Жанр: Научная фантастика
Человек-невидимка
...я знал и продумал уже через год
после отъезда из Лондона, шесть лет назад. Но
я ни с кем не поделился своими мыслями. Мне пришлось работать в очень тяжелых
условиях. Оливер, мой профессор, был
мужлан в пауке, человек, падкий до чужих идей, - он вечно за мной шпионил! Вы
ведь знаете, какое жульничество царит в
научном мире. Я не хотел публиковать свое открытие и делиться с ним славой. Я
продолжал работать и все ближе подходил к
превращению своей теоретической формулы в эксперимент, в реальный опыт. Я никому
не сообщал о своих работах, хотел
ослепить мир своим открытием и сразу стать знаменитым. Я занялся вопросом о
пигментах, чтобы заполнить некоторые
пробелы. И вдруг, по чистой случайности, сделал открытие в области физиологии.
- Да?
- Вам известно красное вещество, окрашивающее кровь. Так вот: оно может
стать белым, бесцветным, сохраняя в то же
время все свои свойства!
У Кемпа вырвался возглас изумления.
Невидимка встал и зашагал по тесному кабинету.
- Вы поражены, я понимаю. Помню ту ночь. Было очень поздно - днем мешали
работать безграмотные студенты,
смотревшие на меня, разинув рот, и я иной раз засиживался до утра. Открытие это
осенило меня внезапно, оно появилось во
всем своем блеске и завершенности. Я был один, в лаборатории царила тишина,
вверху ярко горели лампы. В знаменательные
минуты своей жизни я всегда оказываюсь один. "Можно сделать животное - его ткань
прозрачным! Можно сделать его
невидимым! Все, кроме пигментов. Я могу стать невидимкой!" - сказал я, вдруг
осознав, что значит быть альбиносом, обладая
таким знанием. Я был ошеломлен. Я бросил фильтрование, которым был занят, и
подошел к большому окну. "Я могу стать
невидимкой", - повторил я, глядя в усеянное звездами небо.
Сделать это - значит превзойти магию и волшебство. И я, свободный от всяких
сомнений, стал рисовать себе великолепную
картину того, что может дать человеку невидимость: таинственность, могущество,
свободу. Оборотной стороны медали я не
видел. Подумайте только! Я, жалкий, нищий ассистент, обучающий дураков в
провинциальном колледже, могу сделаться
всемогущим.
Скажите сами, Кемп, вот если бы вы... Всякий, поверьте, ухватился бы за
такое открытие. Я работал еще три года, и за
каждым препятствием, которое я с таким трудом преодолевал, возникало новое!
Какая бездна мелочей, и к тому же ни минуты
покоя! Этот провинциальный профессор вечно подглядывает за тобой! Зудит и зудит:
"Когда же вы наконец опубликуете свою
работу?" А студенты, а нужда! Три года такой жизни... Три года я работал
скрываясь, в непрестанной тревоге и наконец понял,
что закончить мой опыт невозможно... невозможно...
- Почему? - спросил Кемп.
- Деньги... - ответил Невидимка и стал глядеть в окно.
Вдруг он резко обернулся.
- Тогда я ограбил своего старика, ограбил родного отца... Деньги были
чужие, и он застрелился.
Глава 20
В ДОМЕ НА ГРЕЙТ-ПОРТЛЕНД-СТРИТ
С минуту Кемп сидел молча, глядя в спину стоявшей у окна безголовой фигуры.
Потом вздрогнул, пораженный какой-то
мыслью, встал, взял Невидимку за руку и отвел от окна.
- Вы устали, - сказал он. - Я сижу, а вы все время ходите. Сядьте в мое
кресло.
Сам он сел между Гриффином и ближайшим окном.
Гриффин опустился в кресло, помолчал немного, затем опять быстро заговорил:
- Когда это случилось, я уже расстался с колледжем в Чезилстоу. Это было в
декабре прошлого года. Я снял комнату в
Лондоне, большую комнату без мебели в огромном запущенном доме, в глухом
квартале на Грейт-Портленд-стрит. Комната
скоро заполнилась всевозможными аппаратами, которые я купил на отцовские деньги,
и я продолжал работу, успешно
подвигаясь к цели. Я был как человек, выбравшийся из густой чащи в неожиданно
втянутый в какую-то нелепую трагедию. Я
поехал на похороны отца. Я весь был поглощен своими опытами и палец о палец не
ударил, чтобы спасти его репутацию.
