Жанр: Научная фантастика
Необходимая осторожность
...ь. Теперь,
когда его нет, ты будешь моим Воробышком.
Сперва она думала совсем не расставаться с трауром, подобно обожаемой
королеве Виктории, но потом кто-то заметил ей, что это может произвести
мрачное впечатление на юную душу Эдварда-Альберта. И она уступила,
ограничившись на те недолгие годы, которые ей еще оставалось прожить,
черным, белым и розовато-лиловым.
2. МИССИС ХЭМБЛЭЙ ИЗУМЛЯЕТСЯ
Итак, Эдвард-Альберт Тьюлер начал свое земное странствие - с весом,
несколько превышающим норму, и с серебряной кружкой у рта - в столь
благоприятный момент, что, когда разразилась мировая война 1914-1918
годов, ему не хватало четырех лет, чтобы принять в ней активное участие.
Мало кто из нас мог мечтать о столь счастливом начале. Однако он был лишен
отцовского руководства, а в 1914 году мать его тоже перешла в лучший мир,
где нет необходимости страховаться, где все наши милые улетевшие Воробышки
ждут нашего прибытия, а что касается усталых, - усталые обретают покой.
Я плохо исполнил свои обязанности повествователя, если не дал
почувствовать, что единственный недостаток этой нежнейшей и лучшей из
матерей - если у нее вообще были недостатки - заключался в некоторой
преувеличенной заботливости и связанной с этим свойством неизбежной
мнительности. Я не стану касаться вопроса, были ли эти черты врожденными
или навязанными ей поколением, к которому она принадлежала, так как это
явилось бы нарушением обязательства, которое я ваял на себя в предисловии.
За себя она ничуть не боялась, но ее материнский защитный инстинкт
простирался на всех и на все, с ней связанное. И он концентрировался
вокруг юного Эдварда-Альберта, всегдашнего средоточия ее мыслей, мечтаний,
планов и разговоров. Не надо думать, что она была несчастна. Жизнь ее
наполняло напряженное, беспокойное счастье. Каждую минуту какая-нибудь
новая опасность волновала ее.
Надо было ограждать свое сокровище от всякого вреда. Охранять его и
учить уклоняться от всевозможных опасностей. Оберегание его составляло
единственную тему ее бесед. Она радовалась всякой новой беде, грозившей ее
кумиру, так как нуждалась в поводе для новых мер предосторожности. Она
спрашивала совета у самых необщительных собеседников и, замирая, ждала, в
то время как они изо всех сил стремились уложить свой ответ в узкие рамки
приличий, еще господствовавших в начале царствования короля Эдуарда.
Подлинные свои соображения относительно того, как надо поступать с
Эдвардом-Альбертом, они ворчали себе под нос, когда она уже не могла их
услышать. Но один старый грубиян заявил:
- Пускай его разок переедут. Пускай. Бьюсь об заклад, он не захочет
повторения. И это послужит ему уроком.
Конечно, говоривший не мог знать, как погиб дорогой Ричард. Но все же
это было бессердечно.
Она превратила свою заботливость в повод для беспощадного преследования
учителей, врачей, священников.
- Ничто вредное не коснется его, - говорила она. - Только скажите
мне...
Почтенные проповедники прятались в ризницу и потихоньку выглядывали
оттуда, дожидаясь ее ухода; специалисты по гигиене, прочитав в высшей
степени поучительную лекцию и осторожно коснувшись наиболее щекотливых
пунктов, не брезговали самыми неподобающими и антисанитарными путями к
выходу, чтобы ускользнуть от настойчивых домогательств вдовы. Она была
подписчицей целого ряда журналов, в которых "Тетя Джен" и "Мудрая Доротея"
давали советы и отвечали на вопросы читателей - при условии вложения
купонов. Она запрашивала все сведения, какие только поддавались
опубликованию в печати, и вновь и вновь получала их.
