Жанр: Научная фантастика
Империя страха
...стий не
было.
Спуск в долину Адамавары начали вскоре после рассвета, по спиралеобразной каменной
лестнице в горе. Утреннее солнце встретили на тропе, ведущей вниз, где были вырублены
ступеньки.
Чем ближе к центру долины они подходили, тем больше она казалась. Дальние горные
хребты отступали, и розовое сияние вокруг усиливало впечатление. Сама долина, напротив,
казалась оживленнее по мере их приближения. Уже можно было различить кроны деревьев в
фруктовых садах, ряды гороха, земляных орехов, баклажанов на полях.
Хотя раньше Ноэл и видел интенсивно возделываемые африканские земли рядом с
Бенином, но не встречал ничего, даже отдаленно напоминавшего поля Адамавары. В дельте
Кварры туземцы жили в относительно небольших городах и деревнях, обрабатывали несколько
акров; климат больше не позволил бы. Тропическая почва быстро истощается, опустошению
болезней и сорняков трудно противостоять. Поля и фруктовые сады Адамавары требовали
интенсивного труда десятков рабочих. Здесь, если верить рассказам рабочих в белом, каждый
мужчина или женщина могли производить работу пятерых или шестерых. Если земля вокруг
отравлена, почему в кратере она хороша? Затеняли ли гигантские сучковатые деревья эту
землю тоже, пока их не убрали поколения туземцев? Ноэл напомнил себе, что люди и вампиры
жили здесь тысячи лет без вмешательства извне, без внутренних споров и конфликтов.
У подножия скалы нашли небольших лошадей, ожидающих их. Хотя животные были
взнузданы веревкой и на них не было седел или стремян, было ясно - они пойдут спокойно.
Кантибх ехал во главе колонны вместе с вампиром, принесшим письмо от старейшин. За ними
следовали Квинтус и Ноэл, потом Нгадзе, двое слуг шли в арьергарде.
Деревни посредине долины никак не ограждались: ни частоколом, ни стеной. Круглые
хижины венчали низкие конические крыши. Туземцы не носили оружия, в полях женщины
работали рядом с мужчинами. Они с интересом смотрели на проезжающих, дети с криками
бежали за ними милю или больше, пока Кантибх не отгонял их.
На этой высоте жара не была удушающей, они защищались от солнца соломенными
шляпами, путешествие было терпимым. В одной из деревень на берегу озера пообедали. Ноэл
был рад видеть на озере много водоплавающей птицы, чье присутствие оживляло долину.
Озеро было богато рыбой, хотя на воде не было лодок и в деревне, где сделали остановку, он ие
видел сетей.
За озером пейзаж изменился, земля здесь не обрабатывалась так интенсивно. Деревень
стало меньше, их жители занимались больше ремеслами, чем полеводством - изготовляли
товары из пальм, делали посуду, обрабатывали дерево, металл. Задолго до того как солнце
стало садиться за западную гряду, они начали подъезжать к Илетигу, городу старейшин.
Восточный склон гряды был не такой высокий и отвесный, как западный, выглядел иначе
- с осыпями щебня, сланцевыми откосами, разбросанными плоскими валунами среди редкого
колючего кустарника и пятен пожухшей травы. Они шли по дороге, разбитой бесчисленными
подковами и ступнями, с разровненными участками, говорящими об усилиях людей. Эта дорога
привела наконец к поселению так называемых законченных.
Строения здесь были более разнообразными, чем там, откуда они пришли. Город казался
обширным, располагаясь на склонах полудюжины горных гряд, но он поразил Ноэла
отсутствием людей. На улицах было очень мало народу - элеми или слуг. Постройки,
сооруженные из камня, а не из земли и глины, казались очень грубыми по сравнению с
галльскими домами.
Путешественники вскоре отдали лошадей и вошли через узкую дверь в небольшой дом.
