Жанр: Научная фантастика
Интрига
...ована этими
сценаристами
? Что главные исполнители этого
спектакля — я и Аня, а главная жертва — Егор Иванович Колобков? Не просто
как человек, а именно как академик, директор большого научного института.
Кому-то было нужно свалить его. Всего скорей этому вот Юрию Сергеевичу,
который теперь наверняка на правах заместителя займет его кабинет. И мы
блестяще справились со своими ролями. Кто-то, видно, хорошо знал меня,
если решил, что я, получив угрожающую записку, не выброшу ее, а потеряю
покой. И побегу к родителям моего будущего зятя, и встречусь с Аней,
разбужу в ней былое чувство. И она, не справившись с собой, даст мужу
повод для ревности. А ревность, если ее еще подогреть, — хорошая основа
для сердечных волнений. А сердце и без того едва стучало, ослабленное
двумя инфарктами. Третий инфаркт — это почти верная смерть, или, в крайнем
случае, — полный отход от дел. А это значит, для кого-то освобождается
пост руководителя важного научного института, а может, и вакансия
академика.
Все было сделано для того, чтобы нашими же руками убить нашего же
человека. Вот как бывает: убитый есть, а убийц нету. Нету убийц! Нету?..
Но ведь ты знаешь, что они есть!.. Что толку, что знаешь, к
ответственности-то не привлечешь. А вот он, респектабельный Юрий
Сергеевич, вполне может привлечь меня к ответственности. Многие слышали,
как он кричал:
Столкнул!
Да если еще Зоя Марковна подтвердит это же! А
она подтвердит, можно не сомневаться... Посадить не посадят, а голоса, как
обвинителя, лишат. Кто поверит во всю эту галиматью с запиской, с
угрозами, с беспокойством отца, рискнувшего доискиваться правды у женщины,
когда-то безумно любившей его? Записка напечатана на машинке Зои Марковны?
Но поди докажи, кто ее напечатал... Нет выхода. Никакого. Тупик. Борьба с
собственной тенью.
Все эти мысли пронеслись у меня в голове, должно быть, за какие-то
секунды. Потому что Аня все стояла у меня за спиной, дышала в затылок,
ждала чего-то. А внизу все скрипела металлическая сетка, с которой,
причудливо причитая, выбиралась Зоя Марковна.
Ничего не сделаешь.
— А хотя бы и ничего! — сказал я, и Аня отшатнулась, обошла меня,
вопросительно заглянула в лицо. Потом, словно спохватившись, бросила
взгляд на оборванные перила и, охнув, побежала вниз по лестнице.
— Не ходи туда, — сказал я.
Она остановилась, оглянулась,
— Ничего не сделалось твоей Зое Марковне. К тому же там есть
помощники. А выслушивать оскорбления тебе ни к чему.
Но она все же побежала вниз. А я пошел на кухню, стал рассматривать
фотографии. Потом увидел на полу смятый конверт без марки, без каких-либо
почтовых знаков. На конверте было напечатано:
Полюбуйся, как проводит
время на курорте твоя жена. С этим мужиком она спала еще до тебя, двадцать
лет назад, и при тебе спала, а ты, как все мужья-рогоносцы, пребываешь в
блаженном неведении. Так узнай же, старый дурак!
Меня трясло от бессильной злости. Куда-то надо было идти, что-то
делать. Пусть я ничего не докажу, но с кем-то поговорить о случившемся
было просто необходимо. Институт, которым руководит академик Колобков,
занимался не пустяками, а весьма серьезными проблемами, имеющими
государственное значение. Если бы кто-то сломал прибор, это
рассматривалось бы как попытка сорвать важный опыт, как вредительство. А
ведь научный институт не только приборы да машины, это прежде всего
головы, умы. И если выводят из строя первую из них, если делается попытка
подменить ее другой, значит, в этом кто-то заинтересован. Шкурничество? А
только ли шкурничество? Может, тут затрагиваются и государственные
интересы?
Я собрал фотографии, аккуратно сложил их в конверт и спрятал в
карман. Я еще не знал, что именно предприму, но был уверен: предприму
обязательно...