Но есть немало тайн и опасностей, связанных с воспитанием единственного
ребенка мужского пола, которые не могут быть освещены публично, в печати,
и тут м-сс Тьюлер извлекала пользу из интимных, конфузных, но чрезвычайно
интересных разговоров с разными людьми, обладавшими богатым" запасом
предрассудков и неточных, но волнующих сведений; эти люди беседовали с ней
вполголоса, обиняками, намеками и жестами, причем разговор доставлял
очевидное удовольствие обоим участникам. Была, например, некая м-сс
Хэмблэй, имевшая доступ на вечерние беседы баптистов. Она приходила к м-сс
Тьюлер пить чай или принимала ее у себя, в своей скромной, но тесно
заставленной мебелью квартире. На беседах она говорила мало, но слушала с
сочувственным вниманием и была очень полезна, так как приносила кое-какие
лакомства и поджаривала гренки с маслом.
Эти беседы стали приобретать в жизни м-сс Тьюлер все большее значение.
Теперь, когда уже не было Воробышка, с которым она могла бы делиться по
вечерам своими тревогами, она более решительно примкнула к маленькой
сплоченной общине баптистов. Там она могла говорить о своей преданности
Ненаглядному и о своих недомоганиях, встречая сочувственный отклик. И
главное - там бывала м-сс Хэмблэй.
М-сс Хэмблэй всегда была превосходной женщиной, и все, что ее окружало,
было превосходно и обладало крупными масштабами, особенно вещи; только
квартира у нее была маленькая да голос еле слышный - по большей части это
был шепот и невнятный хрип, на помощь которому приходила мимика. Но мимика
ее не отличалась разнообразием: она сводилась к выражению изумления перед
собственными высказываниями.
М-сс Хэмблэй окончила деревенскую школу в состоянии простодушной
невинности и поступила младшей горничной к мисс Путер-Бэйтон, которая жила
тогда на содержании в доме шестого герцога Доуса, пользовавшегося
скандальной славой. Предполагалось, что у мисс Путер-Бэйтон где-то есть
муж и что отношения ее с герцогом - платонические. Но когда новая
горничная спрашивала, что значит "платонический", она получала несколько
насмешливые и сбивающие с толку ответы. В конце концов она пришла в
изумление, и с тех пор широко раскрытые глаза и затаенное дыхание стали
постоянной ее реакцией на все жизненные явления. Судьба решила, что она
должна увидеть всю непристойную изнанку того, что принято было называть
Fin de Siecle [конец века (франц.)]. Это было молодое, простодушное,
довольно хорошенькое, покорное существо - и с ней случались всякие
происшествия. Она никогда особенно не смущалась. Ни от чего не плакала;
ничто не вызывало у нее смеха. Судьба играла ею, и она изумлялась.
- Чего только не проделывают! - говорила она.
Чего только не проделывали с ней!
Это нехорошо, она знала, но, видно, на свете ничего хорошего и не
бывает. Вокруг каждый лгал о своих поступках, приукрашивая или искажая
истину, как ему вздумается. Благодаря этому у нее возникло влечение к
условной благопристойности. Управляющий герцога влюбился в ее широко
открытые, доверчивые глаза и неожиданно женился на ней. Это было как будто
излишним после всего, что с ней произошло, но у него была своя цель.
- Мы будем держать отель в Корнуэлле для герцога и его друзей, -
объяснил он, - и дела у нас пойдут на славу.
Таким путем она получила богатый ассортимент солидной мебели, остатки
которой еще сохранились у нее. Кроме картин. От этого хлама она
отделалась. Славное время скоро кончилось. Муж изменился к ней. В Лондоне
произошел большой скандал с Fin de Siecle'м, и он стал дурно к ней
относиться. Однажды он заявил ей, что она невыносимо растолстела и что
лучше заниматься любовью с коровой, чем с ней.
- Я стараюсь как могу, - ответила она. - Если ты мне скажешь, что я
должна делать...
