Жанр: Научная фантастика
Бэлпингтон Блэпский
... глубоки, подземные убежища - темные и душные, но вполне надежные.
Поистине это было весьма мягкое вступление для неопытного новичка.
Теодор, который решил изгладить из своей памяти и из памяти своего
отряда впечатление предыдущего дня, держался чуть ли не до назойливости
услужливо и суетливо. Он помогал своему маленькому сморщенному приятелю
укладывать походную сумку. Он участливо оказал помощь человеку, который
стер себе ногу до крови. Он вынул асептическую мазь, которую ему дала тетя
Аманда. Он сходил и принес воды, чтобы промыть рану. Он обменивался
веселыми замечаниями с солдатами, которых они пришли сменить. Он раздавал
налево и направо папиросы.
- Видите вы их когда-нибудь? - спрашивал он, подразумевая немцев. Это,
по-видимому, был удачный вопрос, и он много раз повторял его.
Но молодой офицер из батальона, который они сменяли, вернулся в окопы
на носилках мертвым. Он был убит на наблюдательном пункте, когда совершал
свой последний обход. Его лицо было закрыто окровавленной тряпкой, и никто
не сделал попытки посмотреть на него.
- Чертовски не повезло, сэр! - сказал Теодор, стоявший рядом. -
Чертовски не повезло!
Взгляд его упорно следовал за окровавленной тряпкой, пока он не сделал
над собой усилия и не отвел его.
Неприятель зашевелился. Почуяв, что происходят какие-то изменения,
окопные мортиры заработали, окопы оживились.
У-у-у, банг! - совсем рядом. Где это?
Теодор стиснул зубы и выпрямился. Разве он прятался? Он вытянул шею.
- Никто не ранен! - весело закричал он. - Гони еще!
Ему было велено спрятать свою гнусную башку и заткнуться.
Он засмеялся весело и совершенно естественно.
Когда они заняли отведенное им помещение в окопах, он оставался все
таким же оживленным и услужливым.
- Это лучшая квартира из всех, что были у меня во Франции, - весело
сказал он. - Не сквозит. Даже и обыкновенной вентиляции нет. Не мешало бы
заморить червячка.
- Червякам корму хватит, - буркнул кто-то.
Люди расположились на отдых. Ему казалось, что они как-то хмуро косятся
на него. Но, может быть, это только его воображение. Он закурил папиросу и
стал напевать отрывок из Девятой симфонии Бетховена. Потом он заметил, что
перестал напевать. Он прислушивался к шуму наверху. Похоже, с той стороны
сыпались снаряды. Его сержант наблюдал за ним, как ему казалось, не очень
дружелюбно. Не обидел ли он его чем-нибудь? А все-таки, как неприятно,
думал он, сидеть, закупорившись в этой темной, душной яме. Его мысли
перескочили к красной тряпке, закрывавшей лицо молодого офицера. Не
годится сидеть здесь слишком долго, ничего не делая. Он решил выйти наверх
и осмотреться. Последний взрыв был где-то совсем неподалеку.
Но бош, по-видимому, уже угомонился. Ничего больше не сыпалось с той
стороны. Спустя немного Теодора поставили исправлять брешь в парапете,
пробитую окопной мортирой, после этого нашлась еще кой-какая мелкая
работа. Он делал все как-то суетливо и лихорадочно. Он боролся с
неудержимым желанием выглянуть наверх и посмотреть, что происходит у
врага, и с таким же неудержимым желанием нагнуть голову на Ярд ниже уровня
пролетавших снарядов. Сумерки сгущались, и он опять вернулся в землянку.
Здесь стало еще душнее от многочисленных попыток поджарить бекон и
вскипятить чай в котелках. Четверо играли в карты при свете огарка, а трое
или четверо спали, улегшись на короткие и узкие нары. Все, казалось, были
в дурном настроении, и между сморщенным человечком и злоязычным
деревенским парнем из Илинга поднялась ссора из-за того, кому куда
положить вещевой мешок. Теодор сидел некоторое время молча, а потом
принялся чистить винтовку, чтобы отогнать от себя это ужасное воспоминание
о страхе, одолевавшее его.