Был поздний вечер, когда я вышел на улицу. Не следовало оставлять Аню
одну, но и ночевать в доме Колобковых я не мог: кто знал, на какую еще
пакость способны интриганы? Небо над домами полыхало сочным закатом, и от
этого вся Москва, как и Ялта два дня назад, казалась погруженной в
оранжевый сироп. Фонари в пору белых ночей не горели, и нечему было
разбавить эту краску, залившую город.
Из дома позвонил Ане и неожиданно услышал ее смех. Страшно испугался
за нее, но она, словно поняв мое состояние, заговорила быстро,
заторопилась рассказать, что буквально минуту назад ей позвонил врач и
успокоил: у Егора Иваныча ничего страшного. Она радовалась, не отдавая
себе отчета, что при инфаркте ответ
ничего страшного
означает простое
утешение. Но я не сказал этого: пусть успокоится...
И снова меня разбудил телефонный звонок. С трудом проснувшись, не
открывая глаз, я прошел в коридор и услышал в трубке испуганный Светкин
голос:
— Пап, что случилось?!
— Ничего не случилось. Ты откуда?
— С вокзала. Мы приехали...
— Почему приехали?! — Очень некстати был их приезд, очень.
— Тетя Аня телеграмму прислала.
— Тетя Аня? — Ну конечно же, догадался я — для Светки она тетя. А я
для Петьки — дядя. Дядя! Я оглядел в зеркале свою опухшую со сна небритую
физиономию с морщинами на лбу и у глаз. — Она что, вызвала вас?
— Пап, проснись. Конечно, вызвала, раз приехали.
— Что она вам написала?
— Счас... — В трубке зашуршало, и я услышал приглушенное: — Петьк,
дай телеграмму... Вот...
Срочно приезжайте, случилось большое несчастье
.
Какое несчастье, пап?
— Да ничего серьезного, зря вы всполошились... — Я тянул, стараясь
придумать что-нибудь поубедительнее. — Егор Иваныч заболел.
— Серьезно?
— Врач говорит: ничего страшного.
— Почему же она так написала?
Я и сам хотел бы знать — почему? Успокоил же врач... Или она
отправила телеграмму до того, как ей позвонил врач? Иначе бы она не
написала
случилось большое несчастье
...
Случится большое несчастье
—
вдруг вспомнил я записку. И даже не поверил догадке: и там и тут одни и те
же слова.
— Приезжай домой, — торопливо сказал я Светке.
— Не, я поеду с Петькой.
— Тащи его сюда. Нечего среди ночи волновать Анну Петровну.
— Так она сама...
— Приезжай, тебе говорят!
Я положил трубку и тут же принялся набирать номер Ани. Но уже набрав
двойку, сам еще не осознав почему, начал крутить совсем другие цифры.
— Слушаю, — послышался в трубке старческий голос. — Кто это среди
ночи?
— Мне бы Валентину Игоревну.
— Ишь ты,
мне бы
. Днем надо звонить, молодой человек.
— Да я уж не молодой.
— Не молодой? Тем более...
— Слушаю, — вмешался Валин голос, и я по похожести интонации понял,
что разговаривал с ее матерью. — Это вы?
— Почему вы решили, что это я?
— Больше некому.
— Некому?! — Выкрикнул я это восторженно, и она рассмеялась.
— Представьте себе. Так что случилось?
— Вы знаете, что Егор Иваныч в больнице?
— Я знала, что его положат, три дня назад.
— Откуда? Он же только вчера...
— Я вам потом расскажу.
— Может, вы знаете и о фотографиях?
— Да, знаю. Я вам говорила: будьте поосторожней.
— Откуда вы все знаете? — Меня обдало холодом: неужели она замешана в
этой истории и все ее прежние слова — игра?
— Вечером я звонила Анне Петровне.
— Тогда вы, может, и о телеграмме знаете? Она детей вызвала.
— О телеграмме не знаю. — Валя помолчала немного и добавила: — Это не
она посылала.
— Кто же тогда?
— Боюсь, что снова Зоя Марковна.
— Зачем детей-то?
— Она же не знает, что у Егора Иваныча ничего страшного. Она думает —
у него инфаркт. Третий инфаркт. Понимаете?
— Ей хочется добавить ему страданий?
— Вот именно. Когда человек на грани, достаточно любого
дополнительного толчка.