Помню похороны, дешевый гроб, убогую процессию, поднимавшуюся по склону холма,
холодный, пронизывающий ветер...
старый университетский товарищ отца совершил над ним последний обряд, - жалкий,
черный, скрюченный старик, страдавший
насморком.
Помню, я возвращался с кладбища в опустевший дом по местечку, которое
некогда было деревней, а теперь, на скорую руку
перестроенное и залатанное, стало безобразным подобием города. Все дороги, по
какой ни пойди, вели на изрытые окрестные
поля и обрывались среди груд щебня и густых сорняков. Помню, как я шагал по
скользкому блестящему тротуару мрачная
черная фигура - и какое странное чувство отчужденности я испытывал в этом
ханжеском, торгашеском городишке.
Смерть отца ничуть меня не огорчила. Он казался мне жертвой своей
собственной глупой чувствительности. Всеобщее
лицемерие требовало моего присутствия на похоронах, в действительности же это
меня мало касалось.
Но, идя по главной улице, я припомнил на миг свое прошлое. Я увидел
девушку, которую знал десять лет назад. Наши глаза
встретились...
Сам не знаю, почему я вернулся и заговорил с ней. Она оказалась самым
заурядным существом.
Все мое пребывание на старом пепелище было как сон. Я не чувствовал тогда,
что я одинок, что я перешел из живого мира в
пустыню. Я сознавал, что потерял интерес к окружающему, но приписывал это
пустоте жизни вообще.
Вернуться в свою комнату значило для меня вновь обрести подлинную
действительность. Здесь было все то, что я знал и
любил: аппараты, подготовленные опыты. Почти все препятствия были уже
преодолены, оставалось лишь обдумать некоторые
детали.
Когда-нибудь, Кемп, я опишу вам все эти сложнейшие процессы. Не станем
сейчас входить в подробности. По "большей
части, за исключением некоторых сведений, которые я предпочитаю хранить в
памяти, все это записано шифром в тех книгах,
которые утащил бродяга. Мы должны изловить его. Мы должны вернуть эти книги.
Главная задача заключалась в том, чтобы
поместись прозрачный предмет, коэффициент преломления которого требовалось
понизить, между двумя светоизлучающими
центрами эфирной вибрации, - о ней я расскажу вам после. Нет, это не
рентгеновские лучи. Не знаю, описывал ли кто-нибудь
те лучи, о которых я говорю. Но они существуют, это несомненно. Я пользовался
двумя небольшими динамо-машинами,
которые приводил в движение при помощи дешевого газового двигателя. Первый свой
опыт я проделал над куском белой
шерстяной материи. До чего же странно было видеть, как эта белая мягкая материя
постепенно таяла, как струя пара, и затем
совершенно исчезла!
Мне не верилось, что я это сделал. Я сунул руку в пустоту и нащупал
материю, столь же плотную, как и раньше. Я нечаянно
дернул ее, и она упала на пол. Я не сразу ее нашел.
А потом я проделал следующий опыт. Я услышал у себя за спиной мяуканье,
обернулся и увидел на водосточной трубе за
окном белую кошку, тощую и ужасно грязную. Меня словно осенило. "Все готово для
тебя", - сказал я, подошел к окну, открыл
его и ласково позвал кошку. Она вошла в комнату, мурлыча, - бедняга, она чуть не
подыхала от голода, и я дал ей молока. Вся
моя провизия хранилась в буфете, в углу. Вылакав молоко, кошка стала разгуливать
по комнате, обнюхивая все углы, -
очевидно, она решила, что здесь будет ее новый дом. Невидимая тряпка несколько
встревожила ее слышали бы вы, как она
зафыркала! Я устроил ее очень удобно на своей складной кровати. Угостил маслом,
чтобы она дала вымыть себя.