Его соседом оказался рыжеволосый парень, который, наполовину
раздевшись, занимался тем, что осыпал себя и свою одежду каким-то
порошком, который он считал необыкновенно могущественным средством от
блох.
- Вылезайте, свиньи, - ворчал он. - Я вам покажу. - Он тоже был
новобранец.
Его бормотания поощрили Теодора вступить в разговор.
- Вот мы и попали сюда, - сказал он.
- Куда это сюда?
- Да вот сюда!
- Да уж верно, что попались, что говорить, - сказал охотник за
паразитами. - Вшивая дыра!
- Я не то хотел сказать... Но надо пройти и через это. Удивительно, как
подумаешь, что мы участвуем в последней войне.
- Что? - вскричал сержант, который улегся было на нары. Он так быстро
вскочил, что ударился головой о балку в потолке, и обильный запас
известных ему одному ругательств прокатился по всему убежищу.
Когда этот поток сквернословия иссяк, сухощавый человечек вмешался в
разговор.
- Если вы говорите, что, по-вашему, это последняя война, так вы, надо
полагать, думаете, что она протянется до Страшного суда, - сказал он.
- Я думаю, что мы победим, - сказал Теодор. - Конечно, мы победим. И не
так уж долго этого ждать. И тогда будет конец войне. Какой смысл в том,
что мы находимся сейчас здесь, если эта война не покончит со всем этим?
- Со всем этим? - откликнулся сержант, все еще потирая голову. - Что ты
такое плетешь? С чем это "со всем этим"? Ты что ж, думаешь, больше войны
не будет и не будет солдат?
- А ради чего же еще мы боремся?
- Так, по-твоему, больше не будет солдат?
- Не так много. Вот надо будет только разделаться с этим. Если вы
читаете газеты...
- Нашел дурака! Читать газеты, еще что! Мы-то ведь здесь? Все это у нас
под носом происходит. Да разве похоже, что это когда-нибудь кончится?
Покончить со всем этим? Покончить! Эка сказал. Солдаты всегда были и
всегда будут. А без них, что же, одни слюнявые сосуны на земле останутся.
Тоже нашел, что сказать. Война, она, знаешь, таким вот молодчикам, как ты,
или вправляет мозги, или вышибает их начисто. Вот для чего бывает война, а
для тебя что то, что другое - одинаково полезно. И после этой войны будет
еще война, а потом еще и еще, и так до скончания века. Аминь.
- Либо мы боша одолеем, либо он нас одолеет, - сказал сухощавый
человечек. - А одолеет тот, кто сильнее.
- Вот это правильно, - сказал сержант.
Сухощавый человечек, по-видимому, почувствовал, что он сказал именно
то, чего от него ожидали. Он подумал и глубокомысленно изрек:
- Война - это необычайное дело, экстраординарное. Подумать, чем людям
приходится заниматься! Я вот, видите ли, столяр. В свое время делал
хорошие вещи.
- Почему же ты аэропланы не пошел делать? - спросил сержант.
- Да у нас, видите ли, было то, что называется отделочная мастерская. Я
больше поправлял да подновлял мебель, самому-то мало приходилось делать.
Но я пробовал. Ведь я здесь не для своего удовольствия. Коли бы можно
было, ни за что не пошел бы. Да уж так нехорошо обернулось дело.
Хозяйского сына призвали, и видать было, что хозяин думает, что и мне не
годится оставаться. Да и дела пошли плохо.
- В Илинге нас тысячу человек, можно сказать, на улицу выбросили, -
сказал парень из Илинга. - Никакой работы получить нельзя было.
- А я был шофером в садоводстве, - сказал охотник за вшами. - Раз утром
приходит хозяин - пастор он у нас был - и говорит: "Пришло, - говорит, -
вам время идти. Да. Пришло время и вам свой долг исполнить".
