Интрига

страница №3

... я уехала.
— Почему ты уехала?
— Путевка подвернулась.
— Не ври...
— Вру, — сразу призналась она. — Путевку сама выпросила. Не могла я.
Боялась с тобой встретиться...
— Кто знал о твоем отъезде?
— Многие знали. Я тогда же, как достала путевку, поехала к Егору
Иванычу в институт, ему сказала, Зое Марковне...
— Зое Марковне? Что ты ей сказала?
— Ну, что уезжаю...
— Больше ничего?
— Ну, что надо мне уехать, вот и уезжаю...
— Пошептались?
— Пошептались, — смущенно призналась она. — Это же Зоя Марковна, она
в курсе всех наших семейных дел.
— И в курсе предстоящей женитьбы?
— Конечно. Я же сама ей все рассказала. И про тебя тоже.
— Про меня? Что про меня?
— Что не забыла я ничего. Что нелегко мне будет встречаться с
тобой...
— Кто еще об этом знал?
— Никто, — уверенно заявила она. — Никому я больше не могла такого
рассказать.
— Значит, Зоя Марковна? Значит, это она вырвала листок из твоей
записной книжки?
— Зачем это ей? Да и когда?..
Я взял ее за руки.
— Опомнись, Аня! Речь идет о счастье наших детей. Подумай хорошенько.
Может, ты давала свою записную книжку Зое Марковне?
— Не давала.
— Могла она сама взять?
— Не могла... Впрочем, только разве... Когда я забегала в кабинет, то
оставляла сумочку в приемной на столике у Зои Марковны. Она еще, помню,
переложила ее на стул возле себя.
— Значит, возможность была...
— Но я ничего не понимаю...
— Вот что, Анюта, я сейчас уйду, и больше сегодня мы не увидимся. Не
спрашивай ни о чем, потому что я сам ничего не знаю. Просто нам пока не
следует встречаться. Поняла?
— Не поняла. Почему не следует? Ты же не уезжаешь?
— Мы встретимся завтра, — сказал я, не отвечая на вопрос. — А пока ты
подумай, кто еще мог знать обо всем и написать эту проклятую записку?
— Я и сейчас...
— Не торопись, хорошенько подумай.
Я пожал ей руки и быстро вышел, не дожидаясь ее очередных недоуменных
расспросов. Да и что мог ей сказать? На работу я должен был явиться
послезавтра, и торопиться мне действительно было некуда. Но не мог я не
верить той проницательной женщине, предупреждавшей об осторожности. Не
посчитаться с ней было для меня все равно что пренебречь ею. А это было
выше моих сил. И я собирался оставшиеся два дня использовать, как
говорится, на полную катушку, поменьше встречаться с Аней, купаться,
загорать, снова купаться и снова загорать. И только.
Купаться и загорать труда для меня не составило. Но как было не
думать обо всем том, что нежданно-негаданно закрутилось вокруг нас? И
получалось, что и купание было для меня не купание, и отдых не отдых. В
конце концов я не выдержал и в тот же вечер отправился к Ане. Она сидела в
своей комнате, словно ждала меня.
— Я как знала, что ты придешь, — сказала она.
— Вспомнила что-нибудь?
— Ничего я не вспомнила. Но как знала...
— Вот что, Аня, — сказал я, только теперь, экспромтом, решив, что мне
надо делать. — Сегодня ночью я полечу в Москву, все равно отдыха у меня не
получается. Попробую поговорить с Зоей Марковной.
— Конечно, надо поговорить. Она хороший человек, она все расскажет...
— И нужно показать записку Егору Ивановичу, все рассказать,
посоветоваться.
— Все нельзя, — испуганно вскрикнула Аня.
— Почему нельзя? У нас с тобой была искренняя любовь, чистая...
— Стерильная, — невесело усмехнулась она.
— Тем более. Он умный человек, поймет.
— Он больной. У него два инфаркта было.
— Тем более. Хуже будет, если он все узнает от других.
— От кого?
— Не знаю. Ничего не знаю. Я просто боюсь за всех нас, вот и все.

— Ты?! Боишься?! — Она была искренняя в своем удивлении, и я только
теперь понял, до какой степени она идеализировала меня.
— Я боюсь неизвестности.
— Я тебя понимаю. Ох, как я тебя понимаю! — горячо воскликнула она, и
в голосе ее была никогда мною не слышанная тоска.