- И вы подвергли ее опыту?
- Да. Но напоить кошку снадобьями - это не шутка, Кемп! И опыт мой не
совсем удался.
- Не совсем?
- По двум пунктам. Во-первых, когти, а во-вторых, пигмент - забыл его;
название - на задней стенке глаза у кошек,
помните?
- Tapetum.
- Вот именно, tapetum. Этот пигмент не исчезал. После того, как я ввел ей
средство для обесцвечивания крови и проделал над
ней разные другие процедуры, я дал ей опиума и вместе с подушкой, на которой она
спала, поместил ее у аппарата. И потом,
когда все обесцветилось и исчезло, остались два небольших пятна - ее глаза.
- Любопытно!
- Я не могу этого объяснить. Конечно, она была забинтована и связана, и я
не боялся, что она убежит, но она проснулась,
когда превращение еще не совсем закончилось, стала жалобно мяукать, и тут
раздался стук в дверь.
Стучала старуха, жившая внизу и подозревавшая меня в том, что я занимаюсь
вивисекцией, - пьяница, у которой на свете
ничего и никого не было, кроме этой кошки. Я поспешил прибегнуть к помощи
хлороформа. Кошка замолчала, и я приоткрыл
дверь. "Это у вас кошка мяукала? - спросила она. - Уж не моя ли?" - "Вы
ошиблись, здесь нет никакой кошки", - ответил я
очень любезно.
Она не очень-то мне поверила и попыталась заглянуть в комнату. Должно быть,
странной ей показалась моя комната: голые
стены, окна без занавесей, складная кровать, газовый двигатель в действии,
свечение аппарата и слабый дурманящий запах
хлороформа. Удовлетворившись этим, она отправилась восвояси.
- Сколько времени нужно на это? - спросил Кемп.
- На опыт с кошкой ушло часа три-четыре. Последними исчезли кости,
сухожилия и жир, а также кончики окрашенных
волосков шерсти. Но, как я уже сказал, радужное вещество на задней стенке глаза
не исчезло.
Когда я закончил опыт, уже наступила ночь; ничего не было видно, кроме
туманных пятен на месте глаз и когтей. Я
остановил двигатель, нащупал и погладил кошку, которая еще не очнулась, и,
развязав ее, оставил спать на невидимой
подушке, а сам, чувствуя смертельную усталость, лег в постель.
Но уснуть я не мог. В голове проносились смутные, бессвязные мысли. Снова и
снова перебирал я все подробности только
что произведенного опыта или же забывался лихорадочным сном, и мне казалось, что
все окружающее становится смутным,
расплывается, и наконец сама земля исчезает у меня из-под ног, и я проваливаюсь,
падаю куда-то, как бывает только в
кошмаре... Около двух часов ночи кошка проснулась и стала бегать по комнате,
жалобно мяукая. Я пытался успокоить ее
ласковыми словами, а потом решил выгнать. Помню, как я был потрясен, когда зажег
спичку, - я увидел два круглых
светящихся глаза и вокруг них - ничего. Я хотел дать ей молока, но его не
оказалось.
А она все не успокаивалась, села у самых дверей и продолжала мяукать. Я
старался поймать ее, чтобы выпустить из окна, но
она не давалась в руки и все исчезала. То тут, то там в разных концах комнаты
раздавалось ее мяуканье. Наконец я открыл окно
и стал метаться по комнате. Вероятно, она испугалась и выскочила в окно. Больше
я ее не видел и не слышал.
Потом, бог весть почему, я стал вспоминать похороны отца, холодный ветер,
дувший на склоне холма... Так продолжалось
до самого рассвета.
Чувствуя, что мне не заснуть, я встал и, заперев за собой дверь, отправился
бродить по тихим утренним улицам.
- Неужели вы думаете, что и сейчас по свету гуляет невидимая кошка? спросил
Кемп.
- Если только ее не убили, - ответил Невидимка. - А почему бы и нет?
- Почему бы и нет? - повторил Кемп и извинился:
- Простите, что я прервал вас.