- Если б мне посчастливилось, я пошел бы еще в четырнадцатом, - сказал
Теодор, блистая нравственным превосходством. - Но мне велели подождать
год.
Сержант молча окинул его взглядом.
- На этот раз мне повезло, - продолжал Теодор, - и я чертовски рад, что
я теперь здесь с вами, товарищи. Чертовски рад.
- Тебе сказали, подождать год? - спросил сержант.
- Пока я не буду совершеннолетним, - сказал Теодор.
Сержант хмыканьем выразил глубочайшее недоверие. Потом ан ясно показал,
что ему ничего не остается делать, как лечь спать. Он опять улегся на свою
койку, демонстративно повернувшись спиной к Теодору.
- У меня там осталось... - Ему вдруг захотелось рассказать им все про
Маргарет; он чуть было не сказал: "Осталась моя девушка", - но это
непонятное, внезапно возникшее желание тут же исчезло. - Все там осталось.
Он предоставил им самим догадаться, что значит это все.
- Ну ясно, всем нам пришлось оставить все, - сказал столяр.
- Словно какая-то сила толкала нас всех, все мы почувствовали этот
великий толчок. Он-то и приведет нас к победе, - сказал Теодор.
- Избави нас, боже, от всех этих проклятых толчков, - сказал чей-то
голос из коричневой мглы за свечкой.
- Я рад, что я здесь, - сказал Теодор. - Ах, я так рад! Всем нам
придется тяжело, но, клянусь богом, мы свое дело сделаем. Чувствуешь себя
так, будто входишь в историю. То, что мы делаем, будет поворотным пунктом
в жизни каждого. Дети наших детей будут рассказывать о нас. О людях
Последней войны. Конечно, сейчас приходится выжидать. Но с этой мертвой
точки мы скоро сдвинемся. Долго продолжаться это не может. Скоро
произойдет великий сдвиг, будет сделано мощное усилие. Оно будет
колоссально. Вдоль всего фронта от Голландии до Швейцарии. Сойдутся, как
два гигантских борца. Сейчас это просто затишье, как бы... как перед
Армагеддоном.
- А по-моему, так просто вшивая дыра, - вставил рыжеволосый парень.
- Чем скорее мы из этого выберемся, тем лучше, - сказал Теодор. - Не
нравится мне здесь. Да и никому из нас не нравится. Сидим, как крысы в
норе, наполовину зарывшись в землю. Грязное это дело! Похоронили нас
здесь, но мы еще подымемся.
- Ох! - раздался угрожающий голос сержанта. - Заткнись-ка ты, цыц,
говорят тебе! Похоронили - будь ты проклят! - И, повернувшись и вытянув
шею, как химера, он еще раз злобно крикнул: - Цыц!
Теодор замолчал.
В эту же ночь Теодору в первый и в последний раз пришлось стоять на
посту. Это было уже после того, как зашла луна, незадолго до рассвета. Он
должен был стоять, не поднимая головы выше определенного уровня, и от
этого у него сводило шею. Он смотрел на расстилавшуюся перед ним полосу
голой земли, изрытую воронками, обнесенную столбами, между которыми была
натянута замотанная узлами проволока. Полоса эта простиралась до невысокой
горки, где среди темных пучков низкорослой травы виднелось несколько
незарытых трупов. Затем она пропадала и появлялась уже у горного кряжа,
отстоявшего примерно на четверть мили, вдоль которого тянулась линия
немецких окопов. Вблизи было тихо-тихо. Но дальше, направо, где начинался
склон, что-то шевелилось, слышались отдельные тревожные выстрелы,
вспыхивали огни. А еще дальше, там, куда не достигал взгляд, стрекотали
пулеметы.
