Жанр: Научная фантастика
Необходимая осторожность
... и пусть идет во стан злых. Прости ему.
Господи, ибо он молод и неразумен. Запомни прегрешения его, чтобы он в
конце концов получил прощение. Карай меня, да, карай, ибо я оказался
дурным пастырем для него, но покарай и его тоже. Покарай и его. Господи.
Покарай и верни его в срок, Тебе ведомый, на путь спасения.
Он остановился и глубоко вздохнул. Он сознавал все свое благородство,
которое Дух Святой не может не оценить. Бэньяново бремя на плечах его
стало заметно легче, но не исчезло.
Он медленно поднялся с колен и остановился с унылым видом. В дальнейшие
свои обращения к Предвечному он ввел некоторый элемент беседы с самим
собой.
- Если воля Твоя в том, чтобы я унизился, да исполнится она. Но как мне
выплатить эти деньги, о Господи? Ведь Тебе ведомо, как обстоят дела. Если
б я смиренно попросил их... Если б Ты смягчил их сердца... Если б, скажем,
часть этой суммы обратил в закладную, первую закладную...
Суждения человека о ближних очень часто бывают необдуманны и
опрометчивы. М-р Майэм не был тем Чэдбэндом, которого с такой
беспощадностью изобразил Диккенс. Он верил искренне и серьезно. Он первый
отверг бы неограниченные права разума. Он не претендовал на большую
ученость. Только самые наивные члены братства воображали, будто он может
читать священное писание в греческом и древнееврейском оригиналах. Но, как
очень многие в этой маленькой общине, он обладал в избытке даром божиим.
Какое значение имеют разум и ученость для того, кто наделен этим
сокровищем? При его наличии вы можете кого угодно наставлять во всем, что
важно в этой жизни и в будущей. Такова была всегда сила веры - с тех самых
пор, как существует религия.
Дары божий так изобильны, наследие христианства так обширно и
многообразно, что в этой необозримой сокровищнице возвышающих душу, но
противоречивых суждений и преданий можно разыскать любой вид верования, за
исключением монизма и атеизма. Ортодоксальные и еретические взгляды в
равной мере представляют собой лишь отдельные образчики этого
ошеломляющего изобилия. Все официальные религии предпочитали, в интересах
самосохранения, не допускать слишком тесного знакомства верующих со
Священным Писанием. Но изобретение бумаги и печатного набора привело к
тому, что христианский мир был наводнен библиями, - и в результате
появились анабаптисты, общие баптисты, частные баптисты и огромное
множество других сектантских групп.
Между прочим, все изложенное вовсе не является рассуждением,
отвлеченными выкладками, "идеями" или чем-нибудь в этом роде. Мы не
нарушаем своих обязательств. Это только простое и ясное описание основных
процессов, совершавшихся в бедной, путаной, понурой, волосатой голове м-ра
Майэма. Он был верным сыном маленькой кэмдентаунской церкви и очень
ревностно выполнял указания насчет тщательнейшего изучения Библии. Смысл
этого изучения для группы верующих, к которой он принадлежал, сводился к
следующему: они искали в Писании таких абзацев или фраз, а нередко даже
обрывков фразы или поддающихся перетолкованию вставок, которые могли бы
служить подтверждением их собственному, уже твердо установившемуся образу
мыслей. Все это они отбирали, а остальное, непригодное для их целей
богатство оставляли без внимания. Они были слепы к нему. Библия кишит
всевозможными противоречиями, и хотя миллионы по обязанности читают и
перечитывают Писание чуть не каждый год, яркий свет их веры не позволяет
никому из них заметить ни одной несообразности.