Потом весь Fin de Siecle снялся с места и, словно стая скворцов, улетел
за границу.
- Веди дело сама, дорогая, пока все не уляжется и я не вернусь. И,
главное, откладывай для меня деньги, - сказал муж.
И она, по-прежнему изумляясь, осталась без всяких средств в большом
мрачном отеле, который приобрел после этих событий такую сомнительную
репутацию, что все боялись подходить к нему. Она выпуталась как сумела и
переехала в Лондон; произведения искусства она продала тайным скупщикам и
частным коллекционерам, а сама, удовлетворяя свою давнишнюю затаенную
склонность к приличию и добродетели, вступила в небольшую баптистскую
общину на Кэмден-хилле, принадлежащую частным баптистам. Она не любила
курильщиков, ненавидела пьющих и среди баптистов чувствовала себя как рыба
в воде. Она старалась похудеть, воздерживалась почти от всякой пищи, кроме
кексов и гренков в масле за чаем да легкой закуски между завтраком, обедом
и ужином. Но с каждым днем она все больше толстела и все тяжелей дышала, и
слегка озадаченное выражение ее лица еще усилилось. Как вы сами понимаете,
она испытывала огромную потребность делиться с кем-нибудь фантастическим
запасом непристойных наблюдений, которые ей довелось накопить за свою
жизнь. И нетрудно представить себе, какой находкой она была для м-сс
Тьюлер и какой находкой м-сс Тьюлер была для нее.
Но при всем том, если бы у нее не было этой манеры затихать под конец
фразы так, что только губы шевелились, а голоса не было слышно, и при этом
фиксировать собеседника невинным, серьезным, вопрошающим взглядом своих
голубых глаз, у м-се Тьюлер в голове было бы ясней.
- Иногда я не могу взять в толк, где у нее начало, где конец, -
жаловалась м-сс Тьюлер; впрочем, в действительности от нее ускользал
именно конец. Ей хотелось узнать ради своего Ненаглядного, в чем
заключаются страшные опасности, подстерегающие беззащитного юношу,
высмотреть это в широко раскрытых глазах под приподнятыми бровями. Она
жаждала подробностей, а слышала следующее:
- Я иногда думаю, что не было бы хороших, так не было бы и плохих.
Потому что в конце концов понимаете...
- Сами-то они не так уж много могут сделать...
- Знаете, милая, мы ведь не спруты, у которых кругом только руки да
ноги...
- Герцог часто шутил: "Весь мир - театр..."
М-сс Тьюлер пошла в Публичную библиотеку и с помощью библиотекаря
отыскала у Бартлетта в "Распространенных цитатах":
Весь мир - театр,
И люди лишь актеры на подмостках.
В свой срок выходят и опять сойдут,
По нескольку ролей играя в пьесе,
Где действия - семь возрастов...
[Шекспир. Как вам это понравится. Действие 2-е, сцена 7-я]
Что же из этого следует? Ничего не поймешь.
- Им бы только выкинуть что-нибудь такое особенное. А какое это имело
бы значение - хоть на голове ходи! - если бы порядочные люди не поднимали
такой шум. Я никогда не находила ничего необыкновенного...
- Но порядочные люди говорят: "Это грех", - вот что ужасно...
- Да что грех?
- Делать такие вещи. И вот порядочные люди издают законы, которые их
запрещают, и это придает им, так сказать, вес, как будто они и в самом
деле имеют какое-то значение! Какая беда, например, в том...
Опять проглотила конец.
- Людям нравится нарушать закон просто для того, чтобы показать, что он
не для них писан. Не трогали бы их, так они бы покуролесили, покуролесили
да и забыли об этом. С кем не бывает!
- Но ведь это в самом деле грех! - восклицала м-сс Тьюлер. - Мне
кажется, это ужасно. И безнравственно.
- Может быть, вы и правы. Говорят: первородный грех. А по-моему,
правильнее сказать: природный грех. Ведь если, например...