Вблизи было так тихо, что тишина эта казалась враждебной. За каждой
кочкой Теодору чудились какие-то тени, которые крадучись скользили по
изрытой земле, и только когда он делал над собой усилие, они исчезали. Он
видел или ему казалось, будто он видит собаку, которая кружила среди этих
странных и зловещих призраков. Сначала он думал, что ему это кажется.
Иногда он совершенно отчетливо видел - собака, а потом оказывалось - нет,
не похоже! Иногда казалось, что это просто полоса бегущей тени,
появляющаяся при вспышках света справа. А потом опять ясно было видно
собаку - длинную собаку. Ну конечно, это собака. Он тихонько свистнул и
позвал ее. Она не обратила на него внимания и продолжала бегать взад и
вперед в каком-то странном смятении. Очень быстро. Казалось, она росла. И
при каждой новой вспышке вздрагивала, менялась на глазах. Она становилась
огромной. Теперь она была похожа не столько на собаку, сколько на
движущиеся клубы черного тумана. Теодор чувствовал, что необходимо что-то
сделать, и это чувство усиливалось, становилось нестерпимым. Он окликнул
ее, а когда она повернулась и побежала к нему, он поднял винтовку и
выстрелил. Банг! Она тут же исчезла.
Она не отскочила, не упала, а просто исчезла.
Ему было очень трудно объяснить, что он видел. Его выстрел вызвал
ответную стрельбу, и в отряде его встретили ругательствами.
- Ему почудилось что-то, - сказал парень из Илинга.
В землянке ему учинили настоящий допрос.
Особенно настаивал на подробностях парень из Илинга. Что это была за
собака? Какой породы? Что она делала?
- Да я даже не могу сказать, похоже скорей на тень, чем на собаку, -
рассказывал Теодор. - И она все время шныряла кругом. Длинная такая, ну
совсем как длинная черная тень. То как будто ползет по земле, то
подпрыгнет и остановится на месте, знаете, где они там лежат, постоит
около одного, потом к другому перебежит и так все время и кружится возле
них, точно обнюхивает. А иногда вдруг повернется и глядит в нашу сторону.
Точно ждет... Понимаете, ждет.
- Черт тебя не возьмет! - заорал сержант неистовым голосом. - Провались
ты со своей проклятой собакой! Что это тебе вздумалось нас всех стращать?
Думаешь, нам приятно сидеть в этой паршивой дыре да слушать про твои
привидения?
И как раз в эту минуту какой-то необычный звук прорезал трескотню,
слышавшуюся снаружи, - долгий, Пронзительный свист, закончившийся глухим
ударом.
- Что это такое? - вскричал Теодор.
- Что "что такое"? - откликнулся парень из Илинга. Он быстро повернулся
и нечаянно задел огарок свечи, стоявший возле него. Землянка погрузилась в
полную тьму.
- Что это, вы слышали, какой-то странный шум? - твердил Теодор
прерывающимся голосом. - Неужели ни у кого нет свечи? Что это был за шум?
Скажите, что это был за шум?
- Цыц, заткнись, ну тебя к дьяволу! - прикрикнул сержант. - Цыц ты,
Бэлпингтон! Да стукните его кто-нибудь по башке.
- Я не виноват, - сказал Теодор. - Я только спросил.
- А ну, не рассуждать!
В темноте Теодор засунул кулак в рот и изо всех сил впился в него
зубами. Несколько секунд он боролся с желанием схватить винтовку, выбежать
из землянки и показать им. Что, собственно, он собирался показать им, он
не знал.
Настороженно прислушиваясь, он ждал повторения этого свистящего звука и
удара, и через несколько секунд звук повторился.
Но к этому времени парень из Илинга разыскал и опять зажег огарок. И
при свете было уже не так страшно.
На следующий день тот же парень из Илинга подошел к Теодору - малый был
на себя непохож. Он стоял на посту часовым поздно ночью, и сейчас его
грязное лицо было все еще землисто-бледным от одного только воспоминания о
том, что ему пришлось пережить.
- Я видел вашу собаку, - прошептал он, вытаращив глаза. - Господи
Иисусе!
