Жанр: Научная фантастика
Паразиты мозга
...меновавшейся уже человеческой
жертвой.
Вопрос поставил Райх: "Мы можем его распылить? " Какую-то секунду в общей
суматохе мы не могли понять, о чем он спрашивает (паразиты скапливались вокруг
словно войско теней). Затем, когда до нас дошло, что он имеет в виду, мы поняли:
это единственное, на что остается уповать. Генерируемой нами силы хватало, чтобы
поднять тысячу подобных блоков; достанет ли ее на то, чтобы раскрошить один
такой? Мы попробовали единым усилием обхватить этот блок и сжать его сокрушающей
силой давления. Увеличив непроизвольно частоту колебания, в яростном запале
работы мы даже не замечали натиска окружающих со всех сторон паразитов. И вот
наконец каждый почувствовал: исполинская глыба, разламываясь, крошится, словно
кусок мела, зажатый в тиски. Секунду спустя то, что мы удерживали на высоте, уже
представляло собой скопление измельченной в пыль каменной крошки, имеющей форму
блока. Форму эту уже можно было безопасно пустить вверх в горловину туннеля,
куда мы ее и упихнули с такой мгновенной мощью, что размахнувшийся вослед ветер
своей отдачей оттолкнул нас к стене, а в воздухе некоторое время продохнуть
невозможно было от клубом стоящей пыли.
Едва покончив с блоком, остатками скопившейся энергии мы со злым
сладострастием шарахнули по паразитам, как человек лупит наотмашь по
присосавшемуся комару. Результат был отрадным. У них опять не хватило времени
отступить, и ощущение было такое, будто это струя огнемета пыхнула, прожигая
насквозь, по груде мертвой листвы. Затем Райх, отсоединившись от нас, подобрал
концы высоковольтного кабеля и прирастил их один к другому. Вспыхнули огни, и
при ярком их свете нашим глазам предстала картина не поддающейся описанию
паники.
"Коммуникативный центр" в каждом из этих людей отключился напрочь; все они
метались, одинаково обуреваемые чувством безысходного одиночества и леденящего
ужаса. В воздухе обильно стояло облако густой черной пыли; люди, давясь,
исступленно хватали воздух грудью и сдавленно кашляли. (Для того чтобы прогнать
пыль наверх и впустить на ее место чистого воздуха, пришлось вначале дать ей
осесть в нижней части туннеля). Останки прикипевшего к кабелю мертвого
человеческого тела все еще испускали чадящий смрад. Лица у всех были черные как
у шахтеров. Атмосфера паники была ужасающей. Никто из репортеров уже не чаял
увидеть белого света.
Унять панику нам удалось, вновь сконцентрировавшись и состроив умы в
колебательный контур. Сделав это, мы повелели репортерам построиться в две
колонны и направляться назад к вагонеткам. Райх теперь ни минуты не упускал из
поля зрения телеоператоров, следя, чтобы те непременно возобновили съемку (обрыв
кабеля, конечно же, прервал их работу). Тем временем мы оставшимся числом
очистили туннель от завесы пыли, направив ее вверх и наружу, откуда она, всплыв
к небу медленным облаком (ночь, по счастью, выдалась безлунной), равномерно
рассеялась и осела по обширной территории.
Вновь глотнув вольного ночного воздуха, мы поняли, что можем поздравить
себя с существенной победой над паразитами, одержанной в основном силой
случайности. Они, разумеется, и не думали сдаваться, по-прежнему продолжая
вкачивать энергию в умы репортеров и тогда, когда мы выбрались наружу. И все
равно, происшедшее здесь транслировалось всеми телестанциями мира, и весь мир
свидетельствовал исчезновение блока - чего бы там репортеры ни понаписали. За
искусственной подпиткой их коммуникативных и эмоциональных мозговых центров
неизбежно последует реакция утомления, своего рода похмелье. Удерживать
репортеров в полупьяном состоянии вечно никто не будет. Так что и реакция
послужит для пользы дела.
Было уже за полночь, когда мы сели за ужин. Стол нам накрыли в специально
отведенном Компанией помещении. Мы решили, что с сегодняшнего дня не будем
впятером разлучаться ни днем ни ночью. Каждый из нас поодиночке представляет
какую-то силу, но она возрастает в тысячи раз, будучи сплоченной воедино.
Наглядным тому примером послужил сегодняшний вечер.
Мы не обольщались надеждой, что отныне можем считать себя неуязвимыми.