Только уже оказавшись внутри и пройдя вперед по освещенным лампами коридорам, Ноэл
понял, что этот город, как и тот, откуда они пришли, был расположен и на скалах, и внутри них.
Строители города на протяжении тысячелетий полностью использовали естественные пустоты,
терпеливо роя новые пещеры своими допотопными инструментами.
Каменные коридоры показались Ноэлу очень холодными после жары полуденного солнца.
Их привели в комнату без мебели, но с циновками на полу, с расставленными на них
кувшинами с водой, подносами с фруктами, хлебом. Кантибх сказал, что послал за накидками
для того, чтобы согреть их. Пригласил поесть, затем отдохнуть, потому что долго не придется
спать. Сказал, что они увидят то, ради чего пришли, после захода солнца.
Ноэл ел мало, чувствуя не так голод, как усталость. Ожидание в этой неприветливой
каменной комнате было нелегким, отдых, вопреки надежде, не освежил. Даже когда Кантибх
принес накидки из хлопка, холод все равно заставлял дрожать. Поэтому все обрадовались,
когда перс сказал, что время идти, и повел по коридорам, так часто поворачивая налево и
направо, что Ноэл совершенно перестал ориентироваться.
Они вышли на открытое место под усыпанным звездами небом, окруженное высокой
стеной. Это был амфитеатр из круглых ступеней, окружающих площадку с четырьмя кострами
и каменным помостом. На помосте горели свечи. Было трудно рассмотреть толпу, молча
сидевшую в темноте. Ноэл удивленно затаил дыхание, раньше он никогда не видел такой
толпы.
Он уже привык к старческому виду африканских вампиров, к их худобе. Видел людей,
напоминающих ходячие скелеты, с впавшими щеками, с редкими клочьями седых волос. Но
видел их по одному или по двое, а не тысячами и не таких странных. Блестящая, гладкая кожа,
отличающая вампиров, хорошо отражала свет, на тысяче лиц, как две тени, выделялись лишь
глазницы. Головы напоминали черепа. Элеми сидели неподвижно. Их можно было принять за
статуи.
Все лица повернулись к вышедшим из туннеля, так что затемненные глаза могли изучить
пришельцев из другого мира. Ноэл понимал это любопытство, но не мог избавиться от чувства,
что мириады глаз смотрят на него с жадной недоброжелательностью, притянутые бледными,
странными чертами, хрупкими рельефными мышцами. Он остановился, и Кантибх повел его за
руку вперед. Ноэл дал себя вести, но не видел, куда шел: глаза следили за тесными рядами
старейшин Адамавары, более похожими на компанию живых мертвецов, чем на собрание
бессмертных. Они напоминали Эгунгунов без масок, поднятых из гробов, чтобы
председательствовать в суде над живыми людьми.
К чему, думал он, этот ад? Привели ли это собрание печальных душ к крайней нищете
проделки Сатаны?
Эта мысль показалась по-идиотски комичной, нестрашной, и Ноэл чуть было не
засмеялся. Кантибх подтолкнул его, и он сел на холодную каменную ступеньку, лицом к ярко
полыхающим кострам.
Тогда шабаш вампиров начался, хотя и не по схеме Гуаццо.
8
Некоторые из элеми, рядом с центральной площадкой, стали ударять по барабанам,
зажатым между ног. Звук не был громким, но удары звучали отчетливо и резко в тиши ночного
воздуха. Ритм состоял из повторяющихся трех ударов. Еще до вступления голосов Ноэл знал
этот ритм, он это слышал от Гендва долгими ночами эпопеи их путешествия: А-а-а-а...
да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Бессмысленную фразу выводила тысяча голосов, каждый из которых был не громче
шепота на сцене, в целом же пение набегало беспрерывной свистящей волной, негромкой, но
наполняющей воздух. Она владела вниманием слушателей так же полно, как поглощала голоса
певцов.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Ноэл с любопытством осмотрелся. Элеми, сидевшие за ним, совершенно забыли о его
присутствии. Их глаза, как и глаза всех других, были устремлены в небо, широко раскрытые, но
не видящие.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Кантибх не пел. Здесь он был таким же посторонним, как и принятые им в свой дом.
