Жанр: Научная фантастика
Тьма 1. Тьма надвигается
...яя Эфориель обратно в открытое море.
Если бы что-то пошло наперекосяк, у подводника появился бы повод наплевать на полученный приказ и
не возвращаться в Сетубал. Ему хотелось получить повод сразиться с бойцами короля Мезенцио, и
лагоанцы, для которых война оставалась не более чем долгом, вызывали у него смутное раздражение.
- Что им наше горе? - спросил он у своего левиафана. - Война не пришла на их землю. И не
придет, должно быть, не сможет - разве что Куусамо ударит по ним с востока. Как могла бы Альгарве
перебросить армию через Валмиерский пролив - ума не приложу.
В тревоге и гневе он шлепнул по волнам ладонью. Никто на Сибиу не мог представить, чтобы
альгарвейцы сумели перебросить армию через море и вторгнуться на архипелаг. Альгарвейская
фантазия, воображение альгарвейцев посрамили и устыдили генералов и адмиралов короля Буребисту.
Не может ли подобное несчастье приключиться и с Лагоашем?
- Уберегите, силы горние! - пробормотал про себя Корнелю.
Быть изгнанником скверно. До какой степени скверно, подводник знал всем сердцем. Но пасть
жертвой оккупации - еще хуже. В этом у него не было сомнений.
Мышцы Эфориели перекатывались под толстой шкурой. Левиафан плыл на юг. Время от времени
чудовище сворачивало с прямого курса на Сетубал, чтобы схватить скумбрию или каракатицу. По пути
к валмиерским берегам она неплохо пообедала; если бы Корнелю хотел ограничить ее в развлечениях,
это не причинило бы зверю никакого вреда. Но подводник не стал дергать животное попусту. А если он
вернется в холодные унылые казармы на час позже, чем мог бы, что с того?
Один такой маневр, вероятно, спас ему жизнь. Он следил за волнами, пытаясь отыскать взглядом
вражеских левиафанов и скользящие по становым жилам альгарвейские корабли. Порой он поднимал
глаза к небу, но лишь когда вспоминал об этом - то есть не так часто, как следовало бы. Когда он
восседал на спине Эфориели, вода становилась его стихией. Но не воздух. Если бы он в детстве мечтал
стать драколетчиком, то никогда не пошел бы во флот.
Какой-то альгарвейский юнец, возмечтавший о полете, обрушил из-под облаков ядро. Если бы
Эфориель не метнулась вдруг за кальмаром, снаряд разорвался бы над ней и Корнелю, и тогда мелкие
морские твари закусили ею и ее седоком, а не наоборот.
Этого едва не случилось. Даже близкий разрыв ядра мог убить, взрывная волна превращала в
студень тело человека - или левиафана, - которого не тронул выплеск сырой магии. Корнелю не мог
судить, насколько близко они с Эфориелью подошли к тому, чтобы превратиться в фарш, но и так было
понятно - слишком близко.
Когда ядро взорвалось, Эфориель невольно испуганно и мучительно всхрюкнула, словно человек,
схлопотавший вдруг удар под дых. Корнелю показалось, что его засунули в пресс для оливок, - но
лишь на краткий, ужасающий миг. Затем Эфориель, как ее натаскивали не раз, ушла на глубину и изо
всех сил бросилась прочь от места падения бомбы. Корнелю оставалось только цепляться за упряжь
чудовища; лагоанские заклятья подводного дыхания ничем не уступали работе чародеев Сибиу.
Поодаль разорвалось еще одно ядро. Эфориель нырнула еще глубже, а Корнелю заколотил по ее
бокам еще отчаянней. Несмотря даже на магическую защиту, тяжесть воды могла раздавить наездника
прежде, чем хоть малость навредить левиафану. Если Эфориель, поддавшись страху, забудет об этом,
ядро, можно сказать, не пропало впустую.
Но дрессировщики в Тырговиште знали свое дело, а Эфориель была зверем умным и не склонным
к панике. Суматошно взмахнув пару раз плавниками, она осознала, что Корнелю дает ей приказ, -
осознала и подчинилась. Движение ее в морские глубины замедлилось, потом остановилось вовсе, и
чудовище заскользило обратно к поверхности.