Атака со стороны самих паразитов нам, возможно, теперь и не угрожала. Но они
знали, как использовать против нас других людей, и в этом действительно
заключалась опасность.
Заглянув наутро в газеты, мы не могли удержаться от взаимных поздравлений
со столь ощутимой победой. Впечатление создавалось такое, будто при исчезновении
блока Абхота присутствовал весь мир; не было человека, кто не наблюдал бы
происходящего по телевидению. Мы не исключали мысли, что некоторые газеты
заподозрят нас в шарлатанстве (ведь если разобраться, это все же был трюк,
превосходно разрекламированный и мастерски проделанный), но ни одна газета такой
мысли не допускала. Если и поднимался против нас шум (а шум был, да еще какой),
то основу его составляли, наоборот, обвинения в чудовищной непрозорливости,
допустившей пробуждение этих "жутких сил" к жизни. Все в один голос твердили,
что "цаттогуаны" (за использование этого имени надо спросить с одного
американского специалиста по Лавкрафту) уничтожили тот блок, чтобы лишить нас
возможности проникнуть глубже в их тайны. Что вызывало всеобщий ужас, так это
мысль о том, что они с одинаковой легкостью могут так же поступить и с
современным городом. Спустя некоторое время страх возрос еще более. Ученые
выявили, что растительность вокруг площадки на целые мили покрыта толстым слоем
базальтовой пыли, что позволило им сделать правильный вывод: блок каким-то
образом оказался распылен. Решение загадки зашло в тупик. Конечно, блок можно
было распылить, применив для этой цели атомный бластер, но тогда высвободившаяся
энергия уничтожила бы всех, кто находился в подземном коридоре. Ученые не могли
взять в толк: как такое могло произойти, если температура в туннеле не поднялась
ни на один градус?
Гунар Фанген, Генеральный секретарь ООН, прислал нам письмо, в котором
интересовался, какие, по нашему мнению, меры могут быть применены против
паразитов. Не будет ли целесообразным, спрашивал он, разрушить Кадат до
основания атомными минами? Есть ли у нас соображения насчет того, какой вид
оружия окажется против них эффективным? Мы послали ответ с просьбой почтить нас
визитом, что он сделал по прошествии сорока восьми часов.
Тем временем у Компании скапливались свои проблемы. Широкая известность,
само собой, шла ей во благо. Однако в окружении сотен репортеров, чутко бдящих
снаружи, она находилась фактически на осадном положении, что отрицательно
сказывалось на делах. Нужно было срочно найти себе новое, более подходящее место
постоянного базирования. По этой причине я напрямую обратился к президенту
Соединенных Штатов Ллойду К. Мелвиллу с просьбой предоставить нам место, доступ
куда строго контролируется и где мы могли бы себя гарантировать от нежелательных
контактов. Президент отреагировал незамедлительно; уже через час мы были
поставлены в известность, что можем переместиться на территорию ракетной базы №
91 Вооруженных Сил США, расположенной в окрестностях Саратога Спрингс, штат НьюЙорк.
Туда мы перебрались на следующий день, семнадцатого октября.
В сравнении с прежним наше новое место пребывания имело множество
преимуществ. Мы по-прежнему располагали списком из двенадцати фамилий
проживающих в США ученых, которых мы со временем намеревались посвятить в свою
"тайну" (их имена указали в свое время Ремизов и Спенсфилд из Йельского
университета). Пятеро из них проживали в штате Нью-Йорк. Мы справились у
президента Мелвилла, не может ли он уведомить этих людей, чтобы они встретили
нас по прибытии на Базу-91. Этими людьми были Оливер Флеминг и Мерил Филипс,
сотрудники Колумбийской психологической лаборатории, Рассел Холкрофт из
университета Сиракуз, а также Эдвард Лиф и Виктор Эбнерт из Олбанского
исследовательского института.
В последний вечер нашего пребывания на территории Компании Флейшман
выступил с телеобращением (запись была сделана в одном из помещений Компании), в
котором вновь подчеркнул, что не верит, будто паразиты действительно настолько
сильны, что могут причинить человечеству ощутимый вред. Нашим делом было вселить
в людей уверенность, что этого им никогда не удастся.
Хотя сказать по правде, работа "на публику" казалась нам чем-то совершенно
второстепенным; фактически мы относились к ней как к обременительной
обязанности, не относящейся к делу. Мы стремились заняться настоящей работой:
приступить к обследованию собственных сил и сил, имеющихся в наличии у
паразитов.
