Жанр: Научная фантастика
Бэлпингтон Блэпский
...акой же сильный, а может быть,
и гораздо более сильный, чем инстинкт самосохранения, и вызвал то
лихорадочное брожение умов, которое наблюдалось в военном поколении
Англии, по мере того как развертывалась великая трагедия. Их угнетал не
страх, а неразрешимая дилемма. Загадка, на которую они не находили ответа.
Пробудились ли они от сладких иллюзий и столкнулись с суровой
действительностью или оказались в плену темных пережитков и отворачивались
от блестящих возможностей?
В самом понимании этой войны и всего, что она собой представляла, и в
значении, которое они придавали ей, Теодор с Тедди расходились. Тедди
исходил из второй альтернативы, а Бэлпингтон Блэпский верил в первую.
Бэлпингтон Блэпский, выращенный на возвышенно романтическом, историческом
и литературном материале, принял войну и необходимость своего личного
участия в ней как нечто неизбежное и всячески подавлял безмолвное
инстинктивное сопротивление своей оболочки - Теодора. Он не ждал войны, но
раз война пришла, ее надо было принять достойно, согласно лучшим
традициям. Он готов был признать, что его поколение призвано к этому
великому служению. Он готов был бросить свое искусство и писательство,
которые в конце концов не так уж удерживали его, и идти.
Разум Тедди не признавал и не принимал ничего этого. С самого начала
войны он не делал никаких попыток скрыть от себя, что война в ее
современном виде - это чудовищное, неслыханное наваждение, самое
невероятное из всех, каким когда-либо поддавалось человеческое сознание.
Он не допускал мысли, что она вызвана необходимостью. Он не хотел видеть в
ней трагедии, призыва к усилию и благородству, очищающего огня для
ослабевшего мира, жертвенного возрождения цивилизации; это была просто
чудовищная тупость. "Тупость, - кричал он, - тупость, бессмыслица! Надо
иметь дело с голыми фактами, без всех этих фальшивых вывесок!
Государственные деятели - болваны, военное командование - сплошь идиоты,
ни у кого из них нет настоящей честности и представления о том, что такое
цивилизация; короче говоря, все это дикий разгул чудовищной глупости,
потому что это влечет за собой страдания и смерть миллионов людей".
Он возмущался ленивыми разглагольствованиями прошлого поколения. Было
бы много уместнее, если бы он возмущался ими до того, как разразилась
война. Мы должны были, додумался он теперь, давным-давно разделаться с
нашими монархиями восемнадцатого века, с их мундирами, национальными
гимнами и национальной "политикой". То, что мир терпел бедную старую
королеву Викторию, которую он упорно называл "бабушкой войны", было,
по-видимому, смертным грехом, за который мы теперь все расплачиваемся.
Каким-то непостижимым образом она стала для него символом всего, что он
ненавидел, воплощением традиции, сентиментальности и замкнувшегося в себе
безразличия. И даже в этом памятнике перед Бэкингемским дворцом он видел
ее попирающей его возлюбленный прогресс. В Англии уже сто лет тому назад
можно было создать республику! Мы должны были следовать примеру Америки и
Франции. А ленивые и трусливые богачи вступили в заговор, чтобы поддержать
версию, будто эта праздная старушонка каким-то образом воплощает
современное общество. Нелепость! Как можно в наше время управлять страной
по образцу маленького частного владения? Наши отцы и деды мирились кое-как
с этими обветшалыми политическими формами, считая их в глубине души ложью
и условностью. И вот так вся эта нелепость - соперничество между странами,
состязание царьков, шаблон, установленный тщеславными монархами, - не
отошла просто-напросто в предание, а перешла в наследство. Ей позволили
расти, и люди, занятые трудом, промышленностью, производством, не
замечали, как она растет, а теперь она забрала власть и, принимая вид
неотвратимой законности, готовится раздавить нас всех.
И только когда кто-нибудь задавал вопрос, а как же покончить с этой
нелепостью, Тедди обнаруживал свою уязвимость, путался и раздражался.
Потому что, говоря откровенно, ему еще надо было подумать над этим.
- Но ведь мы же должны защищаться! - говорил Теодор.
- Это меня не касается. Совершенно не касается, Нужно только стойко
сопротивляться. Если бы каждый сопротивлялся...
- Вот именно, - ехидно замечал Теодор.
