Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... пустой, посадил в карманы мышонка Васю,
тихо сказал: "Прости-прощай, "Кабану", и вышел под открытое небо.
Очередная расправа происходила на этот раз еще ближе к кораблю, и яркие
красные ручейки затекали на бордово-черную лепешку под суперботом и
собирались лужицами вокруг его опор.
Писсяусы как будто бы совсем не обращали внимания на Касьяна, а он
стоял, широко расставив ноги, с абсолютерами в обеих руках и ждал
дальнейшего развития событий.
И ему снова повезло. Черный провал в надмирные сферы разверзся как раз
в двух шагах от того места, где он стоял, и Касьян успел подстрелить трех
лохматых гигантов, которые, не сделай он этого, могли бы свалиться в
бездну раньше него. Из колодца, в который прыгнул Касьян, не было видно
красного неба Хортеситы, и не потому, что края его уже сомкнулись, -
просто, пересекая плоскость черноты, падающий попадал в небытие. Чутьем
старого галактического волка Касьян почуял чудовищное искривление
пространства - порядка миллионов риманов. А когда катаклизм завершился, и
капитан Пролеткин ощутил на своем теле направленную силу гравитации, а под
ногами нечто достаточно твердое, он решился, наконец, разорвать
первозданный мрак небытия светом мощной лампы своего любимого фонаря на
внутриядерных батарейках, переделанного им в свое время из габаритной фары
межпланетного танкера, и обнаружил себя внутри не совсем правильного
эллипсоида, образованного тонкой полупрозрачной пленкой, оказавшейся на
поверку необычайно прочной и упругой, за которой во всех направлениях
маячило нечто неопределенно-красное, влажное и дышащее. Пытаться разорвать
пленку лучом абсолютера было бы не только нетактично по отношению к
пожравшей Пролеткина планете, но и просто опасно, тогда как в маленьком,
услужливо предоставленном ему эллипсоиде было достаточно уютно. И
проанализировав свои ощущения, Касьян лег на пол (сила тяжести четко
разграничивала пол и потолок в его новом доме), подложил под голову
рюкзачок, вытащив из него все твердые предметы, засек время по хронометру
и загасил фонарь. Касьян умел погружать себя в сон усилием воли, поэтому
никогда точно не знал, ощутил ли уже желание спать, или еще нет. Но когда
через двенадцать часов он проснулся, то с поразительной ясностью осознал,
что не хочет не только есть, но даже пить. Еще через двенадцать часов у
него так и не появилось желания ни есть, ни пить, ни спать - ничего! А еще
через двадцать четыре часа, просидев почти все это время в темноте и
размышляя, он понял, что больше у него не будет никаких плотских желаний
отныне и присно, и вовеки веков. А за стенками эллипсоида едва уловимо
шевелилась непонятная жизнь, и было почему-то такое чувство, что эллипсоид
растет, хотя на глаз он совершенно не изменялся, и Касьян знал почему:
потому что он растет вместе с эллипсоидом. Как это можно было чувствовать,
Касьян объяснить не мог. Касьян многого не мог объяснить в своем
теперешнем положении, но в главном его гипотеза подтверждалась: он
находился в центре эмбриона, псевдоэмбриона, как он назвал его, и
отделенный от всего мира прозрачной стенкой загадочного эллипсоида, Касьян
оказался вне времени, то есть в его организме приостановились все
процессы, кроме высшей нервной деятельности. Сердце, впрочем, билось, как
всегда, и дыхание было, но потребление кислорода упало почти до нуля,
приборы показывали, что Касьян выдыхает практически тот же состав
атмосферы, который вдыхает. А снаружи, судя по всему, жизнь текла в своем
обычном темпе.
И капитан Пролеткин вычислил, что срок его заключения равен, таким
образом, девяти месяцам. Подобно Сервантесу, он решил не терять времени. У
великого контактеро было о чем поведать миру, и за долгие месяцы
заключения пустой бортжурнал от корки до корки покрылся ровным убористым
почерком. Так родились знаменитые "Внутриутробные записки капитана
звездной разведки Касьяна Пролеткина".