Корнелю пожалел, что лагоанские чародеи не накладывали чары подводного дыхания и на
левиафанов. Сколько ему было известно, таких чар не существовало в природе, хотя доработать те,
которыми пользовался подводник, по его мнению, труда не составляло. Но до начала войны никто не
видел необходимости в этом, так же, как никто не видел необходимости обороняться от парусных
судов, или от массированных атак бегемотов, или...
Когда Эфориель вынырнула, Корнелю первым делом поднял голову - чтобы, изумленно
хмыкнув, отдать зверю команду вновь уйти в глубину. Прямо на него, словно ястреб, пикировал
альгарвейский дракон, пытаясь ударить струей огня. Подводник не знал, способен ли драконий пламень
убить левиафана, но отчетливо понимал, что от него самого только угли останутся.
Он надеялся, что тварь плюнет огнем, невзирая на то, что мишень ее уже скрылась из виду. Если у
дракона кончится запас огня, и левиафан, и его наездник будут в большей безопасности. Однако
поверхность воды не вскипела от жара. Корнелю сдавленно ругнулся. Альгарвеец, к сожалению, знал
что делал. И с высоты ему нетрудно будет высмотреть Эфориель, когда та поднимется за воздухом, в то
время как Корнелю не сможет предугадать удара, пока не будет открыт для атаки.
Но так или иначе, а вскоре Эфориели понадобится вздохнуть. Корнелю направил ее на север:
возвращение по своим следам показалось ему наилучшим способом оставить позади проклятого ящера.
Левиафану же все было едино: север или юг, восток или запад. Иногда подводнику казалось, что его
настойчивые попытки направить зверя в нужном направлении раздражают Эфориель. А иногда - судя
по тому, как игриво извивалось чудовище, получив приказ, - что кажутся ей забавными.
Он заставил зверя проплыть как можно дальше, прежде чем позволил Эфориели вынырнуть за
воздухом, и, едва опали брызги ее фонтана, оглянулся в поисках дракона и его альгарвейского всадника.
Заметив ящера и седока вдалеке, подводник довольно кивнул сам себе: ему удалось обмануть
противника. Но удовлетворение его оказалось скоротечным: он хотел дать Эфориели немного отдыха,
но летчик заметил их едва ли не быстрей, чем Корнелю его. Ящер ринулся вниз, и хлопанье его крыльев
заглушало плеск волн.
Подводник заставил своего зверя нырнуть прежде, чем дракон приблизится на дистанцию
огневого удара, - и тут же порадовался этому. Под ударами огненных лучей поверхность моря
вскипела тонкими полосами - как могла бы вскипеть людская и звериная плоть.
Теперь Корнелю направил Эфориель на восток. Он начинал всерьез беспокоиться за себя. Не было
такой страны на карте, где дети не играли в прятки. Но там проигравшему в худшем случае
приходилось водить самому. А если сейчас проиграет Корнелю, то его плоть обгложут с костей
рыбешки.
Когда скрываться под пологом волн стало более невозможно, Эфориель снова поднялась за
воздухом. Корнелю завертел головой, пытаясь глянуть во все стороны разом. Вражеский дракон парил
далеко на севере. Альгарвеец, правивший безмозглым зверем, сам был далеко не глуп. Он не стал
задерживаться на прежнем месте, чтобы узнать, куда метнется подводник, и едва не угадал - Корнелю
лишь в последний миг оставил мысль снова направиться к вражескому берегу.
В этот раз сибианин-изгнанник заставил левиафана нырнуть, едва зверь перевел дыхание. Он не
мог знать, засек его драколетчик или нет, но, если повезет хоть немного, они с Эфориелью затеряются в
бескрайних морских просторах.
Эфориель плыла на юго-восток; Корнелю еще не готов был вернуться на прямой курс к Сетубалу,
на котором вражеский дракон будет поджидать его скорей всего. Ему достаточно будет выйти к
лагоанским берегам в любом месте, чтобы отыскать оттуда дорогу к столичной гавани.