М-р Майэм был до мозга костей приверженец учения библейских
христиан-тринитариев и нисколько не сомневался, что Дух Святой, без
видимых причин избрав его для вечного блаженства среди скопищ безнадежно
погибших, теперь с помощью Всемогущего Провидения вступил с ним в
назидательную борьбу вольного стиля - ради спасения его души. Светила
небесные, водоворот времен, сложные чудеса Непознанного были лишь
чрезвычайно внушительными, но сравнительно несущественными украшениями
ризы, облекающей того Господа, который подвергал м-ра Майэма столь
суровому испытанию в эту ночь. В этом великолепном матче не было ни грана
притворства. М-р Майэм боролся с Богом совершенно добросовестно и всерьез.
Когда он поднялся наверх, борьба его с Духом все еще продолжалась.
Жена кашлянула и проснулась.
- Как ты поздно, Абнер, - сказала она. - Что-нибудь случилось?
- Десница господня отяготела на мне, - ответил он. - Бог... я не могу
говорить об этом. Но великая тьма объяла душу мою.
Он молча скинул пиджак и жилет, надел длинную ночную рубашку из
серо-зеленой фланели, потом со всей возможной скромностью снял ботинки и
брюки. Это, между прочим, было самое откровенное дезабилье, в котором ей
когда-нибудь случалось видеть его, - он же ее и в таком не видел.
- Я согрешил. Я был самонадеян, и Господь покарал меня за гордость.
Этот Тьюлер...
Он остановился.
- Мне всегда казалось, что в нем есть что-то подлое. Молю Бога, чтобы
он дал мне сил когда-нибудь простить его.
Как страшно произносить такие слова!
И всю ночь м-р Майэм ворочался, метался и говорил во сне. Иногда он
молился. Он молился о том, чтоб Господь ниспослал ему смирение, смягчил
горечь чаши, которую ему предстояло испить, дал ему сил и помог вернуть
благоволение Свое. Иногда он как будто решал какие-то арифметические
задачи. Или же как будто обращался к Эдварду-Альберту в выражениях, хотя и
не нарушающих библейского стиля, но не слишком ласковых. Под утро он,
видимо, пришел к какому-то решению. Он заговорил, словно наяву.
- Я должен покориться судьбе, - очень громко произнес он и затих.
После этого он сейчас же крепко уснул и стал издавать сильный храп.
- Господь ниспосылает сон возлюбленным чадам своим, - прошептала
преданная супруга.
Она наблюдала все эти тревожные симптомы с сочувствием и вниманием.
Видимо, ему пришлось выдержать сильную борьбу, из которой он вышел
победителем. Она подавила приступ кашля, чтоб не разбудить его. Потом тоже
погрузилась в сон.
Вот какой глубокий душевный конфликт пришлось пережить м-ру Майэму
из-за того, что двое непосвященных сошлись в так называемом Реформ-клубе,
и раскинули сети на его дороге, и злоумыслили против него, и, ничего не
понимая в этом деле, обозвали его "Чэдбэндом". Разве Чэдбэнду, этому
сознательному лицемеру, была бы доступна суровая самоотверженность, с
которой м-р Майэм принялся теперь снова приводить в порядок дела
Эдварда-Альберта? Это противоречит версии о Чэдбэнде. И разве жалкий
эгоист Чэдбэнд обнаружил бы столько негодования по поводу предполагаемой
низости поступков Эдварда-Альберта? Гнев м-ра Майэма не был гневом
Чэдбэнда или Чэдбэнда-Сквирса: негодование и гнев его были негодованием и
гневом Давида, царя Израильского, - в более скромной обстановке, конечно.
Единственные слова, которые мне приходят в голову, чтобы покончить с
этим эпизодом (хотя точный смысл их мне не совсем ясен):
- Чэдбэнд! Вот уж действительно!
И на этом поставим точку.
Без всякого сомнения, м-р Майэм был из того самого теста, из которого
делаются святые. Наше повествование должно быть прежде всего правдивым, и
это правда - как о м-ре Майэме, так и о святых.