Для перелета на Базу-91 Компания позаботилась предоставить нам скоростную
ракету, и мы были там уже через час. О нашем прибытии было в тот же день
объявлено по телевидению. В телепрограмме с объяснительной речью выступил сам
президент, мотивировав в ней свое решение дать нам допуск в расположение Базы91.
(База считалась самым засекреченным объектом на территории США; ходила
шутка, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем человеку пробраться
на территорию Базы-. Он заявил, что наша безопасность имеет значение для всего
человечества, и что любая попытка работников прессы проникнуть к нам будет
расцениваться как нарушение режима безопасности и незамедлительно повлечет
соответствующие меры. Это уладило, конечно, одну из самых больных наших проблем.
Теперь мы могли передвигаться без сопровождающего сверху эскорта из дюжины
вертолетов.
По комфортабельности Базу-91 едва ли можно было сравнить с директорским
городком Компании. Нас здесь разместили в сборно-разборном домике, сооруженном
за сутки до нашего прибытия. Домик немногим отличался от казарменного помещения
- правда, обставлен был сносно.
По прибытии на Базу нас ожидали пятеро человек: Флеминг, Филипс, Холкрофт,
Лиф и Эбнер. На вид никому из них не было сорока. Холкрофт мало чем напоминал
ученого - рост под два метра, розовые щеки и пронзительно синие глаза. Его вид
вызвал у меня некоторое недоверие. Остальные же сразу приглянулись мне
решительно всем: интеллигентные, сдержанные в манерах, с чувством юмора. Все
вместе мы сели пить чай с командиром базы и начальником охранной службы. Оба эти
человека показались мне типичными представителями военной касты: неглупы, но
мыслят вместе с тем с излишним буквализмом (начальник охранной службы, например,
спросил у меня, какие меры могут быть приняты против цаттогуанских шпионов). Я
решил приложить старания, чтобы они точно уяснили, против кого мы боремся:
против врага, который атакует не спереди или сзади, а уже находится внутри всех
нас. Лица службистов на какое-то время приняли озадаченное выражение, пока
генерал Уинслоу, командир базы, не произнес: "Я так понимаю, этих созданий можно
сравнить с бактериями, проникшими в кровь? " Я сказал, что такое сравнение в
самом деле допустимо, после чего определенно почувствовал, что офицерам как
будто полегчало от высказанной ими догадки (хотя начальник безопасности мыслил
теперь как какой-нибудь санитар-эпидемиолог).
После чая мы с пятерыми "новобранцами" направились обратно в домик. В
мозгу у начальника охраны я вычитал, что по его распоряжению в бетонный пол
нашего жилища вмонтировано несколько чувствительных микрофонов. Поэтому едва мы
разместились, как я, определив местонахождение подслушивающих устройств, их
уничтожил. Микрофоны, естественно, были вмурованы в бетон на глубине ладони, так
что практически вывести их из строя было невозможно, - разве что сверлить для
этой цели бетон. После целую неделю я неизменно ловил на себе при встрече
недоуменные взгляды начальника охранной службы.
Вечер мы провели, объясняя "новобранцам" создавшуюся ситуацию. Первонаперво
они получили от нас для чтения ксерокопии "Размышлений об истории".
Затем я вкратце поведал им собственную историю. Рассказ был записан на
магнитофон, чтобы потом, если у них все еще будут ко мне вопросы, можно было
прокрутить пленку еще раз.
Я привожу здесь фрагмент этой записи (в частности, последние пять минут ее
звучания), так как в нем ясно излагается суть стоявшей перед нами проблемы:
"...Так вот, мы чувствуем, что с этими созданиями способен бороться ум
человека, основательно поднаторевшего в феноменологии. Мы также подозреваем, что
главная их сила состоит, видимо, в способности дестабилизировать сознание
человека (я уже сознался, что разрушение блока Абхота было наших рук делом). Это
значит, нам необходимо выяснить, каким образом можно противодействовать им на
любом ментальном уровне.
Но это порождает и новую проблему, которую нам надлежит решить в
максимально быстрые сроки. Нам ничтожно мало известно о человеческой душе. Мы не
знаем, что происходит с человеком до рождения и после смерти. Нам не ясно
отношение человека к пространству и времени.