Но драколетчик, осознав, что его обманули, набрал высоту, окинул взглядом пространство внизу
и, заметив Эфориель и Корнелю, послал своего ящера вслед беглецам.
"Почему он не отступится? - со злостью подумал Корнелю. - Я же лично ему ничего дурного не
сделал, как его собратья - мне, как его держава - моей". В Тырговиште у подводника остался сын -
или дочь, он не знал. Не знал, что сталось с его женой. Неведение глодало ему душу, оставляя на месте
живого сердца сосущую пустоту.
Когда Эфориель метнулась в сторону за крупной рыбиной, седок не стал ее сдерживать. Если он
сам не знает, куда поплывет его левиафан, как сможет догадаться об этом летчик над головой?
Если рассуждать логически, это был идеальный вариант. Но логика не помешала Корнелю и его
левиафану чуть не погибнуть несколько минут спустя: когда Эфориель выскочила из воды, то едва не
забрызгала фонтаном драконий хвост. Каким-то чудом или мастерством проклятый альгарвеец со
сверхъестественной точностью предугадал, где ожидать их.
Корнелю увидал, как поворачивается на длинной чешуйчатой шее тяжелая драконья башка, и
направил Эфориель в глубину. Пламя расплескалось по волнам над ними, ввергнув в ужас левиафана -
морской зверь не ведал огня и боялся его. Корнелю и подумать не мог, что у нее остались силы плыть
так быстро и далеко.
Возможно, страх и уберег ее от беды - дракон не успел подлететь настолько близко, чтобы
окатить ее огнем или дать седоку возможность прицелиться, когда Эфориель поднялась за воздухом в
следующий раз, а потом неверно оценил направление следующего ее броска, и Корнелю удалось
наконец оторваться от упрямого преследователя.
- Рутина, - ответил он, когда по возвращении в Сетубал лагоанское начальство принялось
выспрашивать, как прошла высадка десанта в Валмиеру. - Обычная рутина.
Кажется, его ложь прошла незамеченной.
Бембо с облегчением покосился на восход, где громоздились горы Брадано. Похоже, елгаванцам
не удастся вырваться на равнины, а значит, тренировки городского ополчения прекратились.
Освободившись от опеки злобного сержанта, жандарм пребывал в благодушном расположении духа.
Если бы державе потребовалась помощь толстопузого стража порядка, чтобы сокрушить ее врагов,
значит, положение ее было бы и впрямь отчаянным.
На стене красовался плакат: от альгарвейца на огромном бегемоте улепетывал один
светловолосый солдат в штанах, а другой трясся от ужаса в окопе. У первого на спине было выведено
"Валмиера", у второго "Елгава". Внизу шла подпись: "ТРУСЛИВЫЕ КАУНИАНЕ".
Проходя мимо плаката, Бембо, сам того не замечая, выпятил грудь. Кауниане всегда были
трусами, даже в древние времена. Иначе Трикарико по сию пору оставался бы одним из центров
Каунианской империи, тогда как альгарвейцы прятались бы по лесам дальнего юга.
К тем чучелкам, что были не на плакатах нарисованы, жандарм внимательно приглядывался. Всем
жандармам в городе - и, подозревал Бембо, в стране - приказано было ничему не верить, когда дело
касалось местных кауниан. Распоряжение казалось ему разумным. Возможно, полагал он, жители
каунианских кровей могли быть верны королю Мезенцио... возможно, но насколько вероятно? По его
мнению - не очень.
Тот же Балозио, например, из тюрьмы так и не вышел. Доказать, что он не елгаванский шпион,
жулик не сумел, а рисковать никто не собирался. Это тоже казалось жандарму разумным. Много ли
верности державе останется у жулика после нескольких месяцев в камере? Насколько мог судить Бембо
- немного.