Позже Теодора вызвал старший сержант и отчитал его.
- Какого черта вы распустили эти небылицы про черную собаку? - сказал
он. - Не так уж нам весело здесь, не хватало еще, чтобы какие-то заклятые
собаки из преисподней болтались на ничейной земле. Глядите у меня! Слишком
много вы языком треплете. Запомните, что я говорю. Помалкивайте!
Теодор очень огорчился, что его невзлюбили в отряде. Неприятно, когда
тебя кто-нибудь невзлюбит, но если тебя невзлюбит твой сержант, это уж
совсем плохо. Он мучался и не находил себе покоя. Он почти совсем перестал
спать. Ведь видел же он своими глазами - собака это была или что-то
другое. Во всяком случае, что-то такое было. Но теперь об этом нельзя было
и заикнуться. Стоило ему только задремать, его тотчас же обступали
чудовищные, жестокие кошмары, и он начинал отбиваться и кричать. Эта
собака завладевала даже его бодрствующим сознанием. Она превратилась в
какой-то гигантский призрак. Она олицетворяла войну, опасность, смерть. Он
пытался отнять у нее разлагающиеся мертвые тела, но тогда она бросалась на
него. Ее пасть, из которой текла отвратительная зеленая слюна, издающая
запах тления, приближалась все ближе и ближе, как он ни старался отбиться.
А за ней вырастала бесконечная вереница двигающихся ощупью фигур с
красными, окровавленными повязками на лицах. Она поймала их, и теперь они
должны всюду следовать за ней. А когда она поймает и его, он тоже очутится
в их числе. Ему было больно и душно от этой повязки. Он жаловался во сне.
Его бормотание переходило в хриплый крик. Это кончалось тем, что в него
запускали сапогом, а иногда чужие, грубые руки стаскивали его с койки.
Тогда он лежал без сна, прислушиваясь к тяжелому дыханию и храпу своих
соседей и к приглушенному грохоту орудий снаружи, над головой.
Иногда им овладевало нестерпимое желание выскочить наверх, начать
стрельбу по окопам, что-то предпринять. Ему хотелось во что бы то ни стало
добраться до этих немцев, которые сидели там, спрятавшись, и покончить с
ними. Покончить навсегда.
И так прошел день, другой; на третьи сутки Теодор получил приказ
явиться к лейтенанту Ивенсу. Тот пристально поглядел в его глубоко
запавшие, лихорадочно блестевшие глаза, затем спросил:
- Вы случайно не из Олдингтона?
- Нет, сэр, - ответил Теодор. - Я из Блэйпорта.
- Я сам из Олдингтона. Я что-то слышал о вас... Возможно, я ошибаюсь.
Может быть, просто знакомая фамилия. Да, подождите, что это я хотел вам
сказать? Вы ведь художник, не правда ли? Я видел в платежном ведомости...
- Да, сэр.
- А чертите хорошо?
- Ничего себе, сэр.
- Так почему же вы не подаете прошение в штаб, чтобы вас перевели на
чертежную работу? Там нужны чертежники.
- Как? - спросил Теодор и заставил Ивенса повторить все снова. Но ведь
это же значит покончить со всем этим? Вырваться отсюда. Избавиться от этой
собаки. От всего этого смрада и темноты. Теодору пришлось сделать над
собой усилие, чтобы не закричать, что он согласен. Нужно было сделать
огромное усилие, чтобы остаться верным себе. - Но, видите ли, сэр, я вовсе
не хочу выбираться отсюда... - сказал Бэлпингтон Блэпский. - У меня этого
и в мыслях нет. Я, правда, все еще никак не могу привыкнуть, я знаю, но я
изо всех сил Стараюсь держать себя в руках.
- Вы там будете более на месте. Определенно.
- Конечно, сэр, если вы так думаете, - сказал Теодор. - Если вы
считаете, что это более подходящая для меня работа...