Нгадзе тоже молчал, его лицо исказилось от страха. Хотя Кантибх не участвовал в пении, Ноэлу
казалось, что перс молится под его гипнотический ритм, и Нгадзе тоже. Перс и ибо были в
одинаковом трансе, затянутые вихрем, обращенные в сон. Ноэлу было легко противостоять
этому поглощению; он не сдаст так легко свои мысли господству Шигиди.
Ноэл смотрел на освещенные кострами лица, казавшиеся похожими, хотя эти люди,
видимо, принадлежали дюжине различных племен. Вампиризм уровнял их всех. Адамавара
принадлежала всем племенам, и все принадлежали ей, потому что это место находилось вне
обычного порядка вещей.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Это не шабаш, думал Ноэл, ощущая биение сердца.
Это не поклонение, святое или греховное. Нас привели сюда увидеть превращение, ритуал
перехода. Вот как африканцы видят вампиризм: это путь к другой взрослости, к членству в
племени, стоящем выше всех племен.
Пение продолжалось, несколько элеми вышли к четырем кострам. Ноэл видел только
костюмированных людей, но знал, что элеми их воспринимали не так. Они вышли из тени, как
будто материализовавшись из ничего, в одеяниях богов и демонов. Не удивился, увидев
Эгунгуна: целую группу вставших мертвецов, как те, которые их встретили в адском лесу. Но
здесь были и другие, в более ярких масках, с кричащей раскраской. Сравнивая их со статуями,
резными поделками и символами в деревнях ибо, эдау, признающих богов уруба, он узнал
божества. Узнал Шанго по молниеобразным полоскам на блестящей черной коже, по круглым
камням в руках. Узнал Элугбу по пурпурным узорам и по фаллической дубинке в руках. Узнал
Обаталу, Огуна, Ифу и богинь Око и Ододуа. Четырехрукий Олори-мерин, увитый змеями, чьи
конечности указывали стороны света, тоже был здесь.
Еще четверо пришли с ними, обнаженные, раскрашенные, но без масок; с опущенными
головами, расслабленными ногами и руками. Ноэл понял, это были посланные племенами
мудрецы - кандидаты в вампиры, священники и колдуны, без своих атрибутов, приниженные
перед тем, как съесть сердце Олоруна и принять дыхание жизни.
Бедный Мсури, думал Ноэл. Он должен быть здесь, занять свое место в этой группе перед
алтарем, который совсем не походил на алтарь.
Ноэл смотрел на богов, начавших медленный танец под бой барабанов. Что это значило
для собравшихся элеми, угадать не мог, представить, почти не зная богов, было тяжело. Он
видел Шанго, представляющего производящую его на свет бурю, швыряющего на землю
молнии. Он видел Элегбу и Оно, символизирующих таинственное сочетание, относившееся к
плодородию и наполнению, с участием Обаталы и его жены Ододуа. Видел, как танцующие
фигуры пропускали кого-то невидимого, и догадался, что Олорун тоже здесь. Площадка была
переполнена и слабо освещена игрой пламени. Движущиеся фигуры туманились в глазах Ноэла,
когда он пытался понять связь в их взаимодействии,
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Сейчас били другие барабаны в сложном ритме танца богов, но первоначальный ритм
сохранялся вместе с гипнотическим пением.
Эгунгун принес чаши, поставил на возвышение, боги по очереди брали порошки из
кисетов и бросали в чаши так медленно, чтобы все могли рассмотреть их действия. На фоне
пения послышались другие голоса, каждый произносил свой ритм, песни смешивались и
переплетались так сложно, что находились на грани какофонии. Кандидаты иногда вступали в
пение тоже, взывая к небу как одержимые страстью, которую Ноэл не мог назвать.