На ходу жандарм поглядывал то направо, то налево, но заметил среди прохожих от силы пару
чучелок: в последние недели кауниане старались сидеть по домам. Одним оказался старик, ковылявший
с тростью, другим - одна из самых страшных толстух, каких жандарм видывал в жизни. Бембо не
побеспокоил их. Старик едва ли смог бы причинить вред улитке, не говоря о державе. Что же до
женщины - будь она молода и красива, жандарм, наверное, придумал бы, о чем ее спросить. Но
поскольку о ней трудно было сказать доброе слово, Бембо сделал вид - и постарался убедить себя в
том же самом, - что не заметил толстуху.
Он миновал было парикмахерский салон и остановился. Незадолго до начала войны он уже
заглядывал сюда, расследуя ограбление со взломом. Вора в тот раз так и не нашли, хотя хозяева
заведения щедро подмазали жандарма, чтобы тот расстарался. И держали это заведение кауниане.
Насвистывая, Бембо развернулся и возвратился к крыльцу. Если хозяева платили ему тогда, чтобы
он нашел вора, то и сейчас заплатят - за то, чтобы жандарм оставил их в покое. Оклад жандармам
полагался нищенский, и Бембо не знал ни одного коллеги, который с этим не согласился бы. Он
распахнул двери и вошел.
Парикмахер подравнивал остренькую бородку клиента, в то время как его супруга завивала
волосы какой-то особе. Еще одна дама ожидала своей очереди, почитывая газету. Когда хлопнула дверь,
все пятеро подняли головы.
А жандарм уставился на них. И парикмахеры, и клиенты могли похвастаться рыжими
шевелюрами. Он что, ошибся домом? Быть такого не может. Уж скорее Бембо поверит, что кауниане
продали свое заведение и съехали.
Но, прежде чем он успел извиниться и уйти - за вымогательство у простых альгарвейцев можно
было и по шапке получить, - мужчина с крошечными ножничками в руке воскликнул:
- Смотри, Эвадне, это же жандарм Бембо, который так старался поймать того злосчастного
воришку! Добрый вам день, жандарм. - Он поклонился.
Бембо машинально поклонился в ответ.
- И правда, Фальсироне! - Женщина, Эвадне, исполнила реверанс. - Добрейшего вам дня,
жандарм!
Бембо снова поклонился. Именно этих людей ограбили не так давно. Они носили обыкновенные
альгарвейские имена и говорили по-альгарвейски с тем же акцентом, что и сам Бембо. Но когда он
видел их в последний раз, волосы их были соломенного цвета.
- Вы покрасили волосы! - выпалил он, сообразив, что случилось.
- Ну да. - Фальсироне кивнул. - Надоело до лихоманки слышать, какие мы гнусные кауниане,
стоит только с крыльца сойти. Сейчас мы немножко лучше вписываемся.
- Верно, - поддержала мужа Эвадне. - И жить стало намного легче.
Черты их оставались каунианскими - более острыми, чем у большинства подданных короля
Мезенцио, - и глаза были голубыми, а не зелеными или карими. Но это все были мелочи. А вот цвет
волос - нет. В толпе оба парикмахера сошли бы за простых альгарвейцев.
А это значило... У Бембо челюсть отвалилась, когда он додумал мысль до конца.
- Ты, ты и ты! - рявкнул он на остальных троих - троих рыжеволосых клиентов
парикмахерской. - Вы что, тоже кауниане?!
Глядя на них, Бембо понял, что все трое обдумывают, а не соврать ли, - будучи жандармом
опытным, он распознавал такие уловки вмиг. А еще он понял, что они и впрямь каунианских кровей!
Должно быть, это отразилось на его физиономии, потому что все трое кивнули по очереди.
- Фальсироне верно сказал, - добавил парень в парикмахерском кресле. - Мы всего-то и
хотим, чтобы нас не трогали. Когда волосы покрасишь, никто не замечает.
- Силы горние... - прошептал Бембо и ткнул пальцем в цирюльника. - И многих кауниан ты
перекрасил в рыжих?
- Точно не скажу, сударь, но изрядно, - ответил Фальсироне. Жена его согласно кивнула. - Мы
всего-то пытались не высовываться: и сами никого не трогаем, и нас чтобы никто не тронул. Ничего
ведь в этом скверного нет, верно, сударь? Все по закону.