10. ВЕРА И НАДЕЖДА
И вот в конце концов Эдвард-Альберт Тьюлер предстал перед Джимом
Уиттэкером. Его провели по длинным переходам, заставленным блестящими,
сверкающими стеклянными и фарфоровыми предметами, в большую светлую
контору, где м-р Джеме Уиттэкер диктовал письма молодой золотоволосой
стенографистке.
- Вот и Тьюлер, - сказал он, обернувшись на мгновение. - Рад тебя
видеть, мой мальчик. Садись вон там, на диван. Через две минутки я покончу
с письмами, и мы поговорим.
Мечты о роли исчезнувшего наследника, потерянного сына или сводного
брата безвозвратно исчезли. Эдвард-Альберт вновь занял свое место в
феодальной системе. Он четыре дня готовился к этой встрече, главным
образом в Публичной библиотеке, с помощью библиотекаря, и его размышления
и исследования не остались бесплодными.
- Пока все, мисс Скорсби, - сказал м-р Уиттэкер и быстро повернулся в
кресле, в то время как золотоволосая секретарша стала собирать свои
блокноты и карандаши.
Эдвард-Альберт никогда не видел вращающегося кресла.
- Дайте поглядеть на вас, молодой человек. Покажите, какие у вас руки.
Эдвард-Альберт поколебался, но, уступая настоянию, вытянул руки вперед.
- Совсем не похожи на отцовские. У него были шире. Ты случайно не
чертишь, не рисуешь?
- Нет, сэр, - ответил Эдвард-Альберт.
- Хм-м. Не занимаешься резьбой или лепкой?
- Нет, сэр, ничего такого я не умею.
- Можешь опустить. Хм-м... Значит, в этом отношении вы не в отца. Жаль.
Что же мне с вами делать, мистер Эдвард-Альберт Тьюлер? Даже не придумаю.
Старый Майэм взорвался, как пороховой склад. Он, видимо, не слишком тебе
симпатизирует. Чем-то ты его очень донял...
- Я вовсе не хотел обидеть мистера Майэма, сэр, вовсе не хотел. Он
добрый. Он в самом деле добрый. Но мне казалось, что я имею право вас
повидать. После того как вы прислали этот венок и вообще. Но он узкий
человек, сэр. Вот в чем дело. Он забрал себе в голову, что вы дурной
христианин и что знакомство с вами принесет мне один только вред. Так что
уж он во все тяжкие пускался, только бы помешать мне увидеть вас. Как он
только меня не обзывал, сэр, просто сказать страшно. И змеей, сэр, и
ехидной. Говорил, что на мою голову должны посыпаться угли драконовы. Что
это такое, угли драконовы, сэр? Объявил мне бойкот в школе. Никто из
мальчиков не должен заговаривать со мной и отвечать мне. Видеть тебя не
могу, говорит. Ты, говорит, семя дьявола. Запретил мне ходить на уроки, и
мне пришлось просиживать целый день в Публичной библиотеке. Это
несправедливо, сэр, несправедливо. Я вовсе не хотел обижать его.
Он сидел на диване, наклонившись вперед и положив руки на колени, -
невзрачное, тщедушное существо, заморыш и недоучка, изо всех сил
старающийся не погибнуть и как-нибудь найти свое место в жизни, о которой
он, в сущности, знал лишь одно: необходима осторожность. Он больше
чувствовал, чем понимал, какого рода феодальная связь вынуждает м-ра
Джемса Уиттэкера позаботиться о нем.
- Значит, он запретил тебе иметь дело со мной?
- Откуда же мне было знать, сэр, что он так рассердится из-за этого?
- А до того, как он узнал об этом, он обращался с тобой хорошо?
- Он был строг, сэр. Но он вообще строгий. Такой уж это человек, сэр.
Он терпеть не может непослушания.
- Точь-в-точь, как его хозяин, - заметил Джим Уиттэкер, но, к счастью,
это кощунство было недоступно пониманию его собеседника. - А потом ты стал
аспидом и прочее и прочее?
- Да, сэр.