Будущие элеми опять успокоились, когда бог, Огангин или Арони, дал им прожевать
снадобье. Ноэл видел, как челюсти ритмично ходят из стороны в сторону, так делал и Гендва.
Люди - их было четверо - нетвердо держались на ногах, глаза их остекленели. Не только
ритмичное пение овладело ими; Ноэл видел действие наркотиков. Все теперь происходило
медленнее. Боги-люди в масках, вспомнил Ноэл... казались умышленно замедленными в
приготовлении кубков. Что за сложная смесь в них?
"Это должно нас глубоко впечатлить, - думал Ноэл. - Мы должны удивляться чуду и
осознать скудость нашего ума. Но я знаю, какая пустая маска и какая дымовая завеса
мистификации окружают маленькое зернышко настоящей силы. Мы видим богов, видимых и
невидимых, размешивающих эликсир жизни. Несомненно, у вампиров Галлии есть свой
собственный ритуал, не менее сложный и странный, но различие должно быть в костюмах,
пустых, бессильных словах. Здесь важна небольшая часть целого, такая малая, что может
показаться абсурдной без всех ухищрений".
Бывал ли здесь раньше человек, смотревший на обряд глазами, не затуманенными
мистерией масок и слов, не смущенными Шигиди, с умом, видящим идолов насквозь? Ноэла
вдруг поразила глупость бедняг, танцующих сейчас, готовящихся резать дикарскими ножами в
жестоком и неумном празднестве. Был ли другим, по существу, шабаш галльских вампиров?
Изобилуют ли там маски и идолы в равной мере, как и жестокость, отвечающая на запросы
Шигиди?
Эти люди могли бы править миром, если бы остановились и холодно продумали свои
действия, если бы проверили свои средства и отделили важное от незначительного. Они
добиваются своего смешно, извращенно, не зная, что и как делают. То же самое производил с
вампирами Аттила, в ослеплении собственного невежества и предрассудков.
Теперь боги стали толочь и смешивать содержимое чаши короткими пестиками в ритме
пения. Ноэл наблюдал в уверенности своего бодрствующего "я", довольный тем, что пора снов
окончательно прошла.
Он покосился на Нгадзе и увидел его, потного, несмотря на прохладу, охваченного
лихорадкой волнения: человек в обществе своих богов, в соответствующем смирении. Затем
посмотрел на Квинтуса, его лоб был в испарине, взор затуманен. Шигиди не охватил Квинтуса,
но он все же попал в какой-то мере под магическое влияние кошмарного представления.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Ноэл потерял чувство времени, казалось, прошел час, церемония разворачивалась в одном
ритме, затем в другом на фоне барабанного боя. Боги отошли от подготовительных ритуалов,
первый из кандидатов вышел к деревянной колоде, которую поставили перед каменным
помостом. Хотя Ноэл догадался о том, что сейчас произойдет, горло перехватило, когда увидел,
как один из игравших роль поднявшегося мертвеца достал обоюдоострый нож.
Нгадзе явно не представлял, что случится, потому что охнул, увидев первого кандидата,
кладущего пенис - уже обрезанный по грубому методу его племени - на колоду, готового к
полукастрации. Когда лезвие ножа скользнуло по пенису, раскрывая его как гороховый
стручок, Нгадзе негромко вскрикнул. Даже Квинтус закрыл голову руками не в состоянии
видеть происходящее, а Кантибх, к изумлению Ноэла, жадно смотрел на колоду, не в силах
отвести взгляд.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Струя хлынувшей из раны крови была направлена другим участником церемонии в один
из двух подготовленных для этого кувшинов. Ноэл закусил губу в волнении, увидев льющуюся
кровь, думая, что, вероятно, многие умирают от потери крови во время этого жестокого
посвящения. Но три других поднявшихся мертвеца приготовили еще одну тыквенную бутыль,
когда первую унесли, и, достав из нее влажную смесь, втерли ее в длинный разрез на члене.