- Вероятно, ее убили, - сказал Невидимка. - Четыре дня спустя она была еще
жива - это я знаю точно: она, очевидно, сидела
под забором на Грейт-Тичфилд-стрит, там собралась толпа зевак, старавшихся
понять, откуда слышится мяуканье.
С минуту он молчал, потом снова быстро заговорил:
- Я очень ясно помню это утро. Я, вероятно, прошел всю Грейт-Портлендстрит.
Помню казармы на Олбэни-стрит и
выезжавших оттуда кавалеристов. В конце концов я очутился на вершине ПримрозХилл;
я чувствовал себя совсем больным.
Был солнечный январский день; в тот год снег еще не выпал, и погода стояла
ясная, морозная. Я устало размышлял, стараясь
охватить положение, наметить план действий.
Я с удивлением убедился, что теперь, когда я почти достиг заветной цели,
это совсем меня не радует. Я был слишком
утомлен; от страшного напряжения почти четырехлетней непрерывной работы все мои
чувства притупились. Мной овладела
апатия, и я тщетно пытался вернуть горение первых дней работы, вернуть то
страстное стремление к открытиям, которое дало
мне силу хладнокровно погубить старика отца. Я потерял интерес ко всему. Но я
понимал, что это - преходящее состояние,
вызванное переутомлением и бессонницей, и что если не лекарства, так отдых
вернет мне прежнюю энергию.
Ясно я сознавал только одно: дело необходимо довести до конца.
Навязчивая идея все еще владела мной. И сделать это надо как можно скорей,
ведь я уже истратил почти все деньги. Я
оглянулся кругом, посмотрел на играющих детей и следивших за ними нянек и начал
думать о тех фантастических
преимуществах, которыми может пользоваться невидимый человек. Я вернулся домой,
немного поел, принял большую дозу
стрихнина и лег спать, не раздеваясь, на неубранной постели. Стрихнин, Кемп,
замечательное укрепляющее средство, он не
дает человеку упасть духом.
- Дьявольская штука, - сказал Кемп. - Он превращает вас в этакого
первобытного дикаря.
- Я проснулся, ощущая прилив сил, но и какое-то раздражение. Вам знакомо
это состояние?
- Знакомо.
- Кто-то постучал в дверь. Это был домохозяин, пришедший с угрозами и
расспросами, старый польский еврей в длинном
сером сюртуке и стоптанных туфлях. Я ночью мучил кошку, уверял он, старуха,
очевидно, успела уже все разболтать. Он
требовал, чтобы я объяснил ему, в чем дело. Вивисекция строго запрещена законом,
ответственность может пасть и на него. Я
утверждал, что никакой кошки у меня не было. Тогда он заявил, что запах газа от
двигателя чувствуется по всему дому. С этим
я, конечно, согласился. Он все вертелся вокруг меня, стараясь прошмыгнуть в
комнату, заглядывая туда сквозь свои очки в
серебряной оправе, и вдруг меня охватил страх, как бы он не проник в мою тайну.
Я поспешил встать между ним и аппаратом,
но это только подстегнуло его любопытство. Чем я занимаюсь?
Почему я всегда один и скрываюсь от людей? Не занимаюсь ли я чем-нибудь
преступным? Не опасно ли это? Ведь я ничего
не плачу, кроме обычной квартирной платы. Его дом всегда пользовался хорошей
репутацией, в то время как соседние дома
этим похвастать не могут. Наконец я потерял терпение. Попросил его убраться. Он
запротестовал, что-то бормотал про свое
право входить ко мне, когда ему угодно. Еще секунда - и я схватил его за
шиворот... Что-то с треском порвалось, и он пулей
вылетел в коридор. Я захлопнул за ним дверь, запер ее на ключ и, весь дрожа,
опустился на стул.
Хозяин еще некоторое время шумел за дверью, но я не обращал на него
внимания, и он скоро ушел.
Это происшествие принудило меня к решительным действиям. Я не знал ни того,
что он намерен делать, ни что он вправе
сделать. Переезд на новую квартиру означал бы задержку в моей работе, а денег у
меня в банке осталось всего двадцать фунтов.
Нет, никакой проволочки я не мог допустить. Исчезнуть! Искушение было неодолимо.