- Есть вещи в тысячу раз более достойные, ради которых можно
пожертвовать жизнью! - кричал Тедди.
- Покончим с германской угрозой, и тогда мы можем заняться ими.
- Если покончить с германской угрозой, значит, перешибить ее, тогда мы
скоро дойдем до того, что заведем у себя их дурацкую маршировку и палочную
муштру. Мы это и делаем теперь. Война во имя уничтожения войны - эта
магическая фраза одурманила отца. Он думает, что, когда мы разнесем их
флот, перебьем их пехоту, захватим крупповские пушки и все прочее, Ллойд
Джордж, и король Георг, и царь, и французы, и банкиры, и поставщики
вооружения - все соберутся на дружественную конференцию, сложат свои
короны и знамена, закончат все, что восемнадцатое столетие оставило
незаконченным, и устроят рай на земле. Как бы не так! Я вижу их насквозь.
Дайте волкам растерзать тигра, и у нас не будет больше хищников. Нельзя
уничтожить людоедство, пожрав людоедов! Нельзя покончить с войной
посредством войны, потому что выигрывает войну тот, кто лучше всего в ней
орудует, - болван, который принимает войну всерьез больше, чем все другие.
Покончим с ней, перестреляем всех гнусных фанфаронов, которые щеголяют в
мундирах! Это вернее. Направьте пушки на штаб-квартиры! Испортите им игру.
Покончите с ней, - и, может быть, мы еще к этому и придем - здоровой
мировой революцией. Это будет дело! Война прекратится, когда рядовой
человек откажется козырять. Не раньше. Нам достаточно только сказать, нам,
миллионам людей: "Послушайте нас, вы, болваны. Мир - или мировая
революция!" - и наступит мир.
Итак, Тедди с самого начала был вне войны.
Маргарет тоже была вне войны.
С тех пор как разразилась эта катастрофа, она не могла прийти в себя от
горького изумления и ужаса. Жизнь вдруг сбросила улыбающуюся маску и
показала уродливую гримасу. У нее не выходила из головы история молодого
кузена Паркинсонов - кадрового офицера, который весело отправился в
Бельгию, чтобы через месяц вернуться окровавленным живым куском мяса,
слепым, обезображенным, без одной руки. Кто-то из сестер Паркинсон видел
его и очень живо описал, как он был изуродован. А один бельгийский беженец
из Антверпена рассказывал, как на его глазах в кучку людей, столпившихся в
узком проходе, попал снаряд, и он видел, как судорожно корчились и вопили
растерзанные тела. По ночам Маргарет преследовали во сне изуродованные
человеческие трупы, безглазые чудовища с ободранной кожей, которые гнались
за ней и обращались к ней с непонятными призывами. И она ничего не могла
сделать. Те, кто не участвовал в этом, были бесполезны. Она хотела
поступить на курсы сестер милосердия, но Тедди настоял, чтобы она
продолжала свои медицинские занятия.
- К тому времени, когда окончится эта война, - говорил он, - одно
поколение потеряет жизнь, а другое - образование. Постарайся хоть
сохранить как-нибудь свою маленькую искорку знания.
И так как они оба были в стороне, Теодор часто встречался с нею. В те
дни Лондон был переполнен молодыми возбужденными женщинами, но мужчинам в
военной форме оказывалось столь явное предпочтение, что Теодору
недоставало женской дружбы, чтобы заменить Рэчел. А молодым женщинам
передовых взглядов, которые были против войны, не нравилось, что он только
потому не пошел на войну, что оказался непригодным. Но Маргарет была нежна
с ним. Она с удовольствием отправлялась с ним бродить, охотно играла с ним
в теннис. Она очень много занималась своей медициной, но в свободное время
пыталась хоть как-нибудь развлечься. Люди в это безобразно тяжелое время
жаждали смеха. В мюзик-холлах было уютно и светло, в кинематографах часто
шли картины с участием Чарли Чаплина, и это было доступно и недорого.
Они вдвоем частенько отправлялись в поход через весь Лондон, если в
программе был Чарли, а потом ужинали в первом попавшемся ресторанчике. Они
развлекались тем, что ходили по большим магазинам вроде Уайтли и Хэррода,
исследовали неизвестные лондонские парки и сады. Они редко говорили о
войне. Ни тому, ни другому не хотелось о ней говорить. Однако иногда этого
нельзя было избежать. Маргарет всегда держалась с ним так, как если бы он
добровольно стоял в стороне, как если бы он тоже был "противником войны".