Струя крови остановилась, обнаженный ушел с колоды, не издав ни звука, не выдав гримасой
испытанного.
Вперед выступил второй и перенес ту же операцию. Кровь опять собрали в бутыль,
разрезанный член кровоточил минуту, пока не принесли бутыль и не наложили снадобье.
Кровотечение остановили, человек смог уйти, так же контролируя себя, как и раньше.
Но это не средство излечения, напомнил себе Ноэл.
Это средство остановить излечение, потому что, когда этот человек станет вампиром,
большинство полученных им ран заживет. Он кастрирован навсегда, по задумке этих божков и
глупых мудрецов.
Кровь больше не смущала, хотя интересовало, почему они так тщательно ее собирают в
большую бутыль. Ноэл не мог уследить за всеми кувшинами и бутылями на помосте, за тем,
как их готовили для определенной роли в церемонии, но думал, что смесь, которую
приготовили боги - и к которой невидимый Олорун мог прибавить свое сердце, - еще не
вступила в действие. Опять взглянул на море лиц, в экстазе обращенных к небу с пением в
ритме, постепенно, но ощутимо ускоряющемся.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Одурманенные, изуродованные люди, доведенные до порога смерти возрастом, потерей
крови, балансировали сейчас между законченной и предстоящей жизнью. Они стояли в ряд,
ожидая, а боги ходили рядом, ворчливо разговаривая. Они приготовились к основному действу
и держали в руках сосуды с подношениями богов, в которые лили кровь посвящаемых.
Содержимое сосудов размешивали, встряхивали, но Ноэл мог только догадываться о составе
отвратительного месива.
Опять появились ножи, вставшие мертвецы возвратились, чтобы насмехаться над
живыми, нанося большие раны на груди и голове будущих элеми. Те даже не шевелились.
Затем смесью крови и подношений богов смазали кровоточащие раны, вылили на голову, мазью
из бутылей умастили обрубки членов. Но Ноэл знал, это не была мазь для излечения или
предохранения от него. Это был сам эликсир жизни, взращенный на крови и накладываемый на
раны, чтобы проникнуть в них и сделать человека бессмертным.
"Как серебряная смерть!" - подумал он.
Все элеми в амфитеатре сейчас стояли, выстраиваясь в большую процессию, вьющуюся
кольцами. Вампиры Адамавары двинулись вперед, чтобы участвовать в посвящении, ужасной
поре крови, жертвование которой было ценой вечной жизни. Черные вампиры, с отблесками
огня на блестящей коже, шли между кострами и молчаливыми фигурами богов, мимо
неподвижного Эгунгуна, ровным потоком жизни, чей проход повторялся тысячи раз.
Пение не прекращалось.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма! А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Процессия казалась бесконечной и двигалась с жуткой ритмичностью, будто каждого
подталкивала машина по заранее установленному пути, без толчков, перерывов, остановок или
колебаний. Пение изменило тон и темп. Ноэл мог видеть, что Кантибх, не проронив ни звука, во
власти ритма повторяет фразы. Нгадзе отошел, отвернувшись.
- Боже милостивый, - растерянно пробормотал Квинтус. Его голос расслышал только
Ноэл.
- Ты имеешь в виду Бога-отца? - спросил Ноэл, хотел прибавить: "Или богов, которым
так хорошо служит Шигиди?"
Церемония еще не закончилась, Ноэл терпеливо ждал, пока процессия доберется до своего
неизбежного конца.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Четверо вступающих стояли в ожидании рядом. Их челюсти еще двигались, будто жуя
наркотик, порванные члены излохмачено висели, смазанные, как ампутированные конечности,
и лишенные чувствительности при помощи расплавленной смолы. Их головы и тела были
покрыты кровью с эликсиром, дающим вечную жизнь, если смерть не придет раньше.
"Многие должны умереть, - думал Ноэл. - Это нелегкий путь для стариков".