5

Как раз в эти дни на Москву навалилась небывалая жара. Даже ночью,
сойдя с самолета в аэропорту Внуково, я почувствовал это: душный воздух
был неподвижен, над аэродромом пахло сгоревшим керосином. Единственное
спасение было в здании аэропорта, где, хоть и не в полную силу, но все же
работали кондиционеры. Но, умчавшийся из Ялты, я все еще торопился сам не
зная куда, поэтому сразу же ринулся искать транспорт, которого, как обычно
в ночную пору, для всех не хватало: на автобусных остановках маялись
длинные очереди.
Мне удалось приткнуться четвертым пассажиром в такси, и через час я
был уже дома. Блеклый бесцветный рассвет висел над крышами. Под окнами
ходила поливальная машина, мочила дорогу. Под ее монотонный гул я уснул
крепким сном праведника, не ведающего тревог.
Но тревоги, как видно, только того и дожидались, чтобы я вернулся
домой. Приснился мне астматичный хрип умирающего старика, дышащего с
размеренными звонкими всхлипами. Еще во сне я понял, что это звонит
телефон, взял трубку, но услышал все те же бесконечные звонки. Наконец,
понял, что все это мне продолжает сниться, сделал усилие, проснулся
окончательно, встал и пошел к стоявшему в коридоре телефону. В окна бил
яркий, ослепляющий солнечный свет.
— Ты чего, в ванне сидишь? — услышал голос Игоря Старостина.
— Почему в ванне?
— Сейчас все, кто не на работе, в ваннах сидят. Такая жара.
— Жара?
— Ты что, с неба свалился?
— Ага, я ночью прилетел, спал.
— Не до сна сейчас. Ты звонил Вале Калининой?
— Звонил.
— Ну и что?
— Приеду, расскажу. Дай поспать.
— Ты из Ялты звонил? А ты теперь позвони. Она что-то хочет тебе
сказать.
— Ладно. — Я зевнул, положил трубку и пошел досыпать. Даже
возможность позвонить этой женщине меня сейчас не волновала.
Сколько проспал, не знаю, только меня снова разбудил телефон. Солнца
в комнате уже не было, зато оно вовсю полыхало на кухне, выходящей окном
во двор. В первый момент мне показалось, что коридор залит водой, так
блестел паркет. Впечатление дополняло то, что ноги липли к полу. Я встал
весь мокрый, словно в квартире прошел дождь. Недоумевая по поводу столь
странного своего состояния, я босиком прошлепал к телефону и только тут
сообразил, в чем дело: в комнате стояла страшная жара, и я был весь мокрый
от пота.
— Алло! — сказал я усталым голосом.
— Здравствуйте. Это вы?
В одно мгновение я окончательно проснулся и похолодел от испуга,
словно та, что была на другом конце провода, могла видеть меня, сонного,
мокрого, почти голого.
— Как вы... разыскали... мой телефон?
— Ну, в двадцатом веке это проще простого.
— Я собирался вам звонить...
— Да, мне сказали, что вы будете звонить.
— Нам надо повидаться, — бухнул я и затаил дыхание, ожидая, что она
ответит на такое нахальство.
— Обязательно надо, — сказала она. — Я сейчас могу к вам приехать.
— Вы? Сейчас? Только не сейчас! — Я был ошарашен таким бесцеремонным
предложением и напуган тем, что она увидит весь мой хаос.
Она засмеялась, и я как-то сразу понял, что она отлично разбирается и
в сказанном и в недоговоренном.
— Тогда приезжайте сами. В институт. Я вас буду ждать.
Я увидел ее еще с дороги. Она стояла за большим, во всю стену, окном
институтского вестибюля и смотрела на улицу. Ничего в ней не было
выдающегося, но мне казалось, что и белый мешковатый халат сидит на ней
как-то по-особенному модно, и ее поза — с руками в карманах — само
изящество. Она что-то говорила мне, показывая в сторону входной двери,
удивленно раскрывала глаза, снова говорила и смеялась, то ли радуясь моему
непониманию, то ли сердясь.
Мы поздоровались как старые знакомые, непринужденно и просто, прошли
по каким-то коридорам и оказались в пустой комнате с большим столом
посередине, уставленным электроизмерительными приборами, осциллографами и
всякой непонятной мне аппаратурой.