Она пропустила мимо ушей его рассказ о том, как он был признан
непригодным, как будто он никогда и не говорил ей этого.
- Но вы не понимаете, - говорил он, - я воспринимаю все это совсем не
так, как вы. Во мне все так и клокочет. В глазах темнеет от бешенства.
Если бы я только мог, я пошел бы!
Эта смутная необходимость оправдать в глазах Маргарет свое поведение в
конце концов перевесила колеблющуюся чашу весов и заставила его, хотя и с
некоторой заминкой, отправиться на вербовочный пункт, а затем и на войну.
6. В ОКОПАХ
Подобно значительному большинству его сверстников в те дни перед
призывом, Теодор, вступив в армию, почувствовал огромное облегчение. Все
было решено. Он опять внутренне собрался. Возмущенное чувство чести было
удовлетворено. Кодекс был соблюден; его униженное и поколебленное чувство
собственного достоинства возродилось в полном согласии с газетами, с
прохожими на улице, воспрянуло и вознеслось. Никогда до сих пор Бэлпингтон
Блэпский не владел так властно жизнью Теодора. Темный и беспокойный
инстинкт - если только это можно назвать инстинктом - смутной
независимости и личной свободы был побежден и подчинен, а, с другой
стороны, более глубокий и существенный инстинкт самосохранения еще спал в
глубине его сознания и ничем не обнаруживал своей силы.
Теодор, как говорили, был хорошим рекрутом. Как ни свыкся он с мыслью о
своей физической непригодности в период своих колебаний, она исчезла, как
только он надел мундир и начал проходить обучение. Внешность его выиграла,
и он окреп физически. Он в значительной мере утратил чувствительность к
мелким огорчениям и маленьким неудобствам. Ему не пришлось особенно
страдать от муштровки унтер-офицеров, поставленных над ним. У него были
средства, и взятки, которые он совал, очень легко могли сойти за
великодушную щедрость джентльмена. Но у него было достаточно такта, чтобы
не разыгрывать из себя джентльмена перед начальством каким бы то ни было
иным способом. А его инстинкт подлаживания отличался исключительной
трезвостью.
Темой нашего повествования является сознание Теодора, и мы не
собираемся описывать все его переживания, а только те, которые глубоко его
захватывали. Итак, мы не станем повторять здесь того, что раз навсегда и
весьма замечательно на основании собственных сильных переживаний было
описано Олдингтоном, Блэнденом, Гревсом, Гриствудом, Стивеном Грэхемом,
Ральфом Скоттом, Монтегью, Сассуном, Томлинсоном, Невинсоном, Ходсоном и
их соратниками, и воздержимся от рассказа о том, как наши
высокоцивилизованные, но далеко не совершенные бритты оторвались или
оказались оторванными от своей легкой, размеренной, удобной, привычной с
детства жизни, в которой полагалось кушать три раза в день и спать в
постели, и как им пришлось испытать на себе грубую жестокость и лишения
казарменного барака, грубую одежду, смрадную и въедливую грязь скученной
человеческой массы, жалкую унизительность подчинения, мелочную тиранию,
утомительную маршировку и упражнения, штыковое обучение, школу бомбежки,
краткую передышку отпуска, прочувствованное прощание с домом и друзьями,
тягостный переезд гуртом через Ла-Манш во Францию на затемненных кораблях,
стоянки и неизвестность, переходы с постоев, кишащих крысами, на постои,
кишащие вшами, первый грохот орудий, неуклонное движение вперед к этим
воющим чудовищам, воющим все громче и громче, внезапное содрогание почвы,
огонь и пальбу тут же рядом, непролазную грязь, дожди, жизнь под открытым
небом, таскание тяжестей по скользким переходам, усиливающийся гул и вой,
грозные вспышки в ночи, первый воздушный налет, первый взрыв снаряда. И
как, наконец, оставив далеко позади жалкие привычки благопристойной,
цивилизованной жизни, они сживались с вонью и грязью, с убогой защитой
сметаемых заграждений, с грохотом, с непрерывной пальбой, с черным
томительным ожиданием в окопах, где, оглушенные этим немолчным ревом,
смрадом и смертной усталостью, они сталкивались лицом к лицу с альфой и
омегой человеческого зла - с возродившейся дикостью хищного зверя, в
соединении с такой разрушительной механической силой, какой не знавал еще
ни один другой век.