А пока Касьян писал, время от времени гася свет и укладываясь спать,
хотя спать ему совершенно не хотелось, он не уставал физически, просто
боялся сойти с ума от девяти месяцев непрерывной литературной работы - так
вот, пока он писал, эмбриональные процессы шли полным ходом. Эллипсоид
перестал быть эллипсоидом, прозрачная пленка вокруг Касьяна причудливо
изменяла свои очертания в полном соответствии с картинками из учебника
биологии, пройдя путь от хвостатого головастика до обезьяноподобного
существа. На соответствующем этапе возникла пуповина, и по ней побежала
кровь, и Касьян увидел, что прозрачные стенки его каземата двухслойны и
что, растекаясь между слоями, кровь медленно растворяется в пустоте. Шли
месяцы, и за пять дней до рассчитанного Пролеткиным срока, когда он, еще
не завершив последнего рассказа, уже начал писать на обложке бортжурнала,
ибо чистых страниц больше не было, литературную деятельность пришлось
прервать: начались родовые схватки. Псевдоэмбрион трясло и бросало, и
твердые предметы, извлеченные Касьяном из рюкзака, сыпались в беспорядке
со всех сторон и понаставили ему шишек и синяков, так как впервые это
началось во время сна. И пришлось собрать все эти вещи, рюкзак закинуть за
плечи и в томительном ожидании, нарушаемом головокружительными падениями,
сидеть и смотреть по ту сторону прозрачной силовой пленки. Касьян уже
понял, что это не вещество, а просто силовое поле, идеально изолирующее
его от организма, в который он помещен. И через пленку поля он увидел, как
схлынула окружавшая эмбрион жидкость и устремилась в темный узкий туннель,
и стенки поля стали сжиматься, теряя форму младенца, а вход в туннель
расширился, и Касьяна увлекло в него, и тогда поле исчезло, и Касьян
задохнулся и зажмурился от внезапно навалившихся запахов, звуков и
ощущений и, помогая себе руками и ногами, рванулся наружу.
Роженица кричала, а Касьян выскочил мокрый, радостный, отфыркиваясь,
сбросил рюкзак, выхватил из кожухов свое космическое оружие и салютовал в
потолок. Медсестры попадали в обморок, врач метнулся к склянке с
фомальгаутским спиртом, а роженица приподнялась на локтях и увидев
Касьяна, деловито отряхивающего скафандр, сразу перестала кричать,
улыбнулась и проговорила:
- Ой, какой хорошенький!
- Здравствуй, мама! - сказал Касьян.
Мама была совсем молодой - лет семнадцать, не больше.
- Здравствуй, сынок, - ответила она.
Сестры лежали на полу не двигаясь, врач, уже глотнувший спирта,
обалдело смотрел на происходящее и тоже не решался пошевелиться.
- Как вас зовут, мама? - спросил Касьян.
- Пролеткина Мария Ивановна, - солидно ответила юная роженица.
- Что?! - заорал Касьян, и в этот момент мир вокруг него стал
стремительно уменьшаться. Черпая энергию из надпространства, капитан
звездной разведки вместе со своим рюкзаком вырос до нормальных размеров,
лихо спрыгнул с постели и вопросил, ни к кому конкретно не обращаясь:
- Да вы знаете, кто я такой?!
- Знаю, - ответил врач, уже пришедший в себя. - Вы - контактеро первого
класса Касьян Пролеткин. Но эта девочка не ваша мать. Просто случайное
совпадение.
- Славу богу, - выдохнул Касьян.
Хотя роженица была совсем не похожа на его мать, в какой-то момент
Пролеткин действительно испугался, что заброшен в прошлое.
- Простите, а в каком смысле Мария Ивановна девочка? - Спросил Касьян,
удивленный таким обращением к женщине в родильном доме.
- В самом прямом, - сказал врач. - Она девственница.
Касьян оглянулся на свою юную мать и, увидев, как она вопреки всякой
логике стыдливо отвернулась, прикрываясь руками, ощутил такой прилив
нежности, что даже врач не мог не заметить, каким неотрывным влюбленным
взглядом смотрит знаменитый звездный капитан на свою новую маму -
очаровательную Машу Пролеткину.
- Царь Эдип вам кланялся, - с сарказмом проговорил врач.
Из интервью, взятого у контактеро первого класса Касьяна Пролеткина
специальным корреспондентом международного еженедельника "Зеркало мира".
Корр. Как вы объясняете причины гибели Мигеля Хортеса?