— Тут нам никто не помешает, — сказала она, плотно закрыв за собой
дверь.
— Секретный разговор?
— Не секретный. Хочу показать вам одну записку.
— Записку?!
— Что вас так удивило?
— Ничего. Просто последнее время я стал бояться записок.
— Я так и думала. Посмотрите-ка.
Она отодвинула какой-то прибор, развернула и положила передо мной
лист бумаги. На нем с большим отступом друг от друга были напечатаны на
машинке три фразы:
Знаете ли вы, кто мать вашего будущего зятя?
Прежде, чем выдавать дочку замуж, познакомьтесь с родителями
Жениха.
Если вы выдадите свою дочь за Петра Колобкова, случится большое
несчастье.
— Что это такое?
— Давайте подумаем вместе.
Я насторожился, но тут же решил, что если эта женщина имеет отношение
к тексту, то она знает и о моей записке, и потому таиться нечего.
Лихорадочно зашарил в кармане, выхватил бумажник, достал записку и сразу
понял, что она и фразы на листке, лежавшем передо мной, напечатаны на
одной машинке.
Валя взяла у меня из рук записку, внимательно прочла ее, подняла
голову, тревожно посмотрела мне прямо в глаза.
— Это вы нашли в почтовом ящике, — утвердительно сказала она.
— Все-то вы знаете. Я уж начинаю бояться...
Она прервала мой монолог просто тем, что коснулась пальцами моей
руки.
— Вы бы лучше спросили, откуда у меня этот листок.
И, не дожидаясь вопросов, начала рассказывать. Несколько дней назад,
зайдя в приемную, она увидела, как Зоя Марковна торопливо закрыла пишущую
машинку газетой и необычно засуетилась. Никогда прежде не видевшая Зою
Марковну такой растерянной, если не сказать, испуганной, она подошла
вплотную к столу. Как раз в этот момент звякнул вызов, и Зоя Марковна
кинулась в кабинет директора. Но стремительное движение ее грузного тела
сбросило газету с машинки, и Валя увидела то, что было напечатано на
листке. Тогда она еще не поняла до конца, что означали эти фразы, но
почувствовала какой-то подвох и потому вставила в машинку чистый листок и
перепечатала текст. Затем все сделала, как было, закрыла машинку газетой и
ушла. И уже у себя в кабинете, поразмыслив, поняла, что затевается что-то
недоброе против семьи директора института...
Минуту я сидел молча, переваривая услышанное. Интрига, чистой воды
интрига! Но зачем? Кому от этого выгода и какая?
— Дайте мне этот листок, — решительно сказал я. — Пойду поговорю с
Зоей Марковной.
В тот момент я был убежден, что мне удастся если не вытянуть из
секретарши признание, то хотя бы по ее поведению понять что-либо.
До чего же я был наивен в оценке таких людей, как Зоя Марковна!
Она встретила меня не только недружелюбно, но даже враждебно. Косо
взглянула поверх машинки и, даже не ответив на мое Здрасьте!, с
ожесточением принялась молотить по клавишам.
— Егор Иваныч у себя? — ошарашенный таким приемом, спросил я.
— Нет его! — резко ответила Зоя Марковна.
— Когда он будет?
— Не знаю.
— Вы и вдруг не знаете? Не поверю, — сказал я это весело, чтобы
разрядить обстановку. Но, похоже, только еще больше зарядил ее.
— Я тоже еще вчера многому бы не поверила.
— О чем вы?
— Вы знаете о чем.
— Догадываюсь, — сказал я, ничего, впрочем, не понимая. — И потому
хочу задать вам один вопрос. Зачем вы написали эту записку?
Она взглянула на листочек, вырванный из записной книжки, который я
положил перед нею на стол, сунула его в какую-то папку и подняла на меня
глаза, полные гнева.
— Э, нет, — сказал я, протягивая руку к папке. — Записку-то вы мне
отдайте.
Она быстро сунула папку в ящик стола и резко встала.
— Я думала, что вы простой развратник, но вы еще и клеветник!
Я чуть не подпрыгнул от таких слов, но сдержался. Ждал, что она
назовет меня клеветником. Но развратником? Почему развратник, при чем тут
развратник?! Однако пришлось проглотить оскорбление.
— А вот это вы тоже никогда не видели? — Отступив на шаг, я показал
листок, взятый у Вали, и не без злорадства увидел самый настоящий испуг в
глазах секретарши. На это я и рассчитывал. Она-то считала, что порвала
листок, а он — вот он, напечатанный на ее бумаге и на ее машинке.