Великим и несбыточным идеалом романтиков девятнадцатого века был "человек,
подобный богам". Теперь мы знаем, что есть возможность действительно воплотить
эту мечту в реальность. Потенциальные силы человека настолько огромны, что
горизонты из границ начинают постепенно уходить из поля зрения. Быть подобным
богу - означает управлять обстоятельствами, а не быть их жертвой. Вместе с тем
надо отдавать себе отчет, что не может быть полного управления там, где есть
масштабные вопросы, остающиеся без ответа. Человек, идущий задрав голову к небу,
может легко угодить в вырытую на дороге яму. Пока нам не ясно, что составляет
основу нашего бытия, паразиты могут задумать эту основу атаковать и уничтожить
нас. Насколько я могу судить, они в этих вопросах несведущи так же, как и мы. Но
мы не можем успокаиваться, довольствуясь этим выводом. Нам необходимо проникнуть
в тайну смерти, пространства и времени. Это единственная гарантия того, что в
этом сражении нам удастся выйти победителями".
К моему удивлению (и удовольствию), Холкрофт на поверку оказался одним из
наилучших учеников, каких я когда-либо имел. Этот внешний облик младенческой
чистоты некоторым образом действительно соответствовал его натуре. Холкрофт рос
в сельской глубинке; воспитывался у теток, двух назамужних женщин, души не
чаявших в своем племяннике. Первые шаги в науке он стал делать, еще учась в
школе. Холкрофт был по природе щедр, нрав имел безмятежно веселый и ровный, а
благополучная обстановка, в которой прошло детство, позволила ему эти качества в
себе сохранить. Психолог-экспериментатор из Холкрофта был не блестящий: ему не
хватало той агрессивной напористости, что, как правило, формирует первоклассного
ученого. Но он обладал куда более важным свойством: в нем от природы была
заложена интуитивная способность чувствовать живую среду. Он был наделен тем
уникальным душевным радаром, который, очевидно, давал ему возможность безо
всякого труда проникать в суть явлений жизни.
Получается, Холкрофт уже некоторым образом предвосхищал то, о чем я
собирался ему рассказывать. Все сказанное для него мгновенно обретало смысл.
Прочие постигали это умом и переваривали медленно, как питон крысу, в сильном
напряжении рассудка. Холкрофт усваивал все инстинктивно.
Между прочим, на деле эта его особенность была гораздо важней, чем
кажется. Ведь мы сами - и я, и Райх, и Флейшман, и братья Грау, - тоже привыкли
использовать для исследования мира сознания интеллект, а это постоянно
оборачивалось лишней потерей времени. Представьте себе армию под командованием
генерала, который отказывается наступать до тех пор, пока все документы у него
не будут размножены в трех экземплярах, а в штабах проведены совещания по каждой
мелочи. Холкрофт был своего рода "медиум" (не в смысле общения с духами, хотя
эти понятия довольно близко перекликаются). Говоря о Холкрофте, я имею в виду не
способность к "потустороннему" общению, а инстинкт. В тот первый вечер мы уже
смогли "подключить" Холкрофта к нашему телепатическому кругу - его внутренний
слой сам собой настроился на ментальную частоту наших волн. И в нас пятерых
вспыхнула иная, новая надежда. Уж не этому ли человеку суждено погрузиться в те
глубины сознания, которых мы еще не достигли? Не сможет ли он подсказать, что
замышляют против нас паразиты?
Следующие два-три дня мы находились по большей части в домике, обучая
учеников всему тому, что успели постичь сами. В совершенстве владея телепатией,
делать это было легко. Однако вместе с тем мы усвоили, что не отнеслись с
должным вниманием к одной из наиважнейших проблем феноменологии. Если дать
человеку понять, что всю жизнь его представление о себе было ничтожно
заниженным, это откровение может вогнать его в такую же оторопелость, как если
вдруг взять и ни за что ни про что вручить ему миллион долларов. Или, допустим,
человеку, полностью потерявшему надежду удовлетворить любовное вожделение, дать
во владение гарем. Человеку вдруг открывается, что возвышенное поэтическое
вдохновение можно качать из себя струю за струей, как из помпы; что мощь чувства
на деле способна в нем доходить до белого каления. С внезапным изумлением
человек сознает, что в руках у него ключ к величию; что все люди, называемые
"великими", обладали лишь ничтожным проблеском тех сил, которыми он теперь
владеет в изобилии. Но человек этот всю жизнь был о себе весьма скромного
мнения. Удельный вес его старой сущности, нажитый за тридцать-сорок лет
привычного существования, довольно основателен, за одни сутки от него не
избавиться. В то же время и новая сущность в нем постепенно набирает
исключительную силу. Ум человека превращается в яблоко раздора двух разных его
сущностей, и вся эта неразбериха забирает огромное количество энергии.