К.П. Хортес, безусловно, был искусан писсяусами и попал в эмбрион в
сильно травмированном состоянии. У Хортеса не было с собой фонаря и не
было предварительной информации. Он в принципе не способен был понять, что
с ним происходит. Умереть он не мог, так как все процессы в организме
приостановились, и значит в течение девяти месяцев он испытывал поистине
адские муки. Я преклоняюсь перед мужеством и мудростью моего друга,
который, проведя девять месяцев во мраке и боли, не стал стрелять ни в
себя, ни в окружающую тьму. Но когда начались родовые схватки, он,
безусловно, стрелял. Может быть, от страха может быть, от усилившейся
боли, может, еще от чего-то. А силовое поле настолько смягчило выстрелы,
что патологоанатомы приняли их следы за травмы, нанесенные тупым
предметом. И наконец, когда поле пропало, возобновившиеся в организме
Хортеса процессы незамедлительно привели к летальному исходу.
Корр. Ваша вторая мама стала вашей женой. Как отнеслась к этому ваша
первая мама?
К.П. Весьма положительно. Моя первая мама давно мечтала видеть меня
женатым, и теперь обе мамы замечательно ладят между собой.
Корр. А не мешает ли вам в вашей супружеской жизни Эдипов комплекс?
К.П. Я свободен от каких бы то ни было комплексов вообще. И мы с Машей
очень любим друг друга. Скоро у нас будет сын. Он будет мне одновременно и
братом.
Корр. Теперь во все полеты вы будете брать с собой жену?
К.П. Думаю, что теперь полетов станет несколько меньше, но, безусловно,
мы с женой не собираемся разлучаться надолго.
Корр. А на чем вы думаете лететь?
К.П. Пока действительно не на чем. Но точная копия моего утраченного
корабля "Кабану супербот" уже строится. А вообще-то я мечтаю вернуть себе
тот, подлинный корабль, хотя сейчас еще не знаю, как это сделать. Если мы
научимся программировать хортеситские штучки, может быть, мой корабль
родит какая-нибудь слониха.
Корр. Скоро ли увидят свет ваши записки?
К.П. Отдельные главы из них уже публиковались в "Галактическом
вестнике" и даже в вашем еженедельнике. Полностью мои "Внутриутробные
записки" должны выйти в этом году в издательстве "Гипернуль".
Корр. Ваше отношение к гипотезе отца Лаврентия.
К.П. Предположение достопочтенного отца. Лаврентия о том, что Христос
был межпространственным путешественником и родившая его дева Мария,
подобно моей жене, действительно была девой, представляется мне очень
интересным и близким к истине. Ведь и правда, мессия мог быть ребенком
представителей высшей цивилизации, попавших в беду на Хортесите. Но от
мистических рассуждении отца Лаврентия, что якобы только женщина по имени
Мария способна зачать непорочно, мне бы хотелось решительно отмежеваться.
Три случая за всю историю человечества, - это еще не статистика, уверяю
вас. Более того, я готов повторить свой полет на Альфу Кроля-4, дабы
обрести третью маму, и - хотите поспорим? - ее будут звать не Мария.
Ант Скаландис.
История о том, как боролся с алкоголем знаменитый межзвездный путешественник Касьян Пролеткин, рассказанная им самим
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Ненормальная планета".
OCR & spellcheck by HarryFan, 1 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
Я родился двадцать девятого февраля. В мой век уже мало кто заглядывал
в церковные книги, и едва ли мальчика, появившегося на свет, скажем,
восьмого февраля нарекли бы Ксенофонтом - никто таких святых и не помнил.
Но Касьянов день помнили многие, уж больно он примечателен, уж больно
дурной славой пользуется. И родители мои, чуждые всяких предрассудков,
шутки ради назвали меня Касьяном. Я погрешил бы против истины, если б
сказал, что всю жизнь меня преследуют неудачи, но одно неудобство,
связанное с именем, я ощущаю достаточно регулярно. Вы уже поняли, конечно,
я говорю о дне рождения раз в четыре года. Предрассудков я чужд, как и мои
родители, но отмечать свой праздник в какой-то другой день - это мне
претит. И потому с самого детства я не часто праздновал годовщины своего
появления на свет, ну а когда начал ходить в сверхдальние рейсы, все
вообще перепуталось. По бортовому времени моего звездного супербота
"Кабану" я еще совсем молод, а по земному календарю скоро догоню Мафусаила
- мне уже лет, кажется, восемьсот. На планете же Уго-уго, где живут
ухорукие губоножки, мой возраст оценили в полторы тысячи земных лет, а по
ту сторону Магелланова облака вообще нет понятия возраста, и там мне
некому было рассказывать о прожитых годах. Более того, я и биологического
своего возраста давно уже не знаю, потому, что во-первых, на "Кабану"
частенько выходили из строя хронометры; во-вторых, я не раз бывал в
области чрезмерно искривленного пространства, а однажды попал в область
пространства, распрямленного полностью, а в таких областях, как известно,
время течет совсем по-другому; и наконец, в-третьих, несколько раз
радушные аборигены далеких миров, владеющие техникой омоложения, дарили
мне не вполне определенное, но весьма ощутимое количество лет.