- Но кто-то ведь учит их этим ужасным вещам!
- Да ведь они встречаются. Или сидят одни. Скучают. И не успеешь
оглянуться, оказывается...
- Но если держать своего мальчика подальше от скверных мальчишек и
девчонок, следить за тем, что он читает, никогда не оставлять его одного,
пока он крепко не заснет...
- А сны? - возражала мудрая женщина. - А всякие фантазии, которые
приходят неизвестно откуда? Вы, верно, забыли о своих детских снах и
фантазиях. Про них всегда забывают. В том-то и беда. А я не забыла.
Например, задолго до того, как поступить на службу, я часто спала с
помощником нашего священника, со своим старшим братом и с одним мальчиком,
которого видела раз во время купания...
- Что вы, дорогая миссис Хэмблэй!
- Ну да - во сне. Неужели вы о себе ничего такого не помните? Я вот...
Тут голос падал.
- Я часто воображала, что я...
М-сс Тьюлер больше ничего не могла разобрать.
- Нет, нет! - восклицала она. - Мой мальчик не такой. Мой мальчик не
может быть таким! Он спит, как невинный ягненочек...
- Может быть, он и не такой. Я вам просто рассказываю, с чем
приходилось сталкиваться. Я ведь сама не знаю, как все это понимать...
Приятно потолковать с такой умной женщиной, как вы. Я думала было попросту
и откровенно рассказать обо всех моих злоключениях мистеру Бэрлапу. Обо
всем, что мне пришлось испытать. Что я повидала на своем веку. Но он ведь
не представляет себе, кем я была раньше. Он думает, я просто скромная,
почтенная вдова. И я боюсь, как бы он не переменился ко мне.
- Пожалуй, ему не следует говорить...
- Я тоже так думаю. Но все-таки в чем же дело? Говорят, мы наделены
всеми этими желаниями и влечениями, чтобы рожать детей. Может быть. Но
ведь на деле-то дети оказываются ни при чем, миссис Тьюлер. На деле
выходит совсем другое. Почему же, спрашиваю я вас, дорогая, природа
толкает человека - ну, скажем, на...
3. МИСТЕР МАЙЭМ СКОРБИТ О ГРЕХЕ
Эти разговоры заставляли м-сс Тьюлер задумываться. Слишком многое
убеждало ее в том, что сатанинский порок вот-вот начнет расстилать свои
сети, чтобы в них запутались невинные ножки ее бесценного сокровища. Она
пошла к пастору своей маленькой церкви м-ру Бэрлапу. Он принял ее у себя в
кабинете.
- Трудно матери, - начала она, - найти правильный подход к... Я даже не
знаю, как мне выразиться... к половому воспитанию своего единственного и
оставшегося без отца ребенка.
- Хм-м... - промычал м-р Бэрлап.
Он откинулся на спинку кресла и принял самый глубокомысленный вид, на
какой только был способен, но уши и ноздри у него вдруг покраснели, а
глаза, увеличенные очками, выразили настороженность и тревогу.
- Да-а-а, - произнес он. - Это трудная задача.
- Очень трудная.
- В самом деле, чрезвычайно трудная.
- Я тоже так считаю.
Пока между собеседниками наблюдалось полное единодушие.
- Может быть, надо ему рассказать, - начала она после некоторого
молчания. - Предостеречь его. Дать ему книг почитать. Устроить беседу с
врачом.
- Хм-м, - опять промычал м-р Бэрлап так громко, что в комнате даже гул
пошел.
- Совершенно верно, - подхватила она и замолчала в ожидании.
- Видите ли, дорогая миссис Тьюлер, задача эта в каждом отдельном
случае, так сказать, изменяется в зависимости от обстоятельств. Мы созданы
неодинаково. Что правильно в одном случае, то может оказаться совершенно
непригодным в другом.
- Да?
- И, разумеется, наоборот.