- А что это за драконовы угли, о которых ты говорил? - спросил Джим
Уиттэкер. - Я что-то никогда не слыхал о них.
- Я сам не знаю как следует, что это такое, сэр, но уж, наверно,
что-нибудь очень плохое, сэр, раз он выискал их в Библии. Они сыплются
человеку на голову, сэр, понимаете?
- Значит, это когда попадешь в ад?
- По-моему, раньше, сэр. Я думал, вы знаете, сэр.
- Нет. Надо будет посмотреть это место. Так, значит, ты не принадлежишь
к числу верующих, Джо... то есть Эдвард. Рано же ты начал сомневаться.
- Нет, нет, сэр! - воскликнул Эдвард-Альберт в страшной тревоге. - Не
думайте, так. Я надеюсь, что тоже спасусь. Я верю, что мой Искупитель жив.
Только мне кажется, сэр, что верующий человек вовсе не должен быть
упрямым. Вот этим-то я, как видно, и обидел м-ра Майэма.
- Это интересно. Расскажи мне подробней про свою веру... Если тебе это
не неприятно.
Эдвард-Альберт напряг все свои умственные способности.
- Христианская вера, сэр. Всякий англичанин знает, что это такое.
Христос умер ради меня и так далее. Я думаю, он знал, что делал. Он пролил
свою драгоценную кровь за нас, и я, конечно, искренне благодарен, сэр. Это
в символе веры, сэр. Чего же тут выходить из себя и грубо обращаться с
людьми, ругать их нехорошими словами из Библии и обходиться с ними так,
словно это какие-то обманщики...
- Но ты ведь не думаешь, что все спасутся? Это, знаешь ли, была бы
большая ересь, Тьюлер. Я забыл, какая... Перфекционизм или что-то в этом
роде... Но безусловно - ересь.
- Совсем не думаю, сэр. Я слишком мало знаю. Я только считаю, что если
Христос умер, чтобы спасти нас, грешников, он не стал бы потом сам
поднимать шум и лишать большинство из нас спасения. Так мне кажется, сэр.
А вы как думаете, сэр? Если человек искренне раскаивается и верит?
- А ты веришь?
- Конечно, сэр. Не подумайте, сэр. Я молюсь каждый день и надеюсь
получить прощение. Я всеми силами стараюсь быть хорошим. Я никогда в жизни
не насмешничал. Никогда не сквернословил. Никогда. Слышал, как другие это
делают, но чтобы сам - никогда! Нет, сэр.
- И чем меньше говорить об этом, тем лучше. Верно?
- Да, сэр!
Он произнес это с таким жаром и таким очевидным облегчением, что Джиму
Уиттэкеру стало ясно: святой Инквизиции здесь делать нечего.
- Ну, перейдем к делу. У нас тут было нечто вроде дискуссии с твоим
почтенным опекуном. Он по-прежнему... - Уиттэкер подобрал единственное
подходящее выражение, - он в гневе на тебя. В страшном гневе.
Эдвард-Альберт выразил на своем лице подобающее обстоятельствам
огорчение.
- Он объявил, что желает, чтобы ты оставил его... аристократическое
заведение и нашел себе другое местожительство.
- Но где же мне жить?
- Я думаю, это можно будет устроить. Дело в том, что у тебя будут
некоторые средства.
- Как? Мои собственные? И я смогу их тратить?
- Мы думаем, что их можно будет тебе доверить. Но ты должен быть
осторожным.
- Осторожность необходима.
- Да, это - основное правило. Видишь ли, твоя мать оставила тебе
некоторое состояние - на текущем счету в сберегательной кассе и в виде
разных вложений. Сумма небольшая, но вполне достаточная для твоего
существования. А мистер Майэм от твоего имени вложил почти все в свою
школу. И мы теперь с ним договорились, что это будет оформлено в виде
первой закладной на его собственность с приемлемым для обоих вас порядком
выплаты...
- Я не очень хорошо знаю, что это такое - закладная, - заметил
Эдвард-Альберт.