Вот почему в очередное двадцать девятое февраля по земному календарю,
оказавшись на борту супербота и поднимая за свое здоровье бокал
альдебаранского крепкого с золотой крошкой, я не знал, сколько мне
исполняется, и отмечал условно тридцатитрехлетие, ибо к этому моменту
"Кабану" налетал тридцать три года локального времени. Я был как всегда
один на корабле, не считая мышонка Васи, в дым пьяного по случаю
праздника. До обитаемых планет было далеко, кругом чернота, и мне вдруг
стало тоскливо, охватила меня вселенская грусть, этакая, я бы сказал,
философская скорбь от сознания собственной ничтожности в огромном мире. А
длинный ряд фиолетово-синих колбас с альдебаранским крепким поблескивал
своими золотинками над пультом управления... Здесь следует заметить, что
любое альдебаранское вино необходимо хранить только в его родной упаковке
- в прозрачных от долгого вымачивания кишках зверя лю-лю-грыха, и
желательно на весу - иначе оно испортится. А так как я был большой
любитель альдебаранских вин, у меня над пультом всегда была протянута
веревка для этих экзотических сосудов.
Торжественный бокал показался мне неудобным, я достал большую кружку и,
сцеживая в нее напиток через маленькую самозарастающую дырочку, которую
проделывал иголкой щупа от биотестера, я глотал альдебаранское крепкое до
тех пор, пока экран фронтального локатора не оказался у меня где-то под
потолком, а кресло сбоку, и пока мышонок Вася не запрыгал по столу,
распевая песни дурным голосом, а рядом с ним не появилась его подружка
мышка Верочка, имевшая обыкновение возникать перед моим взором только по
большим праздникам. Подобные праздники, а устраивались они не чаще одного
раза в два-три года, я в шутку называл праздниками борьбы с алкоголем. Чем
не борьба - ведь я уничтожал его!
А когда на утро я проснулся, в иллюминаторы виднелась большая зеленая
планета, и автопилот, самовольно выведший "Кабану" на орбиту, запрашивал
командира, то есть меня, о посадке. В тоске моей, которая лишь усугубилась
пьяной ночью, мне захотелось сесть хоть куда-нибудь, остановиться,
отдохнуть. И я дал добро на посадку.
Данные, сообщенные автоматом, вполне благоприятствовали выходу на
планету. Атмосфера оказалась пригодной для дыхания, а то, что в ее составе
присутствовал этиловый спирт, я отнес за счет ошибки приборов: видать,
тоже нанюхались в эту ночь альдебаранского.
Первый обход вокруг корабля не прибавил ничего нового к данным
приборов. Я находился на равнине, поросшей унылой голубой травой,
невдалеке струилась быстрая речушка, синеватые кустики росли по ее
берегам. Пойдя вдоль реки, я через пятнадцать минут наткнулся на небольшой
деревянный мостик и, поколебавшись некоторое время, как буриданов осел,
перешел на ту сторону и зашагал по наезженной колее.
От быстрого шага, да еще после вчерашнего я вспотел, начал тяжело
дышать и, в последний раз сверившись с показаниями приборов, плюнул на все
предосторожности и расстегнул скафандр от шлема до пояса. До чего же
сладкий воздух был на этой планете: свежий, ароматный, пьянящий,
наполняющий радостью бытия! Мне сразу стало так необычайно хорошо, что я
пошел вдвое быстрее, и спустя час впереди показалось селение -
беспорядочная россыпь небольших желтых домиков. И еще не дойдя до
ближайшего из них, едва не споткнулся о лежащего поперек дороги человека.
Я сразу достал медицинский пакет, присел и осмотрел пострадавшего.
Повреждений на нем не было, и я аккуратно повернул его лицом вверх. Но и с
этой стороны лежащий был как огурчик. Он пошевелил губами и что-то
буркнул. Вот тут я и учуял его дыхание.
- Э, брат, да ты никак тоже мой день рождения отмечал! Ну и
совпаденьице!
Я говорил по-русски, но это не имело значения. Я мог бы лаять
по-собачьи - он все равно ничего не слышал.