- Я понимаю.
- Он читает?
- Очень много.
- Есть такая книжка. Называется, кажется, "Любовь цветов".
Лицо м-ра Бэрлапа покрылось стыдливым румянцем.
- Трудно придумать для него более удачное посвящение в... великую
тайну.
- Я дам ему эту книгу.
- А затем, может быть, небольшая назидательная беседа.
- Назидательная беседа...
- Когда представится подходящий случай.
- Я буду просить вас об этом.
Указания были ясны и ценны. Но что-то оставалось еще недосказанным.
Разговор вышел даже как будто немного поверхностным.
- Теперь кругом так много дурного, - сказала она.
- Дурные времена, миссис Тьюлер... "Мир погряз во зле; сроки
исполнились". Никогда это не было так верно, как в наши дни. Берегите его.
Добрые нравы портятся в дурном обществе. Не спускайте с него глаз. Вот.
Он, видимо, давал понять, что вопрос исчерпан.
- Я сама научила его читать и писать. Но теперь ему придется ходить в
школу. Там он может набраться... бог знает чего.
- Хм-м, - снова промычал м-р Бэрлап. Но тут его, видимо, осенила
какая-то идея.
- Мне говорили такие ужасные вещи о школах, - продолжала она.
М-р Бэрлап очнулся от своего раздумья.
- Вы имеете в виду закрытые школы?
- Закрытые.
- Закрытые школы - все до единой - вертепы разврата, - сказал м-р
Бэрлап. - Особенно приготовительные и так называемые государственные.
Знаю, знаю. Там творится такое... я даже и говорить о них не хочу.
- Именно об этом я и хотела побеседовать с вами, - сказала м-сс Тьюлер.
- Но... - продолжал достойный пастор. - Хм-м... Здесь у нас, в нашей
маленькой общине, есть как раз один человек... Вы не обращали внимания?
Мистер Майэм. Такой струйный, сдержанный, с пышной шевелюрой и большими
черными бакенбардами. Уж, наверно, обратили внимание на голос. Невозможно
не обратить. Это человек великой духовней силы, настоящий сын Грома,
Боанэргес. У него небольшая, очень хорошо поставленная частная школа. Он
принимает учеников с большим разбором. Жена у него, к несчастью, кажется,
больна туберкулезом. Очень милая, ласковая женщина. У них нет детей, и в
этом большое горе. Но школа для них - семья в лучшем смысле этого слова.
Они внимательно изучают характеры своих питомцев. Неустанно обсуждают их.
Под таким руководством и при вашем домашнем влиянии я не представляю себе,
чтобы что-либо дурное могло коснуться вашего мальчика...
И м-сс Тьюлер отправилась к м-ру Майэму.
Было что-то в высшей степени обнадеживающее в серьезном и важном
взгляде больших серых глаз м-ра Майэма и в пышной черной растительности,
обрамлявшей его лицо. К тому же он не сидел церемонно поодаль, за
письменным столом, а сразу поднялся, стал прямо перед ней и весь разговор
вел, глядя на нее пристально, сверху вниз. После предварительного краткого
обмена репликами она перешла к делу.
- Откровенно говоря, - начала она, опустив глаза, - меня тревожат
некоторые вопросы... Мой бедный мальчик, вся моя надежда... лишен
отцовского руководства... Пробуждение пола... Необходима осторожность...
- О да, - произнес м-р Майэм голосом, который как бы обволакивал ее
всю. - Это величайший позор моей профессии. Гоняться только за
экзаменационными баллами да успехами в так называемых играх. Зубрежка и
крикет. Беспечность, равнодушие к чистоте, к подлинной мужественности...
- Я слышала, - сказала она и запнулась. - Я так плохо разбираюсь в этих
вещах. Но мне говорили... Я узнала некоторые вещи. Ужасные вещи...
Понемножку, помогая друг другу, они пробрались в самые недра этого
волнующего предмета.