Когда они сюда пришли, в памяти Ноэла постоянно всплывали подробности описания
Гуаццо шабаша вампиров. Он ожидал чего-то вроде последовательной содомии, как у
позорного столба в лондонском Тауэре. Сейчас понял, что неважно, через какое отверстие тела
или разрыв ткани войдет дьявольское варево. Не мог отгадать, насколько важна кровь для
эликсира, насколько важны порошки или снадобья, положенные в кувшины в начале ритуала,
но был убежден, что знает одну составляющую часть, и знает давно. Не сомневался - Эдмунд
Кордери угадал. Угадал правильно, какую часть сердца или эрекции Олорун или Сатана давали
избранным. Ноэл понимал случившееся здесь, оно было скрытой основой тайны, скрытой в
пантомиме.
"Уверен, что сам смогу создать эликсир жизни, - думал он, - и опытом довести его до
совершенства. Но где я найду его зерно? Какой элеми даст семя, которое с такими муками
произвел?"
Ноэл увидел и понял эту церемонию, отец мог ему позавидовать.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
Он видел, как посвящаемые выплевывают жвачку, медленно валятся на землю, где
Эгунгуны заворачивают их в цветные циновки и по одному уносят в тень. Ноэл знал, они
глубоко уснули и проснутся элеми или не проснутся вообще.
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
А-а-а-а... да-а-а-а... ма!
С удивлением подумал, что вампиры Адамавары не понимают, какую глупость
совершили, приведя его на эту церемонию. Они намеревались устроить показ божественных
сил и магических причуд, сопровождающих торжественное, ужасное и отвратительное
превращение в вампира с тем, чтобы ввести в заблуждение. Почти так же доверчивые свидетели
шабашей рода Аттилы видели нечто ужасное, неестественное, вместо знаний наполнялись
отвращением, а их рассказы передавались грегорианцами. Но он, сидевший когда-то на коленях
Фрэнсиса Бэкона, несший в теле и душе наследство Эдмунда Кордери, не видел ни богов, ни
чертей, никакой сверхчеловеческой магии, ничего, что бы унизило душу обычного человека
страхом, ужасом. Видел только удобный случай - рождение надежного понимания,
заставлявшего ощущать себя не рабом в империи страха, но свободным гражданином
республики просвещения.
Он знал, какое сокровище хранит Адамавара, верил, что нашел его, хотя еще не
представлял, каким образом может попытаться увезти его с собой.
Вернувшись в обиталище айтигу, Ноэл и Квинтус покинули дом, в котором жили, и
перешли в другое здание на южной окраине города. Нгадзе пришел с ними; когда все было
готово, привели больного Лангуасса и Лейлу. Элеми не возражали, но попытались облегчить им
дорогу, предложив четырех слуг мкумкве, чью приверженность к работе по хозяйству Ноэл был
вынужден признать. Он спросил Кантибха, может ли Нтикима помогать им, но перс сказал, что
мальчик в Илетигу. Кантибх предупредил дальнейшие расспросы, сказав, что в доме, который
они выбрали, уже жили христиане тысячу четыреста лет назад: это были сирийцы, идущие с
Фрументием, несшим весть в самое сердце Африки о пришествии Христа на землю.
Ноэл принялся за собственные расследования. Он разыскал путь от айтигу в
безжизненный лес, собрал в нем образцы деревьев, почвы, насекомых и червей. Он сравнил их с
образцами из дельты Кварры, из кратера, попытался понять, но был разочарован, не находя
причины враждебности леса ко всему живому, его окружающему.
Иногда приходил в дом Береники, иногда она разыскивала его. Но он знал, что их любовь
- если ее можно было так назвать - уже прошла, их встречи, все более редкие, приносили все
меньше удовольствия.