- Тебе и незачем знать. В конторе Хупера обо всем позаботятся. Ты -
кредитор по закладной, а Майэм - твой должник. Это очень просто. Он
закладывает тебе свою школу. Понимаешь? Закладывает. И в общем ты будешь
получать что-то около двух с половиной гиней в неделю, из которых примерно
пять шиллингов пойдут на восстановление основного капитала - тебе придется
их откладывать, или контора Хупера может это делать за тебя; а на
остальные ты будешь жить и, мне кажется, вполне можешь дотянуть, пока не
станешь сам зарабатывать на жизнь. Таковы перспективы. Следующий вопрос
заключается в том, куда ты хочешь поступить. В зависимости от этого и
решим, где тебе жить, и все прочее. Как ты об этом мыслишь, Тьюлер?
- Что же, сэр. Я, можно сказать, наводил справки. Есть такой милый
молодой джентльмен; он служит библиотекарем в Публичной библиотеке. Вот он
мне помог разобраться. Не стану скрывать от вас, сэр, я не очень
образован... Пока...
- Ничего, Эдвард, не падай духом.
- Я немного знаком с французским языком и со Священным Писанием, но
все-таки, сэр, мистер Майэм меня не многому научил.
М-р Уиттэкер одобрительно кивнул.
- Например, хорошо бы стать банковским служащим. Очень почтенное
занятие. Тут и неприсутственные дни. Тут и продвижение по службе. Тут и
пенсия. Чувствуешь почву под ногами. Но я недостаточно образован, чтобы
стать банковским служащим. Даже если я поступлю в настоящий колледж и буду
очень стараться, сомневаюсь, чтобы я успел подготовиться... Потом есть
низшие государственные служащие. Там тоже твердое положение. Можно выйти
на пенсию, если я буду стараться. Мне только тринадцать лет. Если я начну
учиться как следует, чтобы добиться этого... Можно еще попытаться держать
экзамен на аттестат зрелости. Это трудно. Но тот джентльмен в библиотеке
говорит, что стоит постараться. Там всякие перспективы...
Джим Уиттэкер не мешал Эдварду-Альберту развивать свои скромные, но
низменные планы. Ему пришло в голову, что за свою жизнь Эдвард-Альберт,
наверно, очень многими будет презираем и ненавидим, так что нет оснований
ненавидеть этого противного, жалкого звереныша уже сейчас. Все в свое
время. Фирма всегда платила старику Тьюлеру меньше, чем он стоил, и теперь
она должна возместить ущерб, оказав поддержку сыну - независимо от того,
какие чувства он ей внушает.
И ущерб был возмещен. Фирма удовлетворила страстное желание
Эдварда-Альберта вступить на путь разнообразного умственного
усовершенствования, предлагаемого в Кентиштаунском Имперском Колледже
Коммерческих Наук, и постаралась обеспечить ему стол и кров соответственно
его положению.
11. ПАНСИОН ДУБЕР
Уладить этот последний вопрос было поручено тридцатидвухлетнему
конторщику фирмы Маттерлоку-младшему. Он получил указание подыскать
пансион, где мальчику было бы обеспечено постоянное общество и возможность
назидательной беседы. Оказалось, что в Кентиштауне такое заведение найти
нелегко. Попадались все больше меблированные комнаты. Но к югу и к востоку
от этого района Маттерлок нашел очень много пансионов, самых разнообразных
по условиям, распорядку, обстановке и населению. Лондон был средоточием
огромного количества учащихся всех разновидностей и оттенков, и для каждой
разновидности и оттенка там имелись свои специально приспособленные
пансионы; Это был целый музей национальностей, пестрый калейдоскоп
разрозненных образчиков самых различных общественных слоев. Главная
трудность заключалась в том, чтобы отыскать такой пансион, который был бы
просто пансионом.