Холкрофт, я сказал, учеником был отличным, но в остальных четверых
удельный вес нажитой сущности был очень велик. И ни у кого из них не возникло
чувства реальной опасности, осознания неотложности нашего дела. В конце концов,
если остальные выстояли против натиска паразитов, то что, мы слабее их, что ли?
Я не виню этих четверых. Такая реакция была почти неизбежна. Каждый
университет в той или иной мере переживает все ту же проблему: вновь поступившим
так нравится их новое студенческое житье-бытье, что им просто жаль тратить время
на серьезную работу.
Нам пятерым стоило ощутимых умственных усилий сдерживать Флеминга,
Филипса, Лифа и Эбнера, чтобы те не отвлекались и не шарахались мыслями куда
попало. За ними постоянно требовался глаз да глаз. Новые идеи действовали на
учеников словно крепкий хмельной напиток. Умы у них приходили в такое
возбуждение, что им хотелось шуметь и плескаться, как детям в реке. Вместо того
чтобы читать Гуссерля или Мерло Порти, они кидались умозреть картины детства или
интимные сцены. Эбнер, будучи любителем музыки, знал наизусть все оперы Вагнера,
и едва лишь оставался с собой наедине, как тотчас начинал мычать что-нибудь из
"Кольца Нибелунгов" и быстро уходил в восторженный транс. Филипс не чужд был
донжуанства и имел склонность "подогревать" себя воспоминаниями прошлых побед,
пока все вокруг не принималось вибрировать от сексуального возбуждения,
отвлекающе действуя на всех остальных. В защиту Филипса следует сказать, что для
него любовные аферы всегда были сопряжены с поиском чего-то такого, чего ему
никак не удавалось открыть. И вот теперь, обретя внезапно то, чего искал, он не
мог сдержать себя от постоянных экскурсов в прошлое.
На третий день пребывания на Базе-91 ко мне с разговором подошел Холкрофт.
Он сказал: "У меня такое ощущение, будто мы сами себя водим за нос". Смутно чтото
предчувствуя, я спросил, что он хочет этим сказать. "Даже не знаю, - ответил
он. - Но когда пытаюсь подстроиться под их волну (Холкрофт имел в виду
паразитов), возникает ощущение кипучей активности. Они что-то готовят".
Слышать такие обезоруживающие слова было просто страшно. Мы владели
великой тайной, предупредили мир. А вместе с тем, в основе пребывали в том же
неведении, что и раньше. Что это за существа? Откуда они взялись? Что является
их наиглавнейшей целью? Действительно ли они разумны, или так же бедны разумом,
как какие-нибудь черви в куске сыра?
Такие вопросы мы задавали себе довольно часто и выдвинули на этот счет ряд
версий. Разум олицетворяет стремление человека к эволюции. Ученый и философ
испытывают неутолимый голод по истине, поскольку устоявшиеся людские рамки
становятся им тесны. Может быть, эти создания являются разумными в том же
смысле, что и мы? В это трудно было поверить. Разве они, в таком случае, могли
быть нашими врагами? А впрочем, история учит, что разум - это не всегда благие
намерения. Ну да ладно, все равно - если они разумны, то тогда, может быть, нам
хотя бы удастся рассчитать их логику? Опять-таки, если они наделены разумом, то,
может, им уже ясно, что дело их проиграно?
Только проиграно ли?
Буквально следом за тем, как Холкрофт высказал мне свои подозрения, я
собрал всю нашу группу в полном составе. Было это после завтрака. Воздух обильно
сочился теплом; в нескольких сотен метров от нас занималась физ-подготовкой
группа летчиков в белых тренировочных куртках; слышно было, как покрикивает
сержант.
Я изложил суть своих опасений и высказал мнение, что нам, видимо, надо
попытаться выведать о паразитах какую-нибудь более подробную информацию.
Четверых своих учеников мы попросили действовать в телепатическом контакте с
нами. Операция предстояла рискованная, и мы нуждались в максимальной поддержке.
Примерно через полчаса прорезался голос Лифа; он сказал, что слышит нас
отчетливо. Остальные лишь тщетно расходовали силы в безуспешной попытке
установить контакт, так что мы в конце концов сказали им все бросить и отдыхать.
Они так и не узнали, для чего мы приказали им это сделать. Не умея еще толком
управлять собственными силами, в случае атаки паразитов они оказались бы в
опасности.
