стеклянного взгляда. Я решил ответить серьезно
- Ты о чем? - спросил я. - Как это "дальше"?
- Понимаешь, она идет-идет и остановится, как будто ей дальше не пройти. А
почему?
Я все еще не понял.
- Куда идет?
Корова потеряла интерес к Мэтью и ушла. Он пристально глядел ей вслед.
- Ну подумай, - снова начал он. - Когда Альберт подходит к воротам, коровы
знают, что их сейчас начнут доить. Они знают, в какое стойло идти, и ждут его
там. А когда он всех передоит, он снова отпирает ворота, и они знают, что надо
идти обратно. Дойдут до поля и станут. А зачем? Шли бы и шли.
Я понемногу начал понимать.
- Ты думаешь, они вдруг глупеют? - спросил я.
- Да, - кивнул Мэтью. - Они ведь не хотят тут пастись - увидят дыру в плетне и
сразу уходят. Так почему бы им просто не открыть ворота и не выйти? Они бы
могли.
- Ну... не умеют, наверное, - предположил я.
- Вот именно, папа. А почему? Они сто раз видели, как Альберт открывал. У них
хватает ума запомнить свое стойло... Почему бы им не запомнить, как он открывает
ворота? Они ведь кое-что понимают, а такое простое не поймут. Что у них в
голове, интересно?
Я стал говорить об ограниченных умственных способностях животных, но это совсем
сбило его с толку. Он мог понять, что у многих ума нет. Нет и нет. Но если уж он
есть, почему он ограничен? Как же это могут быть границы у разума?
Мы проговорили весь остаток пути, и, входя в дом, я уже хорошо понял, что Мэри
имела в виду. Раньше наш Мэтью и спрашивал, и спорил иначе. Я сказал ей об этом,
и она согласилась, что пример убедительный.
Впервые мы услышали о Чокки дней через десять. Быть может, это случилось бы
позже, если б Мэтью не простудился в школе. У него поднялась температура, мы его
уложили, и, когда начинался сильный жар, Мэтью бредил. Иногда он не знал, с кем
говорит - со мной, с Мэри или с Чокки. Этот Чокки явно тревожил его, и Мэтью
несколько раз принимался с ним спорить.
На второй вечер температура сильно подскочила. Мэри позвала меня наверх. Бедняга
Мэтью был совсем плох. Он пылал, лоб его покрылся потом, а голова металась по
подушке, словно он хотел из нее что-то вытряхнуть. Устало и отчаянно он твердил:
"Нет, Чокки, нет! Не сейчас! Я не пойму. Мне спать хочется. Ой, не надо...
замолчи-и. Уйди!... Не могу я тебе сказать". Он снова заметался и вынул руки изпод
одеяла, чтобы заткнуть уши. "Чокки, перестань! Заткнись!"
Мэри подошла и положила ему руку на лоб. Он открыл глаза и узнал ее.
- Ой, мама, я так устал! Прогони ее. Она не понимает. Пристала ко мне...
Мэри вопросительно взглянула на меня. Я пожал плечами. Она присела на кровать,
приподняла Мэтью и поднесла к его губам стакан апельсинового сока.
- Ну вот, - сказала она, когда он выпил сок. - А теперь ложись и постарайся
заснуть.
Мэтью лег.
- Я хочу заснуть, мама. А Чокки не понимает. Он говорит и говорит. Пожалуйста,
скажи, чтоб он замолчал.
Мэри снова положила руку ему на лоб.
- Ну, ну, - успокаивала она, - поспи, сразу легче станет.
- Нет, ты скажи ей, мама. Она меня не слушает. Прогони ее!
Мэри нерешительно посмотрела на меня. Теперь она пожала плечами, но тут же
нашлась. Глядя куда-то поверх головы Мэтью, она заговорила, и я узнал старый
прием времен Пифа.
- Чокки, - ласково, но твердо сказала она, - пожалуйста, дайте ему отдохнуть.
Ему нехорошо, Чокки, он должен поспать. Я вас очень прошу, не трогайте его
сейчас. Если завтра ему станет лучше, вы приходите.
- Видишь? - сказал Мэтью. - Ты должен уйти, Чокки, а то мне будет хуже. - Он
прислушался, а потом решительно ответил: - Да.
Кажется, игра удалась. Даже точно - удалась. Он лег и явно успокоился.
- Ушла, - сказал он.
- Вот и ладно, - сказала Мэри. - Теперь полежи тихо.
Мэтью послушался, устроился поудобней и затих. Почти сразу глаза его закрылись,
и через несколько минут он заснул. Мы с Мэри поглядели друг на друга. Мэри
укрыла его получше и приспособила поближе звонок. Мы на цыпочках пошли к двери,
погасили свет и спустились вниз.
- Ну, - сказал я, - что нам со всем этим делать?
- Как странно, правда? - сказала Мэри. - Господи, милый, в нашей семье поселился
еще один Пиф!
Я налил нам обоим ликеру, протянул Мэри рюмку и поднял свою.
- Будем надеяться, этот окажется полегче, - я поставил рюмку и посмотрел на
нее. - Знаешь, тут что-то не то. Я тебе уже говорил, Пифов выдумывают маленькие
девочки. Но чтобы парень одиннадцати лет... Так не бывает. Надо бы кого-нибудь
спросить...
Мэри кивнула:
- Да. А самое странное - вот что. Он как будто сам не знает, какого Чокки рода.
Дети всегда знают точно, "он" или "она". Это очень важно для них.
- Это и для взрослых важно, - ответил я, - но я тебя понимаю. Ты права. Да,
очень странно... Все тут странно.
Наутро температура у Мэтью упала. Он быстро выздоровел. Очевидно, оправился и
его друг и простил, что его на время выгнали.
Чокки перестал быть тайной - по-моему, тут очень помогло то, что ни я, ни Мэри
не проявили недоверия; и Мэтью нам кое-что поведал.
Начнем с того, что Чокки был (или была) много лучше Пифа. Он(а) не занимал(а)
пустых стульев и не чувствовал(а) себя плохо в кафе. Вообще у Чокки явно не было
тела. Он(а) как бы только присутствовал(а), а слышал его (ее) один Мэтью, и то
не всегда. Бывали дни, когда Мэтью совсем о нем (о ней) забывал. В отличие от
Пифа Чокки не совался(лась) повсюду и не просился(лась) в уборную во время
проповеди. Из двух невидимок я предпочитал Чокки.
Мэри была не столь уверена в своем выборе.
- Как ты думаешь, - спросила она однажды вечером, поглядывая искоса н
...Закладка в соц.сетях