— Ну и гадина! — вырвалось у меня. — Верно вы говорили...
— А дети что, уже приехали? — перебила она меня.
— Звонили с вокзала. Я сказал, чтобы ехали ко мне.
— Правильно сделали. Анна Петровна из боязни, что дети узнают о
фотографиях, может наделать глупостей. Ее надо подготовить. Я это сделаю.
— Вы?..
— Я позвоню ей и все объясню. Прямо сейчас. Она должна сказать детям,
что посылала телеграмму. Да, да, придется взять это на себя. Пусть скажет,
что испугалась за Егора Иваныча и послала телеграмму. А уж потом узнала,
что ничего страшного. Только так, другого выхода нет...
Я слушал и млел от восторга. Такая женщина! Любую паутину враз
распутает.
— Что вы молчите?
— Я не молчу, я восхищаюсь вами.
— Раз пошли комплименты, значит, говорить больше не о чем.
— Как же не о чем? — Мне очень не хотелось, чтобы она вешала трубку.
— Не о чем, не о чем. Успокойте детей и ложитесь спать. Еще только
светает.
Положив трубку, я подошел к окну и долго смотрел на улицу, словно
побеленную близким рассветом. По улице прошла поливальная машина,
наполнила тишину гулом и плеском. Но сегодня поливальная машина была вроде
бы ни к чему: не бледное, как вчера, а сочное, розовое небо над крышами
обещало перемену погоды.
Молодые приехали на такси, оживленные, разговорчивые. Я кое-как
уговорил их никуда пока не рваться, а хорошенько выспаться с дороги,
поскольку — и это был единственный аргумент, приходивший мне в голову, —
утро вечера мудренее. Светка скоро затихла в своей комнате, а Петр все
сидел у телефона, пытался дозвониться матери. Но телефон был занят — как
видно, Валя все втолковывала взволнованной Ане, что к чему. Наконец я
догадался высказать идею, что телефон, по-видимому, неисправен, и чуть ли
не силой уложил Петра спать. И тот сразу уснул, едва прислонившись к
подушке, — видно, измаялся в дороге.
Солнце уже заглядывало в комнату, когда и я тоже с наслаждением
вытянулся на своей постели. Потом встал, поплотнее задернул шторы и снова
лег. Последней мыслью было самоуверенное, как всегда в полусне,
предположение, что если просплю, то как-нибудь отговорюсь в отделе, что
начальник меня, несомненно, поймет и не осудит, поскольку у меня такое
дело... Какое именно дело я собирался ему объяснить, этого я не успел
додумать, провалился в сладкую теплую пустоту...
— Пап, ты не проспал? — Светка в тонком халатике трясла меня за
плечо. — Уже половина одиннадцатого.
— Конечно, проспал, — сказал я, с трудом раздирая глаза.
— Так беги скорей.
— Бегущий одиночка смешон. Бегать надо вместе со всеми, или уж не
бегать вовсе. — Когда хочется спать, все мы, как дети, впадаем в
разглагольствования, стараясь оправдать свою лень.
— Как же ты?!
— Да уж как-нибудь.
Я добрался до телефона, дозвонился Игорю, попросил его похлопотать
перед начальством, чтобы дал мне сегодняшний день за свой счет, за счет
отпуска, за будущую отработку или как угодно. Игорь сказал, чтобы я не
беспокоился, и я действительно перестал беспокоиться, потому что знал
своего приятеля: если сказал — не подведет, и заперся в ванной, чтобы
сначала под горячим, а потом под холодным душем окончательно прийти в
себя.
Когда выключил воду, услышал голос Петра в коридоре, разговаривающего
с матерью по телефону. Разговаривал он спокойно — как видно, Аня,
подготовленная ночной беседой, вела себя нормально. Я вышел, отобрал у
Петра трубку, затолкал его, полураздетого, в ванную, заявив, чтобы не смел
в таком виде показываться Светке, ибо, как мужчина мужчине могу сказать —
разлюбит. И когда, проделав все это, приложил трубку к уху, неожиданно для
себя услышал всхлипывания.
— Алло, слушаю, — сказал я как можно спокойнее, зная, что Петр
сейчас, пока не включил душ, все слышит.