Я оставил его лежать и направился к желтым домикам. Кое-где возле них
были люди. За домиками начиналось возделанное поле с частыми проплешинами
синих сорняков, и по полю ездила довольно странная машина: что-то вроде
трактора, но как бы облепленная со всех сторон воздушными шарами. Машина
дергалась, останавливалась, петляла, даже заваливалась набок, норовя
перевернуться, но упасть шары ей не давали.
Я прошел полдеревни, но аборигены не обращали на меня никакого
внимания, даже когда я подходил совсем близко. И вскоре я вынужден был
признать, что мелькнувшая у меня догадка, какой бы дикой она не
представлялась, все же единственно верна. Вся деревня была пьяной. Вся.
Даже женщины в огородах, даже тракторист на поле, даже старухи на
лавочках, даже дети, игравшие во дворах - и те были явно навеселе.
"Неплохо же они погуляли! - подумал я. - Наверно, был крупный
национальный праздник. Как говорится, с корабля - на бал".
Наконец, я отыскал наиболее трезвую, как показалось, компанию, и
подошел к ним. Шла оживленная беседа. Мой костюм явно заинтересовал их, но
не слишком: разглядывая меня, они не переставали говорить о своем. Я
достал микролингвик, подключился к нему, настроился на биоволны аборигенов
и через пять минут владел местным наречием. Разговор шел об урожае. Мне
стало неинтересно, и я осмелился вмешаться.
- Привет, - сказал я.
- Привет, - откликнулись они.
- Я прилетел с другой планеты.
Они молчали и ждали продолжения.
- Мне надо попасть в город.
- В какой город? - спросил один из них.
- В главный город. Мне, собственно, нужно правительство Тот, кто
управляет страной, руководитель, главный человек...
- Царь, - подсказал кто-то.
- Да, мне нужен царь.
- Пошли, - решительно сказал старший в компании и, качнувшись, двинулся
к дому.
Не очень-то верилось мне, что там, в его желтом домишке, можно увидеть
царя, но я пошел.
В комнате было сумрачно, за столом кто-то сидел, уронив голову на руки.
На царя он был не очень похож. Хозяин постелил салфетку, напоминавшую лист
гигантского лопуха, извлек откуда-то большую бутыль с мутной жидкостью,
метнул на стол три стакана.
- Садись, - сказал он мне.
Я сел. Он расплескал жидкость по стаканам.
- Пей, - произнес он тоном приказа.
Я взял стакан и осторожно понюхал, стараясь, чтобы хозяин не заметил.
Пахло дешевой водкой.
Хозяин толкнул спящего:
- И ты пей, Шмур.
Спящий встряхнулся, увидел меня, поднял руки ладонями вверх (такое
здесь, видно, было приветствие) и представился:
- Шмур Дяк.
Мне ужасно хотелось сделать анализ на примеси, но я боялся обидеть
аборигенов и только незаметно окунул в стакан токсоиндикатор.
Быстродействующих ядов в водке не оказалось, с остальными можно было
рискнуть.
- За здоровье планеты Спиртянии! - сказал хозяин.
- За здоровье царя Опрокидонта! - предложил Шмур.
Я воздержался от тоста. Питье, надо заметить, оказалось
наипротивнейшим, сильно разведенным и отдающим трудно определимой дрянью.
- Шмур, - проговорил хозяин, он уже едва ворочал языком, - отвези
человека в Алко-Галивес. Ему надо к царю.
- Сделаем, - икнув, согласился Шмур.
На краю деревни, куда меня привел Шмур, лежал огромный, величиной с дом
бесформенный кожаный мешок, во всяком случае, то, из чего он был сделан,
смахивало на старую потертую кожу. Шмур, ругаясь, полез под мешок, там
что-то щелкнуло, и мешок стал надуваться. Когда складки расправились,
прямо перед нами обнаружилась дверь на замке-молнии. Шмур расстегнул ее, и
мы вошли внутрь в переходный тамбур. Мягкий пол прогибался, а весь
надувной мешок ходил ходуном и дрожал, как кусок студня, из-за чего я
сразу упал, но не ударился. Стены тоже были мягкими. Зато следующая дверь
оказалась металлической, хотя изнутри, как и вся кабина управления, она
была выложена чем-то мягким и толстым. Управление было изумительным. Едва
мы сели в удобные кресла и я пристегнулся, Шмур нажал ногой большую
кнопку, прикрытую мягким колпачком, и потом еще одну поменьше. Ни окон, ни
экрана в кабине не было, но я почувствовал, что мы в воздухе. Ускорения не
чувствовалось.