- Никто их не предостерегает, - сказал м-р Майэм. - Никто не говорит им
об опасности... Их же школьные товарищи становятся орудием дьявола.
- Да, - поддержала она и подняла глаза, пораженная страстной дрожью его
голоса.
Во взгляде м-ра Майэма блеснул фанатический огонек.
- Будем говорить откровенно, - заявил он. - Недомолвкам не должно быть
места.
Он не убоялся никаких подробностей. Это была очень назидательная
беседа. Конфиденциально пониженный голос, которым он давал свои пояснения,
напоминал гул поезда в отдаленном туннеле. Она чувствовала, что при других
обстоятельствах ей было бы мучительно и очень неловко вдаваться в эту
область, но ради своего дорогого мальчика она была готова на все. Поэтому
она не только вдавалась в нее. Она устремлялась в самые потаенные ее углы.
Не удостоенный доверительных признаний м-сс Хэмблэй, м-р Майэм был удивлен
осведомленностью м-сс Тьюлер. Наверно, она постигла все это по
вдохновению.
- Новая мамаша? - спросила м-ра Майэма жена после ухода м-сс Тьюлер.
- На полную оплату, - ответил он с заметным удовлетворением.
- Ты как будто взволнован, - заметила она.
- Фанни, я беседовал с самой чистой и святой матерью, какую только мне
приходилось видеть. С женщиной, которая может коснуться дегтя и не
загрязниться. Я много извлек из этой беседы. Это было поистине
душеспасительно, и я надеюсь, что смогу выполнить свой долг перед ее
мальчиком.
Он помолчал.
- Я просил ее прийти на собрание нашего кружка в пятницу. Она посещает
нас, но над ней еще не было совершено таинство святого крещения.
Колеблется, хотя имеет большую склонность. У нее такое же слабое здоровье,
как у тебя. Боится заболеть, чтобы не разлучиться с сыном. Может быть,
позже...
В жизни м-сс Тьюлер наступила полоса полного нравственного
удовлетворения. Движимая одной лишь любовью и чувством долга, она попала в
круг лиц, объединенных глубоким и возвышающим взаимопониманием, в некую
тайную церковь, доступ куда она ревниво оберегала от м-сс Хэмблэй. М-сс
Хэмблэй очень полезна и способна много дать в повседневных отношениях, но,
нужно признать, лишена подлинной духовности и пригодна, самое большее, на
роль не посвященной в таинства служительницы при храме. Кроме того,
подсознательно м-сс Тьюлер желала сохранить м-сс Хэмблэй для себя. Это две
разные вещи, и смешивать их не к чему.
Каждый член этой замкнутой группы был Возлюбленный Духовный Брат,
Праведник, озаренный Внутренним светом. Избранная, Прекрасная Душа.
Крещение м-сс Тьюлер отодвигалось в будущее, но она как бы предвкушала его
благодетельное воздействие. Она преломляла хлеб с братьями во Христе. Она
обменивалась с ними опытом, подлинным и вымышленным. Охваченная этим
доверчивым предвкушением вечной славы, которая дана в удел истинным,
правоверным баптистам, вся словно в отблесках благодатного внутреннего
света, прокладывала она себе путь среди скопищ отверженных, наполнявших
улицы Кэмден-тауна. И вела за руку свое единственное Сокровище.
Чувствуя себя в безопасности под ее охраной, Эдвард-Альберт высовывал
язык или строил рожи детям вечной погибели, проходившим мимо него на
страшный суд, либо тянул назад, чтобы поглазеть на витрины магазинов. Не
обходилось и без короткой борьбы, когда взгляд его падал на афишу у входа
в недавно открывшееся кино. Кроме того, в этом нежном возрасте он
испытывал непонятное желание дергать девочек за волосы и уже дважды не
устоял против соблазна.
Уличенный, он упорно отрицал свою вину. В обоих случаях произошла
уличная сцена; жестокие нападки и дерзкие ответы.