— Как она могла?! — запричитала Аня. — Я с ней всегда
по-родственному, а она...
— Все будет хорошо! — бодрым голосом сказал я.
— Что хорошо? О чем ты?
— Мы сейчас позавтракаем и приедем. Все вместе.
— Ты что, не слышишь меня?
— Прекрасно слышу.
— Что-то я тебя не понимаю...
— Что в больнице? — попытался я переменить тему.
— Врач сам звонил, сказал: все хорошо.
— Ну вот, я же говорил...
— Что ты говорил? Нет, я сейчас поеду и все ей выскажу, этой
мерзавке. Чтобы не лезла в наши семейные дела.
— Ты что, в самом деле собираешься?
— Я уже собралась. Стою одетая.
— Погоди, — испугался я за нее, — пойдем вместе.
Мне совсем не хотелось сейчас мчаться через весь город только для
того, чтобы ввязаться в пустую, наверняка скандальную, женскую ссору. Я
всегда робел перед женским натиском, избегал влезать в острые дискуссии, в
которых участвовали женщины. Их алогичность в суждениях и взрывная
эмоциональность обезоруживали меня. А то, что Зоя Марковна устроит именно
такую сцену, я не сомневался. Куда ей было деваться? Не станет же выдавать
тех, кто стоял за ее спиной, подговаривал на такое бессердечнее дело. Было
ясно как день, что не сама она, не в одиночку разработала этот дьявольский
план. Слежка за мной и Аней, посылка в Ялту фотографа — все
свидетельствовало о действиях целой группы, своего рода мафии, поставившей
ясную цель — угробить, убрать директора института, освободить место для
кого-то своего. А где действует мафия, там люди не болтают о ее планах,
боятся. И секретарша будет бояться и, даже припертая к стенке, кинется в
истерическую атаку, крикливо вывалит всю грязь, которую сама же и
замешала. Сама вываляется в грязи, но и Аню выпачкает, и меня, конечно,
как главного
прелюбодея
. А заодно и Егора Ивановича. Никого не пожалеет.
Расчет один: когда все будут выпачканы, тогда уж трудно будет разглядеть,
кто на самом деле грязен, а кто чист.
Пока мы ехали да пока шли по коридорам института, пыл у моей Ани, как
видно, поостыл. Она тихо вошла в приемную, скромно села на стул у дверей.
А я демонстративно уселся в мягкое кресло, положил ногу на ногу, твердо
намереваясь не вмешиваться в женский разговор, только слушать. Зоя
Марковна вскочила, увидев нас, засуетилась, с трудом выбираясь из тесного
пространства за столом.
— Здравствуйте, Анна Петровна! — затараторила она, будто и не было
вчерашнего разговора. — Как здоровье Егора Ивановича?
— Не могу вас обрадовать, — холодно сказала Аня. — Ему лучше.
— Вот и хорошо, а мы-то беспокоимся...
Я поражался самообладанию Зои Марковны. Ей же прямо сказали, что не
ей бы беспокоиться о здоровье Егора Ивановича, а она хоть бы ухом повела.
Такой феномен был для меня в новость, и я с любопытством рассматривал Зою
Марковну, сияющую в улыбке, выглядевшую искренне озабоченной.
— Больше, пожалуйста, прошу не беспокоиться! — выкрикнула Аня, и я
побоялся, что она не выдержит, расплачется.
— Как же не беспокоиться, Анна Петровна? Это входит в мои обязанности
— заботиться о душевном состоянии Егора Ивановича. Он мой шеф, а я его
секретарша.
— Он не ваш и вы — не его. Семейные дела Егора Ивановича не входят в
ваши обязанности.
— Как знать...
— А так и знать! — Аня уже срывалась, по ее лицу пошли красные пятна.
— Вы своими заботами едва не довели его до могилы. Вы подбрасываете
записки, пакостные фотографии, вы...
— А вы?! — вдруг грозно крикнула Зоя Марковна. Она снова протиснулась
на свое место, села за стол и выпрямилась там в привычной позе
неприступного каменного идола. — На себя-то посмотрите... Я, что ли,
целуюсь с этим... — Она пренебрежительно кивнула в мою сторону. — Я, что
ли, валяюсь с ним на пляже, а может, и еще где-то?..