Маттерлоку-младшему не показалось странным, что в этой огромной чаще
домов и квартир нет ни одного помещения, которое было бы построено с тем,
чтобы разместить в своих стенах меблированные комнаты или пансион. Каждое
было рассчитано на то, чтобы служить приютом воображаемой, в
действительности совершенно невозможной семье со значительными средствами
и нездоровыми привычками, с низкооплачиваемой жалкой прислугой, затиснутой
на чердак или в подвал; в каждом имелась столовая, зала, гостиная и так
далее. Тогдашние домовладельцы, архитекторы и строители, видимо, и
представить себе не могли чего-либо иного. Но даже десять процентов этих
идиллических семейных резиденций никогда не использовались по назначению,
поскольку такая семья в Англии уже сходила со сцены; большинство же их
было с самого начала разделено на "этажи", и почти все, даже сохранившие
свое семейное назначение, обставлены выцветшей и неудобной подержанной
мебелью. Обнаруживая полное отсутствие воображения, Англия XIX столетия
согласовывала свой образ жизни и свои представления о будущем с отжившим
общественным идеалом.
Теккерей навеки мумифицировал эту своеобразную фазу нашего упадочного и
перестроенного на коммерческий лад феодализма, дав тем самым ценный
материал изучающим историю нравов. Но нас интересует исключительно
Эдвард-Альберт, и теперь, когда Лондон и большая часть наших крупных
городов превращены в развалины, нам незачем гадать о том, в какой мере
Англия способна проявить дух творчества и созидания, в какой - останется
консервативной, лишенной всякого воображения наседкой и в какой - осуждена
на хаотический, бессмысленный и безобразный распад...
Пансион м-сс Дубер, которому в конце концов Маттерлок решил вверить
Эдварда-Альберта, выходил довольно красивым фасадом на Бендль-стрит,
немного южней Юстон-роуд. Вдоль всего карниза тянулось выведенное крупными
буквами официальное название "Скартмор-хауз". Маттерлок осмотрел помещение
и заранее договорился обо всем необходимом. Потом он забрал из школы
Эдварда-Альберта, с жестяной коробкой, крикетной битой, пальто,
из-которого тот вырос, и новым чемоданом, и в надежной, солидной пролетке
перевез на новое местожительство.
- Я думаю, тебе там понравится, - говорил он, пока они ехали. -
Хозяйка, миссис Дубер, видно по всему, добрая душа. Она познакомит тебя со
всеми, и ты скоро привыкнешь. Будешь как дома. Если возникнут какие-нибудь
затруднения, - ты знаешь мой адрес. Деньги тебе будет посылать каждую
субботу контора Хупера, и ты сейчас же плати по счету. Остатка должно тебе
хватать на одежду, на плату за учение и на текущие расходы. Будь осторожен
в тратах, и ты сумеешь сводить концы с концами. Необходима осторожность.
В ответ на эту знакомую фразу Эдвард-Альберт издал неопределенный звук,
выражающий понимание.
- Надо тебе сшить костюм по твоей мерке. А то в этих одежках, которые
Майэм покупает по дешевке в магазине готового платья, ты кажешься еще
хуже, чем есть. Миссис Дубер или кто-нибудь там укажет тебе какого-нибудь
портного по соседству. Есть такие портные, которые шьют на заказ; Этот
костюм тебе узок в плечах, и рукава коротки, так что руки вылезают. Руки у
тебя не бог весть какой красоты, Тьюлер... Ну, приехали.
Им открыла м-сс Дубер. Она сияла, изо всех сил стараясь показать, что
она и в самом деле добрая душа. За ней выпорхнула услужливая горничная,
вызванная, чтобы взять багаж.
"Вестибюль" Скартмор-хауза - то есть передняя - говорил о том, что
заведение м-сс Дубер укомплектовано полностью и притом разнообразной
публикой; Здесь стоял какой-то неопределенный, но сытный запах. Линолеум
на полу и обои под мрамор на стенах были приятного светло-коричневого
тона. Цвет и запах сливались в нечто единое. Коллекция верхнего платья и
головных уборов занимала длинный ряд крючков над столь же длинным рядом
зонтов и тростей. Тут же засиженное мухами зеркало с высоким
подзеркальником и полки с отделениями для писем и газет.