Но тогда начнется следствие, комнату
мою разграбят...
Одна мысль о том, что работу мою могут предать огласке или прервать в тот
момент, когда она почти закончена, привела
меня в ярость и вернула мне энергию. Я поспешно вышел со своими тремя томами
заметок и чековой книжкой - теперь все это
находится у того бродяги - и отправил их из ближайшего почтового отделения в
контору хранения писем и посылок на ГрейтПортленд-стрит.
Я постарался выйти из дому как можно тише.
Вернувшись, я увидел, что мой домохозяин не спеша поднимается по лестнице,
- он, очевидно, слышал, как я запирал дверь.
Вы бы расхохотались, если б увидели, как он шарахнулся, когда я догнал его на
площадке. Он бросил на меня испепеляющий
взгляд, но я пробежал мимо него и влетел к себе в комнату, хлопнув дверью так,
что весь дом задрожал. Я слышал, как он,
шаркая туфлями, доплелся до моей двери, немного постоял перед ней, потом
спустился вниз. Я немедленно стал готовиться к
опыту.
Все было сделано в течение этого вечера и ночи. В то время когда я еще
находился под одурманивающим действием
снадобий, принятых мной для обесцвечивания крови, кто-то стал стучаться в дверь.
Потом стук прекратился, шаги начали
удаляться, но вот снова приблизились, и стук в дверь повторился. Кто-то
попытался что-то просунуть под дверь - какую-то
синюю бумажку. Терпение мое лопнуло, я вскочил, подошел к двери и распахнул ее
настежь. "Ну, что еще там?" - спросил я.
Это оказался хозяин, он принес мне повестку о выселении или что-то в этом
роде. Он протянул мне бумагу, но, повидимому,
его чем-то удивили мои руки, и он взглянул мне в лицо.
С минуту он стоял, разинув рот, потом выкрикнул что-то нечленораздельное,
уронил свечу и бумагу и, спотыкаясь, бросился
бежать по темному коридору к лестнице. Я закрыл дверь, запер ее на ключ и
подошел к зеркалу. Тогда я понял его ужас. Лицо у
меня было белое, как мрамор.
Но я не ожидал, что мне придется так сильно страдать. Это было ужасно.
Вся ночь прошла в страшных мучениях, тошноте и обмороках. Я стискивал зубы,
все тело горело, как в огне, но я лежал
неподвижно, точно мертвый.
Тогда-то я понял, почему кошка так мяукала, пока я не захлороформировал ее.
К счастью, я жил один, без прислуги. Были
минуты, когда я плакал, стонал, разговаривал сам с собой. Но я выдержал все... Я
потерял сознание и очнулся только среди
ночи, совсем ослабевший.
Боли я уже не чувствовал. Я решил, что умираю, но отнесся к этому
совершенно равнодушно. Никогда не забуду этого
рассвета, не забуду жути, охватившей меня при виде моих рук, словно сделанных из
дымчатого стекла и постепенно, по мере
наступления дня, становившихся все прозрачнее и тоньше, так что я мог видеть
сквозь них все предметы, в беспорядке
разбросанные по комнате, хотя и закрывал свои прозрачные веки. Тело мое
сделалось как бы стеклянным, кости и артерии
постепенно бледнели, исчезали: последними исчезли тонкие нити нервов. Я скрипел
зубами, но выдержал до конца... И вот
остались только мертвенно-белые кончики ногтей и бурое пятно какой-то кислоты на
пальце.
С большим трудом поднялся я с постели. Сначала я чувствовал себя
беспомощным, как грудной младенец, ступая ногами,
которых не видел. Я был очень слаб и голоден. Подойдя к зеркалу, перед которым я
обыкновенно брился, я увидел пустоту, в
которой еле-еле можно было еще различить туманные следы пигмента на сетчатой
оболочке глаз. Я схватился за край стола и
прижался лбом к зеркалу.
Только отчаянным напряжением воли я заставил себя вернуться к аппарату и
закончить процесс.