- Я бы не стал предлагать, если бы я этого не думал, - сказал Ивенс.
- Но как отнесутся к этому другие? - возразил Бэлпингтон Блэпский.
- Они не станут протестовать. Они ведь не желают вам зла. Просто
подумают, что вам чертовски повезло, - добавил молодой офицер, давая
понять, что он не склонен поддерживать этот разговор джентльмена с
джентльменом. - Они поймут.
И они и в самом деле поняли. И отнеслись к этому чрезвычайно тактично.
В эту ночь Теодор спал как убитый, несмотря на грохот и вой английских
орудий, поднявших пальбу на рассвете, а на следующий день и ему самому и
окружающим стало ясно, что его нервы успокоились. Он начал находить много
прекрасных качеств в товарищах, с которыми ему предстояло скоро
расстаться. Воздух в убежище казался ему уже менее смрадным, пища -
вкуснее, окопы - безопаснее. Дни проходили без всяких несчастных случаев.
У него вернулся аппетит. Ему казалось, что все его страхи были
преувеличены. На следующую ночь ему снились какие-то сны, но совсем не
такие ужасные...
Через месяц он уже распростился со всем этим и сидел, вычищенный и
отдохнувший, за чертежным столом. Его служба на передовых позициях
временно прекратилась. На стене около своего стола он приколол несколько
рисунков Бэрнсфадера, превосходно написанные юмористические сценки из
фронтовой жизни. Днем, когда Теодор бодрствовал, он старался
приспособляться к войне, следил за своим питанием, прогуливался перед тем,
как лечь спать, и это помогало ему держать на привязи свои сны.
Он добросовестно и тщательно исполнял свою новую работу, но каким-то
свободным краешком своего сознания уже обдумывал фразы писем, которые он
собирался писать домой.
У него были весьма веские основания написать теткам, в особенности леди
Бруд, жене сэра Люсьена Бруда из министерства обороны.
А еще надо было написать Маргарет Брокстед, рассказать ей о величии и
ужасах фронта и о том, как его героический дух откликался на эти
величественные ужасы. Надо было иметь в виду, что это письмо прочтет не
только Маргарет, но и какой-то неведомый цензор, который, конечно, мог
оказаться просто тупицей, рутинером, а может быть, и человеком с
изысканным литературным вкусом. Во всяком случае, независимо ни от чего
это должно было быть очень нежное и трогательное письмо. Потому что
Маргарет, видите ли, была теперь его возлюбленной. Она отдалась ему.
7. ДЯДЯ ЛЮСЬЕН
Сестры Спинк были чрезвычайно заинтересованы, взволнованы и потрясены
тем, что их единственный из всего рода отпрыск отправился на войну.
Люцинда с самого начала настаивала на том, чтобы он поступил в
добровольческий походный госпиталь и сочетал бы таким образом исполнение
долга с моральным осуждением войны, но Клоринду не воодушевляли
устремления Антанты, и она не поддержала ее. Само собой было ясно, что он
физически непригоден для фронта, и его внезапное и неожиданное решение
поразило всех. Клоринда очень огорчилась и обнаружила по отношению к нему
непривычную теплую заботливость. Она даже подумала заплатить кому-нибудь,
чтобы выхлопотать ему увольнение, но такой поступок чрезвычайно
противоречил бы духу времени. И Теодор, который все же разбирался в
действительном положении вещей, не хотел и слышать об этом.
- Я просто переменил бы фамилию и записался бы опять, - сказал он.
Тогда она обратилась к дяде Люсьену, сэру Люсьену Бруду, супругу
Миранды Спинк, человеку весьма влиятельному и прочно утвердившему свой
авторитет в аппарате военного снабжения.