Он утверждал, что девочки - дрянные лгуньи. Мать не верила обвинениям,
да и сам он почти не верил, что мог сделать это.
4. ЖИВОТНОСТЬ ЖИВОТНЫХ
М-сс Тьюлер не могла допустить, чтобы какая-нибудь нянька встала между
ней и ее Сокровищем. Пока он был маленький, она сама, гордая и бдительная,
катала его каждый день в колясочке по Кэмден-хиллу или Риджент-парку.
Когда Эдвард-Альберт обнаружил признаки расположения к собакам и стал
тянуться к ним, лепеча "гав-гав", она сразу же пресекла это.
- Никогда не трогай чужих собак, - заявила она ему. - Они кусаются.
Укусят, заразят бешенством, и ты взбесишься и будешь бегать и кусать всех
кругом. И те, кого ты укусишь, взбесятся.
В глазах ребенка мелькнуло выражение, говорившей о том, что эта
перспектива показалась ему не лишенной привлекательности.
- И ты будешь кричать при виде воды и умрешь в ужасных мучениях, -
продолжала она.
Проблеск интереса угас.
Кошек Эдвард-Альберт тоже приучен был бояться: у них колючки в лапах.
Иногда эти колючки бывают ядовитые. Очень часто люди заболевают от
кошачьих царапин. Кошки заносят в дом корь. Они не любят человека, хоть и
ласкаются к нему с мурлыканьем. А однажды она слышала страшную историю,
которую необходимо было сейчас же рассказать обожаемому сыночку, о кошке,
которая лежала, мурлыкая, на коленях у своей маленькой хозяйки и смотрела
ей в глаза - не отрываясь, смотрела в глаза, а потом вдруг вцепилась в них
когтями...
В конце концов у Эдварда-Альберта возникло отвращение к кошкам, и он
объявил, что не может выносить их присутствия в комнате. У него появилась
идиосинкразия к кошкам, как теперь принято выражаться - громко и
неправильно. Но иногда он вовсе не замечал, как кошки подходили к нему, и
это противоречило подобному утверждению. Лошадей он тоже боялся, понимая,
что спереди и сзади они одинаково опасны для человеческой жизни. Овец он
любил пугать и гоняться за ними, но в один ужасный день в Риджент-парке
старый баран повернулся к нему, затряс рогами и обратил его в бегство. Он
с криком бросился к матери, и та, бледная, но решительная, вмешалась,
пошла навстречу опасности и очень быстро устранила ее, несколько раз
раскрыв и закрыв свой серый с белым зонтик. Теперь он мог без риска
проявлять свою храбрость только перед недавно привезенными из Америки
серыми белками. Иногда он кормил их орехами, но как-то раз, когда они
слишком осмелели и попробовали взобраться по его ногам и побегать по нему,
он стал отбиваться от них ударами. Случайный прохожий обратил на это
внимание матери, но она взяла его под свою защиту.
- От них можно набраться чего угодно, - сказала она. - Они ведь полны
блох, а он ребенок нежный, чувствительный.
Таковы были выработавшиеся у Эдварда-Альберта реакции на местную
лондонскую фауну. Его сведений о более резких экстравагантностях, которые
природа разрешила себе после грехопадения человека, были почерпнуты
главным образом из книг. Он придумал для собственного удобства чудесное
электрическое ружье, убивающее без промаха и не требующее перезаряжения, и
постоянно держал его под рукой, когда в мечтах блуждал по серебряным
просторам морей. В темных углах дома и у него под кроватью скрывались
гориллы и медведи, и ничто на свете не заставило бы его покинуть свое
убежище под одеялом после того, как его этим одеялом укрыли. Он знал, что
четыре ангела-хранителя бдят над ним, но ни у одного из них не хватало
смелости или сообразительности заглянуть под кровать. Если он ночью
просыпался, их никогда н
...Закладка в соц.сетях