Я проспал все утро, закрыв лицо простыней, чтобы защитить глаза от света;
около полудня меня снова разбудил стук в
дверь. Силы вернулись ко мне. Я сел, прислушался и услышал шепот. Я вскочил и
принялся без шума разбирать аппарат,
рассовывая отдельные части его по разным углам, чтобы невозможно было догадаться
об его устройстве. Снова раздался стук, и
послышались голоса - сначала голос хозяина, а потом еще два, незнакомые.
Чтобы выиграть время, я ответил им. Мне попались под руку невидимая тряпка
и подушка, и я выбросил их через окно на
соседнюю крышу. Когда я открывал окно, дверь оглушительно затрещала. Повидимому,
кто-то налег на нее плечом, надеясь
высадить замок. Крепкие засовы, приделанные мной за несколько дней до этого, не
поддавались. Однако сама попытка
встревожила и возмутила меня. Весь дрожа, я стал торопливо заканчивать свои
приготовления.
Я собрал в кучу валявшиеся на полу черновики записей, немного соломы,
оберточную бумагу и тому подобный хлам и
открыл газ. В дверь посыпались тяжелые и частые удары. Я никак не мог найти
спички. В бешенстве я стал колотить по стене
кулаком. Я снова завернул газовый рожок, вылез из окна на соседнюю крышу, очень
тихо опустил раму и сел - в полной
безопасности, невидимый, но дрожа от гнева и нетерпения. Я видел, как от двери
оторвали доску, затем отбили скобы засовов,
и в комнату вошли хозяин и два его пасынка - два дюжих парня двадцати трех и
двадцати четырех лет. Следом за ними
семенила старая ведьма, жившая внизу.
Можете себе представить их изумление, когда они нашли комнату пустой.
Один из парней сразу подбежал к окну, открыл его и стал оглядываться
кругом. Его толстогубая бородатая физиономия с
выпученными глазами была от меня на расстоянии фута. Меня так и подмывало
хватить кулаком по этой глупой роже, но я
сдержался. Он глядел прямо сквозь меня, как и все остальные, которые подошли к
нему. Старик вернулся в комнату и заглянул
под кровать, а потом все они бросились к буфету. Затем они стали горячо
обсуждать происшествие, мешая еврейский жаргон с
жаргоном лондонских предместий. Они пришли к заключению, что я вовсе не отвечал
на стук и что им это только почудилось.
Мой гнев уступил место чувству необычайного торжества: я сидел за окном и
спокойно следил за этими четырьмя людьми
старуха тоже вошла в комнату, по-кошачьи подозрительно озираясь, пытавшимися
разрешить загадку моего поведения.
Старик, насколько я мог понять его двуязычный жаргон, соглашался со
старухой, что я занимаюсь вивисекцией. Пасынки
возражали на ломаном английском языке, утверждая, что я электротехник, и в
доказательство ссылались на динамо-машины и
излучающие аппараты, Они все побаивались моего возвращения, хотя, как я узнал
впоследствии, заперли наружную дверь.
Старуха шарила в буфете и под кроватью, а на площадке лестницы появился
один из моих соседей по квартире, уличный
разносчик, живший вместе с мясником в комнате напротив. Его также пригласили в
мою комнату и наговорили ему невесть
что.
Мне пришло в голову, что если мои аппараты попадут в руки наблюдательного и
толкового специалиста, то они слишком
многое откроют ему; поэтому, улучив минуту, я влез в комнату, разъединил динамомашины
и разбил оба аппарата. До чего же
они переполошились! Затем, пока они старались объяснить себе это, я выскользнул
из комнаты и тихонько спустился вниз.
Я вошел в гостиную и стал ожидать их возвращения; вскоре они пришли, все
еще обсуждая происшествие и стараясь найти
ему объяснение. Они были немного разочарованы, не найдя никаких "ужасов", и в то
же время сильно смущены, не зная,
насколько законно они действовали по отношению ко мне.
Как только они спустились вниз, я снова пробрался к себе в комнату,
захватив коробку спичек, зажег бумагу и мусор,
придвинул к огню стулья и кровать, при помощи гуттаперчевой трубки подвел к
пламени газ и простился с комнатой.
- Вы подожгли дом?! - воскликнул Кемп.