- Как работает эта штука? - поинтересовался я.
- Черт ее знает! - пожал плечами Шмур.
Похоже было, что он действительно не знал.
Летели мы долго. За дорогу Шмур раз пять прикладывался к большой
фляжке, пристегнутой у него сбоку. Пил он через гибкую трубочку, которая
тянулась от пояса вверх и была закреплена на воротнике куртки. Каждый раз
Шмур предлагал и мне, даже не предлагал, а давал, не спрашивая. Мне не
хотелось пить эту дрянь, но когда я отказался второй раз подряд, Шмур
посмотрел на меня испуганно, и на третье предложение пришлось согласиться.
- Зачем ты все время пьешь? - спросил я.
Автомат автоматом, но я боялся, что мы не долетим, если мой пилот
напьется в дым. Ведь я даже не знал, какие кнопки нажимать при посадке.
Шмур растерялся. Вопрос явно казался ему нелепым.
- Зачем пью? - Шмур напряженно думал. - Зачем пью... А зачем ты дышишь?
- нашелся он вдруг.
"Вот те на! - подумал я. - Пилот-алкоголик".
И тут машину тряхнуло. Шмур вылетел из кресла, врезался в кнопки, и мы
стали валиться вниз. Мы ударялись обо что-то еще несколько раз,
кувыркались и болтались. Потом все выровнялось.
- Проклятье! - проворчал Шмур. - Как подлетаешь к городу, так
непременно с кем-нибудь столкнешься.
Посадка оказалась полностью автоматический, никаких кнопок для нее
нажимать было не нужно. Правда, плюхнулись мы явно на что-то, скорее всего
на еще один такой же мешок и, приземлившись, долго противно
перекатывались. В общем надувная оболочка была совсем не лишней.
- Счастливо! - сказал Шмур, распахивая передо мной дверь. - Вон царский
дворец, вон пивная. А я полетел.
Я стоял перед царским дворцом, и меня чуть-чуть мутило. Вряд ли от
болтанки - я к ней приучен.
Дворец был обычный. Дворец как дворец, ничего особенного: несуразные
масштабы, вычурная архитектура, яркие краски. Гораздо оригинальнее
смотрелись тут и там высокие здания в форме бутылок - пивные, как я понял.
Но о том, чтобы пить местную дрянь, страшно было подумать, и знакомство с
пивными я отложил на потом.
От площади дворец отделялся обширным сквером с оградой и воротами, и у
самых ворот по эту сторону виднелся вход в подвал, живо напомнивший мне
земной общественный туалет. Аналогию дополнила невзрачная вывеска с одной
единственной буквой. Мои познания в спиртянском позволили мне
интерпретировать ее однозначно. Заведение было очень кстати, и я сбежал по
лестнице вниз. Навстречу поднимались не только мужчины, но и женщины, и не
успел я еще обдумать как следует это наблюдение, как в нос ударил резкий
запах смеси этанола и перегара. Внизу в полумраке тянулся длинный ряд
кабинок. В них входили, из них выходили, в них стояли спиртяне. Я зашел в
свободную. Там было два крана разных цветов и сток на полу. И
металлическая кружка на длинной цепочке. Из первого крана текла водка, из
второго - вода - для ополаскивания, как я понял. Спиртяне пили быстро, -
по-деловому и уступали место следующим. Я пить не стал. Я вылетел наверх,
потрясенный своей ошибкой и впечатлением от мрачного подвала.
Теперь оставалось выяснить, что же находится в домах-бутылках.
Любопытство так и распирало меня, я даже про дворец забыл и, выбрав самую
большую и красивую из ближайших бутылок, направился к ней. Маленькая
дверца внизу тоже имела форму бутылки. Едва я вошел, сомнений не осталось.
Правда, у входа стояла большая чаша с множеством кружек по краям, и
входящие зачерпывали и пили все ту же резко пахнущую жидкость, но здесь
это выглядело совсем иначе. Перед питьем и после него каждый поднимал руки
и очерчивал в воздухе контур бутылки, а затем уже проходил вглубь
помещения. Я повторил общий жест, но пить и здесь не стал. В самом центре
здания имелось возвышение в форме перевернутого стакана, а на нем уже дном
вниз размещался стакан поменьше, в половину человеческого роста, где и
стоял человек в малахитово-зеленой одежде. Как я узнал потом, это был
дринк - с
...Закладка в соц.сетях