- Пожалуй, - задумчиво заметил Бембо.
Закон не предусматривал, что кауниане, желающие избавиться от светлых волос, могут обратиться
к бутылке с хной. Но закон вообще придурок известный...
- У нас будут неприятности, сударь? - спросила Эвадне. - Если так, надеюсь, вы позволите
нам исправить положение?
Это значило, что она надеется всучить Бембо еще одну взятку. Как большинство альгарвейских
жандармов, он редко отказывался от подношений. Но нынешний случай был как раз из таких. Бембо
решил, что больше получит в награду от начальства, если донесет на кауниан, чем от чучелок за свое
молчание.
- Думаю... никаких сложностей, - пробормотал он, не желая спугнуть добычу.
Эвадне, Фальсироне и их клиенты глянули на него с облегчением. Еще большее облегчение они
испытали, когда Бембо ушел. Только одолев полдороги до участка, жандарм сообразил, что можно было
получить и взятку от кауниан, и премию от начальства. Для жандарма он был человеком почти
честным.
- И что же ты делаешь здесь, Бембо? - поинтересовался сержант Пезаро, когда жандарм вошел
в его каморку. - Тебе ведь полагается сейчас защищать наших несчастных забитых граждан... друг от
друга.
- В жопу наших несчастных забитых граждан, - отозвался Бембо. - Еловой шишкой их в жопу,
правду говоря. У меня важная новость.
- После такого вступления надеюсь, что очень важная, - уточнил толстяк. - Давай
выкладывай.
Он приглашающе развел руками.
Бембо выложил все. По мере его рассказа выражение физиономии сержанта Пезаро медленно
менялось. Жандарм ухмыльнулся про себя. Должно быть, Пезаро ожидал, что к нему пришли с
очередной мелочью, ради которой не стоит отрываться от будничных дел, и предвкушал, как с
демоническим хохотом поджарит подчиненного на горячих угольях. Но если сообщение Бембо не
стоило внимания - то что тогда стоит?
- Ах они вонючие шлюхины дети! - взорвался сержант, когда Бембо закончил рассказ. -
Скрываться надумали, да? Мы с этим покончим - еловую шишку мне в зад, коли не так!
- Прямо сейчас нет такого закона, чтобы их прижать, - отозвался жандарм. - Головой ручаюсь.
Оно ведь как было - клятые кауниане собой гордились, чуть космами по лицу не хлестали, можно
сказать. Теперь им это не с руки, так они хамелеонами обернулись.
- Это им так не сойдет! - Пезаро выволок свою тушу из-за стола. - Я лично переговорю на эту
тему с капитаном Сассо. Он разберется, как поступить со злосчастными чучелками, закон там или не
закон.
- Это да... - Бембо подбирал слова с особым тщанием. - Позвольте мне пройти с вами,
сержант, будьте так любезны. Капитан обязательно захочет услышать весь рассказ от свидетеляочевидца.
Пезаро посмотрел на него так, словно обнаружил в своем яблоке половинку червяка. Бембо знал, о
чем это говорит: что сержант собирался приписать всю честь открытия себе. Если Пезаро окажется в
достаточной мере бессердечным ублюдком, он и теперь может так поступить - на миг Бембо
показалось, что так и случится. Но тогда на него обозлится не только Бембо - что не потревожило бы
сержанта нимало, - но вся жандармская братия. С кислой миной сержант кивнул и мотнул головой в
направлении лестницы, ведущей в кабинет капитана Сассо.
- Тогда пошли.
Капитан Сассо был немолод и худощав. В волосах цвета корицы белела неожиданная седая прядь
- по молодости Сассо порезали ножом в драке, и с тех пор волосы над шрамом серебрились. Едва
Пезаро и Бембо замерли в дверях, ожидая, когда их заметят, капитан оторвался от бумаг и поднял
голову.
- Ладно уж, парни, заходите, - промолвил он. - Как делишки?