Квинтус занялся изучением лекарств элеми - в той степени, в которой те были готовы
поделиться в ответ на галльские знания. Ноэл видел - его друг слабеет с каждым днем, и
жалел его. Но Квинтус слабел не физически, как человек, который был несчастен, -
притупилась острота его ума. В глазах Ноэла он оставался мудрейшим, но кое-что перенял, как
инфекцию, у элеми. Часто бормотал фразы, как будто пытался закрепить что-то в слабеющей
памяти, проклинал отсутствие в Адамаваре бумаги и чернил. Квинтус опять стал молиться,
возобновив обычай, ослабевший за последние годы. Казалось, их спор, улаженный перемирием,
возник вновь. Ноэл не знал, так ли это, не хотел спрашивать.
Лангуасс, безразличный к знаниям Адамавары, к образцам Ноэла, предавался скуке, тем
самым уступая болезни, точившей его душу. Иногда понимая, что становится врагом себе, он
принимался строить планы на будущее, рассуждая о проблемах, плыл на восстановленном
"Стингрее" на запад через океан в поисках Атлантиды или поднимался на нем вверх по Темзе,
чтобы обстрелять лондонский Тауэр и начать разрушение нормандской тирании. Такие мысли
часто приводили к приступам, когда Лангуасс кричал на испуганных слуг, проклиная за
непонимание, на бедную Лейлу, пытавшуюся успокоить его.
Иногда пират становился мрачным, раздражительным, жалуясь на отсутствие мяса, на
слабость и дрянной вкус просяного пива - единственного средства в Адамаваре, способного
опьянить. Он, казалось, забыл, что в организации путешествия играл самую активную роль, и
укорял Ноэла с Квинтусом за то, что те привели его погибать в такое злополучное место. Во
время подобных капризов Лейла всегда находилась рядом. Теперь она занимала место
пропавшего турка.
Лейла была вежливо удалена от Ноэла, вела себя обдуманно, а не спонтанно, как раньше,
что он полагал не совсем справедливым. Разве все это время она не была любовницей
Лангуасса? Разве она вправе была обижаться на него только из-за того, что у него появилась
своя любовница?
Но Лейла все оценивала иначе, и, хотя прямо не называла связь с Береникой
предательством, было ясно: ее сердце чувствовало именно так. Ноэл не знал, что и думать. В
отличие от Эдмунда Кордери, использовавшего свою связь с Кармиллой Бурдийон в
политических целях, он отдался вампирше в ответ на желание, которому не ответили искренне.
Береника исключила себя из мира нормальных страстей и желаний, была больше похожа
на автомат, чем на мыслящую особу.
Ноэл никогда не стал бы обсуждать с Квинтусом отношения с ней. Хотя Квинтус ни разу
не намекнул, Ноэл чувствовал, что много потерял в его глазах, став любовником вампирши.
Думал, что монах про себя презирает его или, по меньшей мере, сильно переживает из-за этой
слабости. Ноэл не знал, почему ему так казалось.
Квинтус не побуждал его стать монахом, не утверждал, что это его призвание. Безбрачие
Квинтуса было безупречным, он мог показать самый впечатляющий пример. Нельзя было
отрицать его влияния на Ноэла. Кордери знал, подружившись с Лейлой, вместо того чтобы
сделать ее любовницей, он был верен идеалам Квинтуса, но сейчас отошел от них.
Невозможность говорить о Беренике значила, что Ноэл не мог доверить Квинтусу свои
мысли о вампирах вообще, которые возникали у него по мере растущего понимания своей
любовницы. Хотелось убедиться, позволяет ли ее состояние понять сущность элеми.
Конечно, Ноэл знал, тысячелетняя жизнь неодинаково воздействует на всех
долгожителей. Кантибх, чуть моложе Береники, так активно участвовал в жизни Адамавары,
что редко впадал в транс. Аеда, почти такой же старый, как таинственный Экеи Ориша, был
способен интересоваться ежедневным ходом событий, всегда был начеку. Но жившие в
Илетигу старейшины, управляемые теми, кто был рядом с богами, не участвовали в подготовке
посвящения и изучении но
...Закладка в соц.сетях