— Провокация! — взвизгнула она.
Ну вот, теперь у меня был полный набор ярлыков, но я не
расстраивался. На меня ей их наклеить не удастся, ведь я же не здесь
работаю. И потому я удовлетворенно наблюдал, как переливаются краски на ее
лице, словно цвета побежалости на разогретой железной болванке.
— Я не собираюсь никуда жаловаться. Скажите, что вы хотели пошутить с
этой запиской, и дело замнется...
— Клеветник! — снова выкрикнула она. — Развратник!..
— Выходит, дело нешуточное. Но зачем все это? Какая вам-то корысть от
того, поженятся наши дети или не поженятся?
— Зато вам сплошная корысть. — Она уже приходила в себя, к ней
возвращалась способность говорить нормальным человеческим языком, а не
только восклицаниями. — Удобно устраиваетесь.
— Вы о чем?
— Все о том же. Сами кругом в дерьме, а к другим принюхиваетесь?..
Она прямо так, почти спокойно, произнесла эти слова, оглушив базарной
терминологией. И я замолк, не зная, что сказать. Было неловко
разговаривать с женщиной в таком же тоне, а другие слова все казались
сейчас убогими, неубедительными. А она все говорила и говорила,
выкрикивала обидное, оскорбительное, и все повышала голос, явно
рассчитывая на то, что кто-то услышит из коридора, заглянет, будет
свидетелем моего хамского разговора с женщиной. Так уж принято считать:
если женщина хамит, а мужчина при этом присутствует, то, само собой
разумеется, он и виноват.
Я понял, что разговора, за которым пришел сюда, сейчас не получится,
и потому повернулся и пошел к выходу, преследуемый гневно-грубыми
тирадами. Когда закрыл дверь, вздохнул облегченно и понял, что бежал.
Позорно бежал с поля брани, воодушевив Зою Марковну видимостью победы.
Мне не хотелось растерянным и беспомощным показываться Вале, и я
прямиком направился к выходу из института. Уже из дома позвонил ей,
сказал, что переговоры с Зоей Марковной ни к чему не привели, но
подробности я расскажу позднее, когда высплюсь. Мне и в самом деле ничего
больше не хотелось в этот момент, только спать. Сказывались бессонные
ночи, жара, усталость...

6

Выспаться мне снова не дал телефонный звонок. Я унес телефон на
кухню, чтобы не мешал, но он звонил так долго и настойчиво, что в конце
концов разбудил меня. Я прошел в кухню, взял трубку и услышал
взволнованный крикливый женский голос:
— Приезжай, скорее приезжай, скажи сам, как все было. Это неправда,
это чудовищная неправда!..
— Кто это? — спросил я хриплым со сна голосом.
— Ты меня не узнаешь?
И тут я узнал — Аня. И удивился ее требованию. Это только в кино люди
ездят куда и когда хотят. А в жизни не так-то просто взять и поехать в
Ялту. Хотел сказать Ане, что мне завтра на работу, что снова отпроситься
вряд ли удастся, но она, словно догадавшись о моих мыслях, выкрикнула
нервно, почти истерично:
— Да здесь я, здесь, в Москве!..
— В Москве? Как ты тут оказалась?
— Только что прилетела... — Она заплакала. — Не спрашивай ни о чем,
приезжай. Ты должен сам все рассказать...
Трубка зачастила гудками, и я, положив ее, растерянно огляделся.
Голова была еще тяжелой. Дома на улице розовели в вечернем солнце. В
раскинутую форточку тянул горячий ветер...
Когда я подходил к дому, где жили Колобковы, из-за угла вынеслась
белая машина, едва не сбив меня. Я отскочил в сторону, упал, уронив урну,
больно ударился о нее боком. Из урны почему-то полилось молоко. Это было
так неожиданно, что я первым делом заглянул внутрь и увидел два рваных
пакета. Лишь после этого посмотрел вслед машине. Не для того, чтобы
запомнить номер, хотя в моем положении это было бы самым естественным.
Просто мне не пришла в голову эта мысль, что нужно запомнить номер машины,
едва не сбившей меня. Номера я уже не разглядел, зато ясно увидел красный
крест на заднем стекле: это была машина Скорой помощи.
У подъезда стояли несколько пожилых женщин, о чем-то оживленно
беседовали. На меня они посмотрели с интересом, словно моя персона могла
как-то оживить их беседу.
Лифт не работал. Я поднялся на пятый этаж и остановился в изумлении:
обитая черным дерматином дверь квартиры Колобковых была открыта. Заглянул
внутрь и, никого не увидев, позвонил. На звонок никто не вышел: и я
позвонил снова. Затем вошел в прихожую, прислушался. И показалось мне, что
там, в глубине квартиры, кто-то плачет. Прихожая выглядела как-то иначе,
чем в тот раз, когда я впервые приходил сюда. Заглядывать в комнаты я не
решался и стоял, стараясь понять, что же, собственно, изменилось. И вдруг
понял: беспорядок. Именно беспорядок отличал ее от той, убранной,
ухоженной, аккуратной, какой она была несколько дней назад. В углу, прямо
на полу, валялся плащ, туфли стояли посередине пола носками в разные
стороны, а на вешалке висела полосатая пижама.