— Да вы! Да вы!.. — Аня заплакала, умоляюще посмотрела в мою сторону.
Я молчал, хотя стоило это мне немалых усилий.
— Я прихожу к Егору Иванычу домой, чтобы проведать больного, и застаю
вас с этим, — она снова кивнула в мою сторону, — в объятиях. И это сразу
после того, как мужа увезли в больницу. Не стыдно вам?! И детей не для
того ли свели, чтобы за их спиной...
— Детей-то пожалейте. Их-то зачем?.. — еле выговорила Аня.
Кто-то приоткрыл дверь, робко заглянул в приемную.
— Закройте дверь! — крикнула секретарша так грозно, что дверь тотчас
захлопнулась. — А вы?! Что вы молчите? — повернулась она в мою сторону. —
Хотели избавиться от меня? С лестницы столкнули? Это вам не пройдет,
свидетели есть...
Я медленно поднялся. У меня было огромное безрасчетливое желание и в
самом деле, сотворить что-нибудь такое — например, выкинуть это исчадие
лжи и злобы из окна. Она по моему лицу, как видно, поняла, что пересолила
с оскорблениями, затихла, сжалась за столом. И Аня испуганно уставилась на
меня. А я стоял, покачивался с пяток на носки, старался справиться с
охватившей меня безотчетной брезгливой ненавистью.
В этот момент дверь распахнулась и в приемную быстро вошел... Егор
Иванович. Был он розов и бодр, совсем не похожий на человека, перенесшего
хотя бы крошечный инфаркт. Не поздоровавшись, он прошел к своему кабинету,
обернулся в дверях.
— Аня, иди сюда! — сказал резко, даже вроде бы грубо. Дождался, когда
она робко прошла мимо него, и плотно закрыл за собой дверь.
Зоя Марковна кинулась было к нему, но застряла в узком проходе между
столами. Резко отодвинула стол и застыла на месте, увидев входившего в
приемную невысокого коренастого человека. За ним неслышно вошла немолодая
женщина с цепким уверенным взглядом. Она как-то легко проскользнула мимо
Зои Марковны, стоявшей в проходе между столами, уверенно уселась на ее
место, принялась оглядывать бумаги на столе.
— Что это вы себе позволяете?! — взвилась Зоя Марковна.
— Все правильно, — сказал мужчина. — Вы переводитесь работать в
отдел.
— Как перевожусь? Почему это перевожусь?! Я не хочу...
Зоя Марковна хватала ртом воздух, не зная, как выразить свое
возмущение. Я опустился в кресло, с интересом наблюдая за этой неожиданной
сценой. Но тут же снова вскочил, потому что увидел в дверях Валентину
Игоревну, Валю. Она посмотрела на меня так, словно нисколько не
сомневалась, что я должен быть именно тут, подошла, кивнула и села в
соседнее кресло.
— Кто это? — спросил я о мужчине, с каменной неподвижностью стоявшем
возле Зои Марковны.
— Начальник нашего отдела кадров... Напрасно она ерепенится, приказ
уже подписан... А это новая секретарша. Эта порядок наведет...
Наконец Зоя Марковна опомнилась от своего оцепенения, кинулась к
столу, начала хватать бумаги. Новая секретарша решительно отстранила ее
руки.
— Что это вы себе позволяете?! — сказала строго, в точности таким же
тоном, каким эти самые слова только что произносила Зоя Марковна.
— Здесь... все мое!
— Ваше у вас дома. Здесь вашего ничего нет. Кроме губной помады. —
Она достала из ящика и положила на стол желтый тюбик. — Когда у меня будут
вопросы, я вас позову. А пока отойдите.
— Да что это такое?! Что это такое?! Я буду жаловаться! — запричитала
Зоя Марковна и вдруг, сорвавшись с места, промчалась через приемную так,
что закачались от ветра занавески на окнах, громко хлопнула дверь.
— Принимайте дела, — сказал начальник отдела кадров новой секретарше
и тоже вышел.
Секретарша перекладывала бумаги на столе и, казалось, совсем не
замечала нашего присутствия.
— Егор Иваныч пришел, — сказал я шепотом.
— Знаю, — спокойно отозвалась Валя.
— Он вроде и не болен вовсе.