Ученому историку в будущем покажется любопытным контраст между
литературой, которая описывает идущих на войну англичан, - эту сложную
процедуру с набором уклончивых добровольцев, - и той, которая изображает
фаталистическую покорность народов других стран, мобилизованных по закону
о воинской повинности; третий вид литературы - это описание лихорадочного
приступа воинственности, обуявшей Америку после двух лет возбужденного
наблюдения. Хемингуэй и анонимный автор книги "Вино, женщины и война"
описывают психологический процесс, абсолютно непохожий на тот, который
совершался в сознании англичан. Американцы вступили в уже совершенно
готовую войну, о которой они без конца читали; настроенные чрезвычайно
критически и с невероятно возбужденными инстинктами, они переплывали
океан, чтобы сыграть свою роль в последней решительной схватке, а их
Америка оставалась где-то там, позади. Для них это было действительным
переходом от домашних запретов к вину, женщинам и войне - в такой именно
последовательности. Так это для них и осталось памятной экскурсией. Они
пришли в тот момент, когда давно уже застывший западный фронт таял в
окончательном изнеможении. Германская армия выдыхалась в последнем
приступе решительности.
Но рядовой англичанин врастал в войну из своей глубокоупорядоченной
жизни; для него это была только "война", он прошел через четыре года
непрерывного напряжения и кровопролития, в котором американцы почти не
принимали участия. Жители южной и восточной Англии слышали грохот орудий
прежде, чем они попадали на фронт, - в Эссексе и Кенте этот потрясающий
окрестности гул слышали уже в 1914 году, - им надо было только совершить
короткий ночной переезд через узкий пролив, погрузиться в поезда, пройти
немножко, и вот уже их отряды и роты шагали по изрытым дорогам, по
извилистым коммуникационным линиям, где их сразу обступала немыслимая
действительность, чудовищное опустошение, и гнет, и медленно
разворачивающиеся трудности страшной окопной войны, напряжение и ужас, к
которым они совсем не были подготовлены.
Мы уже объясняли, что вовсе не страх удерживал Теодора от немедленного
участия в войне. Он не был привычен к страху. Его инстинкт самосохранения,
спрятанный глубоко в подсознании, пребывал в полном бездействии. Если не
считать страшных снов, когда он был еще совсем маленьким, он никогда
по-настоящему не испытывал страха. Но с той минуты, как он действительно
отправился в это странное и мучительное путешествие на фронт, он начал
испытывать какие-то очень непривычные ощущения. Усталость, физические
лишения, голод и жажду - все это он узнал уже во время своего обучения, но
теперь к нему подкрадывалось что-то другое. За все время своего
мирно-обособленного существования в Англии он видел только одно мертвое
тело - тело отца. Они уже приближались к фронту, когда ему пришлось
увидеть еще одно мертвое тело. А потом вдруг сразу раны и смерть обступили
его со всех сторон.
Это было вечером: они шли по открытой, незащищенной местности, и весь
отряд единодушно держался мнения, что давно уже пора расположиться на
отдых. Теодор с тяжелым снаряжением за плечами шагал в состоянии усталой
покорности. Затем батальон очутился под обстрелом какой-то далеко
отстоящей батареи. Трудно сказать, был ли он под прицелом или неприятель
просто бил по дороге. Большой германский снаряд разорвался в поле за
четверть мили от них. Огромная туча красно-коричневого дыма и пыли
взлетела в воздух, повисла на несколько мгновений, - и в свете заходящего
солнца, пронизавшего тучу, они увидели, как внутри нее все клубится, - а
затем медленно, очень медленно и постепенно она почернела, начала оседать,
рассыпалась и исчезла. Теодор не усмотрел в этом ничего особенного. Такую
штуку можно было увидеть на картине. Он глядел и мысленно прикидывал,
какими красками можно передать такой эффект.
Вдруг он заметил своего взводного командира, который бежал навстречу
ему и кричал.
- Стой! - кричал он. - Отделение Д., стой! Дать другому отделению уйти
с участка. - Он повернулся кругом. - Черт! Что это такое?