Большую часть этого приятного фона закрывала собой фигура гостеприимной
м-сс Дубер.
- А, это и есть наш юный джентльмен? - сказала она. - Студент. Мы
сделаем все, чтобы вам было удобно. Вы будете не один, здесь есть еще
студенты. Мистер Франкинсенз учится в университетском колледже. Такой
умный молодой человек. Высшие награды! Потом замечательный преподаватель
ораторского искусства, мистер Харольд Тэмп, и его супруга. Потом один
молодой человек из Индии...
И, наклонившись к Маттерлоку, конфиденциально шепнула:
- Сын раджи. Прекрасно говорит по-английски.
Затем в сторону, служанке:
- Тринадцатый номер. Если тяжело, не берите все сразу... Ну, так
попросите Гоупи помочь вам. Что же вы стали?
И, приняв любезный вид, тотчас же опять повернулась к прибывшим.
Ее слова смутно доходили до сознания Эдварда-Альберта. Он изо всех сил
старался держать свои руки так, чтобы они ушли подальше в рукава; кроме
того, он уже приобрел привычку слушать невнимательно, которая так и
осталась у него на всю жизнь.
- У нас тут все молодежь, - говорила м-сс Дубер. - Есть только один
действительно старый господин - но очаровательный. Такой прекрасный
рассказчик!
Эдвард-Альберт почувствовал руку Маттерлока у себя на плече.
- Тебе будет хорошо. Сперва покажется немного не по себе в новой
обстановке, но скоро привыкнешь.
- Бельгийцы. Семья беженцев из Антверпена. Так что если вы пожелаете
учиться французскому языку...
- Ну, пока прощай и желаю успеха, Тьюлер.
Маттерлок пожал ему руку и ушел.
Эдвард-Альберт почувствовал отчаянное желание крикнуть: "Не уходите!" -
и кинуться к своему покровителю, прежде чем за ним закроется дверь.
И вот он один на один с м-сс Дубер. К ее вкрадчивому обращению
примешался теперь оттенок хозяйской властности.
- Я покажу вам наши общие комнаты и познакомлю вас с некоторыми нашими
правилами и требованиями: вы ведь понимаете, что без правил и требований
нельзя. А потом отведу вас наверх, в вашу комнату. Милая, тихая
комнатка...
И пояснила:
- На верхнем этаже. Номер тринадцать. Я думаю, для вас это не имеет
значения? Я все собиралась дать ей номер 12-а, да так и не удосужилась.
Надеюсь, вам у нас понравится. Мы тут все так дружно живем, как одна
большая семья. Повесьте шляпу и пальто на этот крючок...
Таким-то образом Эдвард-Альберт вступил в новую фазу своего
существования и потихоньку приспособился к новой, более широкой среде.
Завтракали от половины восьмого до половины десятого. Затем
предполагалось, что вы уходите и возвращаетесь к шести-семи. Но у камина в
гостиной спал какой-то старый джентльмен. Он просыпался, глядел вокруг,
что-то мычал и снова погружался в сон. Обедали от половины восьмого до
половины десятого. Столовая была просторной темной комнатой с затененными
газовыми лампами, большим буфетом и лифтом для подачи кушаний, который
поднимался с треском и грохотом. Небольшим переходом она соединялась с
маленькой гостиной. На втором этаже была большая гостиная с двумя
каминами, в свое время переделанная из двух смежных комнат; там стояли
мягкие кресла в уголках, которым придавали уют книга, вязанье, шаль или
другой подобный предмет; был также отдельный уголок для игр, где стояли
два ломберных столика, один шахматный и тут же большой диван.
Наконец Эдвард-Альб
...Закладка в соц.сетях