- Жандарм Бембо заметил во время дежурства кое-что, о чем я посчитал необходимым сообщить
вам, - отозвался Пезаро: раз всю честь приписать себе у него не получилось, так хоть немного добыть.
Он подтолкнул Бембо локтем. - Давай, расскажи капитану, что удумали грязные чучелки.
- Кауниане, да? - Сассо наклонился над столом. Силуэт его прорисовался на фоне окна за
спиной. - Рассказывайте.
Прежде чем Бембо успел открыть рот, улицу за окном накрыла рваная тень.
- Драконы над головой так и мелькают, - заметил жандарм. - Слава силам горним, что наши, а
не клятых елгаванцев.
- О да! - Капитан Сассо ухмыльнулся, показав острые зубы. Глаза его хитро блеснули, из чего
Бембо сделал вывод, что начальник знает больше, чем говорит. Но прежде чем жандарм успел задать
вопрос, Сассо нетерпеливо взмахнул рукой: - Не тяните, жандарм.
- Слушаюсь, сударь!
Как только что он поведал Пезаро, Бембо рассказал Сассо, что кауниане красят волосы, дабы
меньше выделяться на фоне остальных жителей Трикарико.
- Ну-ну, - пробормотал жандармский капитан, когда Бембо закончил. - Слыхивал я от одного
натурфилософа, что бывают пауки, что прикидываются цветами, - чтобы бабочки и пчелы залетали им
прямо в лапы. Похоже на этих кауниан, верно? И если они занимаются этим в Трикарико, то можно
быть уверенным - по всей Альгарве то же самое.
- Об этом я и не подумал, сударь, - отозвался Бембо, и это была чистая правда. За то, чтобы
решать мировые проблемы, платят офицерам, а простому жандарму разобраться бы с делами на своем
маленьком участке.
- Мы покончим с этим - пропади я пропадом, коли не так, - сурово пообещал Сассо и кивнул
обоим подчиненным: - И ваше имя не будет забыто, жандарм, за то, что обнаружили этот заговор, и
ваше, сержант, за то, что обратили на него мое внимание. В этом даю вам слово.
- Спасибо, сударь! - хором отозвались жандармы, просияв.
Бембо готов был поделиться честью первооткрывателя, лишь бы ему достался кусок. Пезаро -
тоже, хотя и пытался заграбастать все себе. Оба, таким образом, были необыкновенно великодушны -
по меркам альгарвейских жандармов, конечно.
Пекка всегда говорила, что самые важные орудия чародейского ремесла - это перо и бумага:
вполне подобающее отношение к делу для мага-теоретика. Но сейчас она находилась не за столом в
своем кабинете, а в лаборатории, и на лице ее отражалось не глубокое раздумье, как это обычно бывало
за работой, а мучительное разочарование.
Чародейка сердито уставилась на желудь посреди стола.
- Лучше бы тебя скормили свиньям! - в сердцах бросила она.
Желудь никак не отреагировал - немой, недвижный, бесполезный. Он тоже мог бы укорить ее за
неловко поставленный опыт - а сама Пекка, следовало думать, пребывала в отчаянии куда большем,
чем ей казалось, раз уж с ней желуди разговаривают.
Ей хотелось высказать все, что она думает о злосчастном желуде, куда громче и грубей, чем она
себе позволила. Куусаманская сдержанность победила - но лишь едва-едва. Чужеземные
мореплаватели, чья громкая ругань на неведомых наречиях доносилась порою со стороны каянской
гавани, не скрывали своих чувств от мира. Пекка завидовала той легкости, с которой они изливали
душу.
- Позволь мне узнать истину, - прошептала она, - и найти облегчение.
Если желудю и была ведома истина, он молчал. Ей казалось, что она сумела найти способ вырвать
у него эту истину, однако до сих пор все ее попытки кончались неудачей. Пекка опять выругалась про
себя. Лейно, без сомнения, с ходу нашел бы полдюжины способов поправить ход эксперимента - как и
любой чародей-практик. Но ей запрещено было рассказывать мужу, над чем она работает. Запрещено
было говорить об этом с кем бы то ни было, кроме коллег... таких же безнадежных теоретиков, как она
сама.