Пронзительный вой второго летящего снаряда послышался рядом. Крещендо
закончилось оглушительным гулом. Но на этот раз взрыв, произошел ярдах в
ста впереди, снаряд попал на дорогу во взвод Б. Вспыхнул ослепительный
свет. Время словно остановилось, дрогнуло, замелькало, потом снова
потекло, как обычно, и Теодор увидал клочки дороги, куски человеческих
тел, ноги, руки, туловища, снаряжение, землю, подскакивающие высоко в
воздухе.
Он остолбенел. Он превратился на несколько мгновений в послушный
автомат. Ему нужно было говорить, что делать. Колонна двинулась, и он
двинулся вместе с нею.
- Прибавь шагу, - сказал кто-то. - Скорее!
Они проходили мимо этого места быстрым маршем.
Ему велели держаться правой стороны. Каждый невольно отшатывался
вправо, проходя мимо этого окровавленного клочка вывороченной дороги.
Что-то скользкое попало ему под ногу. Фу! - красное пятно и еще что-то.
Он остановился как вкопанный. Перед ним было полуголое человеческое тело,
разорванное пополам. Неописуемый клубок разодранных красных внутренностей
валялся поодаль на земле. Голова лежала в стороне и как будто смотрела на
него. Он узнал это искаженное лицо. Он знал этого человека. В нескольких
шагах от него, скорчившись, сидел человек. Что с ним такое? Как будто он
пытается скрыть что-то гадкое. Господи! Что это в траве? Неужели это рука?
Человеческая рука, вырванная и отброшенная в сторону!
- Проходи! Проходи! Этим уж каюк! Им ничем не поможешь!
Но прежде чем Теодор мог двинуться с места, у него поднялась рвота. Он,
спотыкаясь, отошел к краю дороги, подальше от всего этого.
- Поторапливайся! - кричал сержант. - Проходи!
Теодор хотел лечь и умереть. Его пихали прикладами в спину, трясли за
плечи, толкали вперед. Спотыкаясь, останавливаясь в приступах рвоты, он
тащился за своим отрядом. Он всхлипывал. "Боже мой, боже мой!" - повторял
он снова и снова. Он никогда не представлял себе, что может быть
что-нибудь подобное.
Тогда Ивенс, его взводный командир, дал ему бренди.
- Подтянитесь, юноша, - сказал Ивенс. - Вы что, думали, можно воевать
так, чтобы все осталось целехонько?
Третий снаряд прогудел в воздухе и разорвался, не причинив вреда, ярдов
за двести от них. Но этот взрыв несколько прояснил сознание Теодора. Он
взял себя в руки и зашагал вперед.
Он почувствовал огромное облегчение, когда они очутились под мнимым
прикрытием разоренной деревенской улицы - разрушенной стены и нескольких
разбитых войной тополей. Но он все еще шептал: "Боже мой!"
К счастью, дальнобойная пушка больше не стреляла в этот вечер. Теодор
подскочил при следующем взрыве, но это палила скрытая где-то поблизости
батарея.
- Все в порядке, дружище, - сказал какой-то дружелюбный голос. - Это
наши палят.
Постепенно к нему стало возвращаться чувство, что он не один, что на
него смотрят. Он перестал тыкаться в спины товарищам, как испуганная овца
в стаде. Глоток бренди оказал свое действие. Теодор перестал бормотать
"боже мой!" Он огляделся по сторонам и в стойком спокойствии других
почерпнул немножко мужества. Взглянув на Ивенса, он поймал его испытующий
взгляд. Он взял себя в руки, поднял голову, поправил ранец.
- Полегчало? - спросил Ивенс.
- Я еще новичок в этом деле, сэр, - ответил Теодор. - Надо привыкнуть.
Все обойдется. Уж вы извините меня.
Он провел рукой по мокрому от слез лицу. И потом снова невольно
оглянулся на темную дорогу, где остался этот ужас во мраке.
Он изо всех сил старался овладеть собой. Гордость его воспряла, когда
он заметил, что окружающие интересуются им.
- Уж очень неожиданно, - оправдывался он. - Смотрю, знакомое лицо...
Пили с ним вместе... Вчера...
- Еще немножко, и вы совсем оправитесь, - успокаивал его маленький
сморщенный человечек, к которому он до сих пор относился с презрением.
- Вы понимаете, мы только вчера пили с ним, - продолжал объяснять
Теодор.
- Ну, разумеется, пили, - сказал сморщенный человечек.