— Не болен, я знаю.
— Что вы знаете? — недоуменно спросил я.
— Да все.
— Все?!
— Все, — улыбнулась она, и у меня защемило сердце, так она, улыбаясь,
походила на мою покойную Валю. Или это мне только казалось? Ведь столько
лет прошло.
— Вы прямо провидица.
Она пожала плечами.
— Да нет, я просто с самого начала все знала.
— С какого... начала?
— Успокойтесь, к вашей записке я не имела никакого отношения. О ней
вы первый мне сказали. А вот когда увидела на столе у Зои Марковны
злополучный листок...
— Вы тоже мне первому о нем сказали.
— Нет, не первому. Вы, получив записку, почему-то начали свое
расследование
с конца. Нагромоздили подозрений, помчались в Ялту, то
есть вели себя точно так, как и рассчитывала Зоя Марковна или кто там за
ней стоял...
— Это я уж понял. А что бы вы на моем месте сделали?
— Я бы показала записку тому, кому ее в первую очередь следовало
показать, — Егору Ивановичу.
— Но что бы он подумал?!.
— Вы решили пощадить его и только все запутали. Поймите же, правда,
какой бы она ни казалась суровой, только правда и открытость способны
защитить от интриг. Интриганы как раз и рассчитывают на то, что человек
начнет стесняться наветов и угроз, замкнется и никому ничего не скажет.
Где недоговоренность, неясность, там раздолье интриганам. Я, когда увидела
тот листок, сразу пошла к Егору Ивановичу. И он все понял. И когда получил
фотографии, уже ничему не удивился...
— Как не удивился? А инфаркт?!.
— Не было инфаркта. Сердце, верно, пошаливало, но какое больное
сердце выдержит такую жару? Врач настаивал лечь на эти дни в больницу, и
Егор Иваныч еще до фотографий собирался лечь.
— Зачем тогда жену вызвал? — Я все не мог смириться с мыслью, что
случившееся не трагично.
— Да не вызывал он ее. Она позвонила, он сказал, что собирается лечь
в больницу, вот она и прилетела.
— Но ведь она же сама мне сказала — инфаркт.
— А что она могла сказать? Примчалась домой, а тут
скорая помощь
, а
на столе эти фотографии. Что она могла подумать, зная, что у Егора Иваныча
было уже два инфаркта... А Егор Иваныч еще накануне мне сказал, что ляжет
в больницу. Заодно, говорит, погляжу, как поведет себя секретарша...
— Это вы! — сказал я уверенно. — Вы все так рассчитали, больше
некому.
— Почему я?
— У вас ум Шерлока Холмса.
— Ну, вы скажете! — засмеялась Валя. — Это мы вместе с Егором
Ивановичем придумали. Хотели вывести интриганов на чистую воду.
— Что же вы Аню-то, Анну Петровну не успокоили?
— Еще вчера вечером все ей рассказала. И этой ночью целый час
втолковывала. А утром поехала в больницу к Егору Ивановичу. Тот как узнал,
что дети приехали, — сразу на выписку. Сказал: надо гнать интриганку, пока
она детям чего-нибудь не наговорила. Врач отпустил, поскольку жара сегодня
не как вчера...
— Ну! — развел я руками. — Голова у вас!.. Аж страшно. — И вдруг
спохватился: — А вот когда мы с вами впервые увиделись, вы уже
догадывались, что к чему?
— Смутно.
— Что ж вы мне тогда не рассказали?!
— Я ведь не знала, что они затевают. А потом... я растерялась.
— Вы? Растерялись?
Она покраснела.
— Ну конечно, разве я могу растеряться. Я же для вас Шерлок Холмс и
только.
Сказала она это насмешливо, с чуть уловимой обидой. Я молчал. Я не
мог ничего сказать. Хотя прямо-таки крикнуть хотелось:
Не только!..
__________________________________________________________________________
Искатель
, 1986, № 2 (152), 1 — 128. — М.: Молодая гвардия.
Тираж 280 000 экз. Цена 60 коп.
Под редакцией А. Полещука, В. Рыбина
Редактор выпуска Е. Кузьмин
Художественный редактор В. Кухарук
Технический редактор О. Бойко
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 10.09.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/
Закладка в соц.сетях