- Да. Это было единственное средство замести следы, а дом, безусловно, был
застрахован... Я отодвинул засов наружной
двери и вышел на улицу. Я был невидим и еще только начинал сознавать, какие
преимущества это давало мне. Сотни самых
дерзких и фантастических планов возникали в моем мозгу, и от сознания лилией
безнаказанности кружилась голова.
НА ОКСФОРД-СТРИТ
Спускаясь в первым раз по лестнице, я натолкнулся на неожиданное
затруднение: ходить, не видя своих ног, оказалось
делом нелегким, несколько раз я даже споткнулся. Кроме того, я ощутил какую-то
непривычную неловкость, когда взялся за
дверной засов. Однако, перестав глядеть на землю, я скоро научился сносно ходить
по ровному месту.
Настроение у меня, как я уже сказал, было восторженное. Я чувствовал себя
точно зрячий в городе слепых, расхаживающий
в мягких туфлях и бесшумных одеждах. Меня все время подмывало подшучивать над
людьми, пугать их, хлопать по плечу,
сбивать с них шляпы и вообще упиваться необычайным преимуществом своего
положения.
Но едва я очутился на Портленд-стрит (я жил рядом с большим мануфактурным
магазином), как услышал звон и
почувствовал сильный толчок в спину. Обернувшись, я увидел человека, несшего
корзину сифонов с содовой водой и в
изумлении глядевшего на свою ношу. Удар был очень чувствительный, но человек
этот выглядел так комично, что я громко
расхохотался. "В корзине черт сидит", - сказал я и неожиданно выхватил ее у него
из рук. Он покорно выпустил ее, и я поднял
корзину на воздух.
Но тут какой-то болван извозчик, стоявший в дверях пивной, подскочил и
хотел схватить корзину, и его протянутая рука
угодила мне под ухо, причинив мучительную боль. Я выпустил корзину, которая с
треском и звоном упала у ног извозчика, и
только среди крика и топота выбежавших из лавок людей, среди остановившихся
экипажей сообразил, что я наделал.
Проклиная свое безумие, я прислонился к окну лавки и стал выжидать случая
незаметно выбраться из сутолоки. Еще минута -
и меня втянули бы в толпу, где мое присутствие было бы обнаружено. Я толкнул
мальчишку из мясной лавки, к счастью, не
заметившего, что его толкнула пустота, и спрятался за пролеткой извозчика. Не
знаю, как они распутали эту историю. Я
перебежал улицу, на которой, к счастью, не оказалось экипажей, и, напуганный
разыгравшимся скандалом, торопливо шел, не
разбирая дороги, пока не попал на Оксфорд-стрит, где в вечерние часы всегда
полно народу.
Я пытался слиться с потоком людей, но толпа была слишком густа, и через
минуту мне стали наступать на пятки. Тогда я
спустился в водосточную канаву. Мне было больно ступать босиком, и через минуту
оглоблей ехавшей мимо кареты мне
угодило под лопатку, по тому самому месту, которое уже ушибли корзиной. Я коекак
уклонился от кареты, судорожным
движением избежал столкновения с детской коляской и очутился позади какой-то
пролетки: Счастливая мысль спасла меня: я
пошел следом за медленно двигавшейся пролеткой, не отставая от нее ни на шаг.
Мое приключение, принявшее столь
неожиданный оборот, начинало пугать меня. И я дрожал не только от страха, но и
от холода. В этот ясный январский день я
был совершенно голый, а тонкий слой грязи на мостовой почти замерз. Как это ни
глупо, но я не сообразил, что - прозрачный
или нет - я все же подвержен действию погоды и простуде.
Тут мне пришла в голову блестящая мысль. Я забежал вперед и сел в пролетку.
Дрожа от холода, испуганный, с первыми
признаками насморка, с ушибами и ссадинами на спине, все сильнее дававшими себя
чувствовать, я медленно ехал по
Оксфорд-стрит, и дальше по Тоттенхем-Корт-роуд.
Настроение мое совершенно не походило на то, с каким десять минут назад я
вышел из дому. Вот она, моя невид
...Закладка в соц.сетях