Весь этот вечер Теодор был спокоен и только боялся, что во сне его
будут преследовать кошмары, но он спал как убитый. Проснулся он рано. Он
лежал на соломе, рассеянно глядя на кусочки неба, видневшиеся сквозь
продырявленную крышу амбара над его головой. Одно время он с интересом
следил, как звезда прячется за стропилами. Потом он стал думать о себе.
Что с ним случилось? На него очень подействовала эта история, очень
подействовала; если бы он не держал себя изо всех сил в руках, он бы
совсем осрамился. Он смотрел на бесформенные фигуры лежащих вповалку
людей. Они бормотали, храпели и метались во сне. Разве эти люди чем-нибудь
лучше его? Или они просто не так восприимчивы?
Конечно, это было невыносимое, тошнотворное зрелище. И такое
неожиданное потрясение, оно застало его врасплох, когда он и без того
выбился из сил. Такие вещи не повторяются. А все-таки это ужасно на него
подействовало.
Больше этого не должно быть. Он должен держать себя в руках! Нельзя
допускать, чтобы это еще раз застало его вот так же врасплох. Он чуть-чуть
было не поддался страху, чуть-чуть, но в конце концов ему все-таки удалось
овладеть собой. Как он себя вел? На что это было похоже? Его рвало. Что ж,
всякого деликатного человека могло бы вырвать. Может быть, он плакал? Он
уверил себя, что этого не было. Но страх? Конечно, величайшая опасность
здесь - это страх. Несколько дней он чувствовал, что этот первобытный
инстинкт шевелится в нем, но он не знал или не хотел знать, что таилось
там, где-то в глубине его существа, что пробивало дорогу к его сознанию.
Теперь он знал. Теперь он знал своего внутреннего врага. Знал, зачем он
прячется там.
Самые храбрые люди, говорил он себе, это те, которые побеждают страх.
Дурак может не видеть опасности. Вот эти олухи вокруг него - ведь для них
это совсем другое. Самое храброе животное - носорог, потому что у него
отсутствует воображение. Вот и они такие же. Для них не существует его
затруднений. До сих пор Бэлпингтон Блэпский не ведал страха, но теперь его
идеал изменился. Он подавлял свой страх железной волей. Он никогда не
обнаруживал его ни перед кем, ни одна живая душа этого Не подозревала.
- Мужественный, благородный человек, - шептал он себе. - Необыкновенно
мужественный человек!
Какое успокаивающее действие оказывали слова: "Необыкновенно
мужественный человек!" В таком настроении он встал, чтобы встретить лицом
к лицу все тягости грядущего дня.
В этот день батальон отправлялся на передовые линии. Во всем отряде не
было человека, который бы проявлял столько оживления, сколько Теодор. Он
был так оживлен, глаза у него так блестели, он так охотно все делал, что
сержант не утерпел и спросил его, с чего это он так суетится.
- Спешить некуда. Чему быть, того не миновать, каждому свое выйдет, -
сказал сержант.
Участок передовых линий, куда попал отряд, был относительно спокойным,
но и тут Теодору хватало пищи для возбуждения. В более ранний период войны
здесь шли жестокие бои и британские линии местами перекрещивались с
прежними германскими линиями; кое-где на открытых местах валялись
незарытые трупы и всюду виднелись отмеченные крестами низенькие жалкие
холмики, которые то и дело разворачивало взрывами снарядов или пулеметным
огнем, так что сознание Теодора продолжало неустанно впитывать в себя
зрелище человеческой смерти. Ничейная зона - унылая голая равнина,
опутанная проволокой, - была усеяна кучами земли, лохмотьями, людскими
отбросами, жестяными банками, соломой. Военные действия здесь сводились к
легкой ружейной перестрелке; время от времени из неприятельских окопов
метали гранаты, а иногда делались попытки вылазок, и тогда начинали
строчить пулеметы и бить окопные мортиры. Всюду, где только было возможно,
цветущие побеги сорняков боролись с опустошением, которое вносил человек.
Разбитые деревья покрывались почками, птицы пели, и повсюду шныряли в
изобилии сытые и наглые крысы. Ночи были спокойны, только иногда какие-то
необъяснимые приступы нервозности заставляли то ту, то другую сторону
озарять небо багровыми вспышками и будить пулеметы. В воздухе ни та, ни
другая сторона не проявляла большой активности. Окопы были достаточно сухи
и
...Закладка в соц.сетях