Она снова пронзила желудь взглядом. Потом для надежности прошла через всю лабораторию и
пробуравила взглядом второй желудь. Он лежал на белой тарелке - точно такой же, что и на столе
напротив. Столы тоже были совершенно идентичны. Сами желуди были очень похожи - Пекка лично
сорвала их и еще несколько им подобных с одной ветки - и находились в контакте не только на дереве,
но и в лаборатории: их держали в одной банке. Пекка знала, что они соприкасались. Она сделала все,
чтобы они соответствовали критериям подобия и контакта.
И все ее старания кончились... пока ничем не кончились. Пекка вернулась к столу, на котором
покоился первый желудь. Сердитый стук каблуков во каменному полу почти заменял ей злую ругань
чужеземных моряков. Ей захотелось вышвырнуть желудь в окно, и только усилием воли смогла она
сдержаться.
- Должно было сработать! - пробормотала она и рассмеялась, забыв о злости и разочаровании.
Так мог бы сказать Уто на ее месте. Никто не смог бы укорить за детский каприз мальчишку. Но Пекке
стоило вести себя как взрослой
- Ну ведь должно было! - взорвалась она и снова посмеялась над собой. И правда, получилось
совсем как у сына.
Но это не значило, что в ее словах не содержалось зерно истины. Если она вознамерилась
разыскать принцип, лежащий в основе законов сродства и контакта, до сих пор почитавшихся
коренными законами магии, с чего лучше начать опыты, как не с желудей, изначальной формы дуба?
Пекке казалось, что это была похвально разумная идея. С такой мог бы выступить опытный
экспериментатор.
Но порой даже у опытных экспериментаторов случаются промахи. Вся работа Пекки до сих пор
представляла собою один сплошной промах. Опыты ее не подтверждали даже существования законов
сродства и контакта, не говоря о том, чтобы между ними существовала некая связь.
- Здорово было бы, нечего сказать! - пробормотала она, вздрогнув слегка. - И до скончания
веков - одна лишь механика?
Она представила, как доказывает ошибочность законов сродства и контакта и как по мере
распространения губительной вести умирает мировое волшебство. Потом чародейка встряхнула
головой так решительно, что пришлось откинуть упавшие на лоб грубые черные прядки. Такое
случиться не могло, чему Пекка была рада всем сердцем.
Но что же пошло не так? Этого чародейка никак не могла уяснить. Когда она проводила какие-то
манипуляции с одним желудем, с другим ничего не происходило, невзирая на то, что они были
сродственны и находились раньше в соприкосновении. С точки зрения магии - полная нелепица.
Пекка прищелкнула пальцами.
- Попробуем по-иному, - проговорила она вслух. - Если и это не сработает... пожри меня силы
преисподние, если я знаю, что тогда делать!
Она вышла на улицу с ведром и лопаткой, чтобы набрать немного размокшей земли. Вернувшись
в лабораторию, тщательно перемешала грязь и разделила на две равные кучки. Подбросив монетку,
чтобы выбрать кучки совершенно случайно, она закопала один желудь в первую, другой - во вторую.
Покончив с этим, она принялась читать заклинание над одним из желудей. Заклятье это обычно
использовали маги-агрономы, чтобы заставить растения цвести или приносить плоды не в сезон, но
Пекка потратила немного времени, чтобы усилить его действие - ей не терпелось увидеть результаты.
Чародейка надеялась, что когда-нибудь, если она выкроит время - и если заклятье окажется
бесполезным для нынешнего проекта и перестанет, таким образом, считаться княжеской тайной, - она
сможет запатентовать свою улучшенную версию и заработать столько денег, что улыбнется даже ее
зять-банкир.
Это заклятье, в отличие от тех, которые она испробовала прежде, вроде бы действовало, как
должно было. Из грязи показался дубовый росток и потянулся к потолку, сжимая несколько месяцев
роста в полчаса. Довольная, Пекка прервала заклинани
...Закладка в соц.сетях