Мы опустили жалюзи, заперли двери и, сев друг возле друга, предельно
сосредоточились. Я так уже привык к этой процедуре, что проделывал ее почти
автоматически. Первый шаг в ней похож на процесс отхода ко сну: полное отрешение
от окружающего мира, когда словно отключаешься от собственного тела. По
прошествии нескольких секунд я уже стремительно ускользал в темные глубины
своего ума. Следующий шаг требовал некоторой сноровки: мне предстояло
освободиться от своей постоянной физической сущности. Та ее часть, что
составляет мне разум, должна была, сохраняя неусыпную бдительность, продолжать
движение вниз, в пространство снов и воспоминаний. Эту картину можно в какой-то
мере сравнить с теми моментами, когда человек, наблюдающий кошмарный сон,
пытается себе внушить: "Это всего лишь сон. Я сплю у себя в постели. Мне нужно
проснуться". Человеческое "я", озаренное светом сознания, присутствует при этом,
но, окруженное миром фантасмагорий, чувствует себя неуютно и растерянно. Вскоре
я обнаружил, что могу проникать еще глубже, чем пласт сновидений, сохраняя при
этом всю полноту рассудка (сложный трюк, поскольку люди используют тело как
своего рода отражатель сознания). Странный, безмолвный этот мир: напластование
снов глубинной части ума. Ощущение человека при этом сродни ощущениям пловца,
призрачно скользящего над самым дном моря. Для новичка эта фаза эксперимента
может оказаться наиболее опасной. Тело действует на ум подобно якорю. В одном из
своих стихотворения Йитс благодарит Бога за то, что имеет "body and his
stupidity" ("Тело и его тупость" (англ.)), которые спасают его от кошмаров. Тело
удерживает наши мысли словно тяжеленный балласт, не давая им перелетать с места
на место. Это отчасти напоминает положение, в котором оказывается человек,
попадая на Луну. Там он весит лишь несколько килограммов и, если пытается
передвигаться обычным шагом, то подлетает и проплывает по воздуху словно шар.
Также и мысли; освобождаясь от якоря тела, они обретают дьявольскую энергию. И
если мысли эти принадлежат человеку с дурной натурой, они немедленно обращаются
в ужасающих демонов. А если до человека не дойдет, что это его мысли, что в
отдельности от него они не существуют, то он может впасть в панику и наделать
дел еще в десять раз хуже. Он уподобится летчику, который, видя, что его самолет
стремительно уходит в пике, сам машинально толкает рычаг управления вперед.
Мягко снижаясь сквозь зыбкие видения и образы памяти, я старался сохранять
пассивность, игнорировать их. Если б я допустил ошибку и сконцентрировался на
одном из них, то тот, мгновенно разросшись, обратился бы в самостоятельную,
обособленную вселенную. Я, к примеру, раз неожиданно натолкнулся у себя в памяти
на запах трубочного табака "Джинджер Том", который курил в свое время мой дед.
Об этой детали я так давно уже не вспоминал, что невольно приостановился,
проникшись интересом. Тотчас же я разглядел в своем воспоминании и деда, и
полоску сада при его доме в Линкольншире. Оказалось, что я сам фактически стою в
том саду, а окружающая обстановка была воссоздана в таких мельчайших
подробностях, что при других обстоятельствах я бы, безусловно, поверил в
реальность происходящего. Решительно высвободившись, я отторг эту притянувшую
меня картину и секунду спустя уже вновь снижался в дышащую теплом темноту.
Эта темнота полна жизни и не является простым отражением телесной
бытийности. Это та жизнь, что, подобно электричеству, роится в эфире Вселенной.
Так, о нижних пластах можно говорить как о "детской" - очень яркое по окраске
чувство тепла и уюта безмятежной невинности; мир ребенка, не воплощенного в
телесность.
Под "детской" наличествует пустота, под стать пустоте межзвездного
пространства - своего рода "всеобщее отсутствие". Этот ареал особо страшен, в
нем можно легко потерять ориентир. Во время всех своих ранних экспериментов я
неизменно впадал на этом участке в сон и пробуждался лишь по прошествии многих
часов. На этом уровне пространства нет ничего, что могло бы ответным бликом
отразить чувство осознанного бытия, вообще наличие жизни как таковой. Поэтому
здесь единственного отвлечения достаточно, чтобы связующая нить осмысленности
была мгновенно утрачена.
Вот до такой лишь глубины я и мог погружаться, и то мне
...Закладка в соц.сетях