При жизни Раймонда Клоринда и леди Бруд были в несколько натянутых
отношениях, но кремация, а затем разразившаяся война сгладили многие
расхолаживающие воспоминания. Перед тем как отправиться во Францию, юный
герой получил приглашение провести отпуск в большой пригородной вилле сэра
Люсьена. Сэр Люсьен - широколицый, несколько чересчур демонстративно
деловитый человек - успешно занимался весьма выгодными и в высшей степени
сложными патриотическими операциями, маневрируя между поставщиками
различных химикалий и технических материалов и военным потребителем. У
него был крупный благодушный рот, еще более крупные, выступающие вперед
зубы и неистощимое красноречие.
- Итак, значит, ты последний ныне здравствующий мужской отпрыск
великого рода Спинков, а? - сказал он Теодору. - И ты желаешь рискнуть
жизнью ради великой старея империи?
- Я чувствую, что не могу стоять в стороне, сэр, - ответил Теодор. - Я
рад, что меня приняли.
- Согласен с тобой, ясно, ты должен что-то делать. Я приветствую, что
ты пошел в армию. Ты поступил правильно. Гораздо лучше было пойти сейчас
самому, чем дожидаться, чтобы тебя взяли через три месяца, что они,
конечно, и сделали бы.
- Я об этом не думал, сэр.
- Но это факт. Тебя непременно взяли бы. Ручаюсь, не пройдет и трех
месяцев, как у нас будет объявлен призыв. Ты поступил правильно. Это
достойный жест. Но тем не менее... - Сэр Люсьен задумался. - Не можем же
мы посылать на убой всех наших художников и поэтов, черт возьми! И не
годится упекать на войну единственных сыновей. Я подумаю о тебе. Тебе
придется пройти через все это, понюхать пороху. Но не следует оставаться
там слишком долго. Это вредно для здоровья. Нужно будет что-нибудь
придумать...
- Я не хочу никаких привилегий, - сказал Теодор. - Хочу рискнуть...
- Совершенно правильно, мой мальчик, и в высшей степени похвально. Что
ж, рискни, но нет нужды слишком долго испытывать провидение. Ты дашь нам
знать, где ты и что с тобой. Великое дело во время войны - поставить
каждого человека на такое место, где он будет всего полезнее. Служба - это
одно, а самоубийство - другое.
В это время Теодору не понравился некоторый оттенок цинизма,
проскальзывавший в замечаниях сэра Люсьена, но теперь он достойным образом
оценил здравый смысл и доброе чувство, которые диктовали их.
- Терпеть не могу все эти разговоры о людях, которые жертвуют жизнью, -
сказал сэр Люсьен. - Это сентиментально. В корне неправильно. Мы должны
беречь нашу жизнь до последней минуты - так же, как мы должны беречь наши
предприятия, я уступать их не иначе, как по самой высокой цене. Тогда мы
выиграем войну и сможем чего-нибудь добиться. Ни мне, ни империи нет
никакой пользы от всех этих так называемых героев, которые жаждут
"пожертвовать собою". Я это называю глупостью. Чистейшей глупостью. Ну
просто-напросто потеря очков в игре. Ты не выиграешь, а проиграешь, если
дашь убить себя. Понятно?
Итак, Теодор написал леди Бруд письмо в тоне храброго, но
рассудительного воина.
"Я сблизился с замечательными людьми, - писал он. - Удивительная это
вещь - чувство товарищества в окопах. Не могу описать вам всю честность,
великодушие и скромное благородное мужество этих чудесных малых. А их
юмор! Это неподражаемое суровое остроумие! Наш сержант - это, ну просто
вылитый Старый Билл. Вплоть до усов. Я старался не отставать от них, но
меня перебросили. Здесь большая нужда в чертежниках. Вы понимаете, в
платежной ведомости я был записан как художник. Стали расспрашивать. Я не
мог отвертеться. Конечно, чертить я могу лучше, чем рыть окопы".
Его перо повисло в воздухе на несколько мгновений. Лицо стало
задумчивым.
Он старался представить себе офицера, к которому попадет на цензуру его
письмо.
"Я чувствую, что должен быть там, где я могу принести больше пользы", -
приписал о
...Закладка в соц.сетях