— Есть кто-нибудь?
Снова никакого ответа.
Тогда я пошел по узкому длинному коридору мимо распахнутых настежь
дверей. Беспорядок был повсюду, словно хозяева только что уехали,
собравшись в спешке.
В конце коридора на стеклянной двери матово белело изображение
самовара. По нему время от времени скользила легкая тень, словно самовар
кипел. Я приоткрыл дверь и увидел Аню, стоявшую у окна. Одной рукой она
держалась за занавеску, тянула ее, покачивала, словно старалась сорвать и
не могла.
— Что случилось? — спросил я, подходя к ней. Она резко обернулась,
прижалась ко мне и громко разревелась. За окном был виден кусок улицы и
угол, на котором меня чуть не сбила машина Скорой помощи.
Скорой помощи?! Резко, почти грубо я взял ее за плечи, потряс.
— Что случилось?!
Она перестала всхлипывать, но неожиданно обмякла в моих руках, словно
из нее вдруг вынули все кости. Подняла лицо, все в красных пятнах от слез,
медленно повернула его к столу, на котором между чашек недопитого чая
россыпью валялись какие-то фотографии. Я взял одну и увидел Аню. Она
стояла вплотную к какому-то мужчине и, запрокинув голову, счастливо
смеялась. Рядом росла пальма, низкая, широко растопырившая огромные свои
листья, в отдалении темнели глубокие лоджии какого-то большого дома.
Снимок был солнечным, резко контрастным, южным. Никогда я не испытывал
ревности, а тут кольнуло: ай да Аня, с кем это она? И тут разглядел, что
мужчина на снимке я сам и есть. Точно. И было это всего лишь на днях, в
санатории. Мы стояли на площадке над берегом и разговаривали, а
неподалеку, помню, крутился тот фотограф.
— Я позвонила, а ему... ему плохо, — прерывисто всхлипывая, говорила
Аня. — Я прилетела, а тут жара... и эти... снимки. А у него сердце...
На всех фотографиях были только я и Аня. Вот я поддерживаю ее за
локоть, вот тяну ее за руки, помогая подняться на склон, вот даже держу за
талию, чтобы она не ушиблась, спрыгивая с обрыва, и у Ани такое лицо,
словно она и боится чего-то, и ждет не дождется, замирая сердцем от
радости. Хорошо поработал фотограф. Были фотографии, где мы рядышком лежим
на пляже, где прижимаемся друг к другу, даже вроде как целуемся.
Совершенно не помню, чтобы мы прижимались или целовались, тем более
полуголыми, как изображено на фото. Впрочем, на пляже и могли где-то
коснуться друг друга. Даже точно могли. Когда я выносил ее из воды,
конечно же, прижимал к себе. Я не чемпион по поднятию тяжестей, чтобы
нести человека на вытянутых руках. И если срезать низ фотографии, оставив
в кадре одни только голые плечи, то создается видимость, что люди вовсе
голые. Так уж мы, люди, устроены, дорисовываем воображением то, что на
снимке-рисунке лишь намечено... Фотограф знал, что делал. А все кричал,
что снимки-де позарез нужны для газеты. А они, выходит, вот для чего были
нужны.
Значит, фотограф специально охотился за мной? — мелькнула мысль. Но
зачем? Кому понадобилось компрометировать меня да еще таким трудоемким
способом? Кинули бы анонимку — испытанное средство проходимцев. Чего ж
устраивать слежку?..
Эгоист ты, эгоист! — мысленно обругал я себя. — Подумаешь, персона!
Это ж Аню компрометируют, Аню, а не тебя...
Растерянный, я шагнул к ней, и она шатнулась навстречу, словно я был
самой надежной защитой в этой сумятице.
— Что это? Зачем это? Кому это нужно? — спрашивала она, близко
заглядывая мне в глаза. А я отводил взгляд, словно и в самом деле был в
чем-то виноват, бормотал успокаивающе, что все выяснится, все устроится,
все будет хорошо. — Может, я и виновата, но ему-то зачем? У него же
больное сердце. Егора-то за что? У него же два инфаркта было...
И тут мы оба вздрогнули, услышав глухое фырканье за приоткрытой
дверью.
— Нехорошо, молодые люди. Хотя бы потерпели. Недолго осталось...
Дверь медленно растворилась, и мы увидели притворно улыбающееся лицо
Зои Марковны.
— Что вам нужно? — спросил я, едва придя в себя.
— Мне ничего. Я человек посторонний. А вот Егора Иваныча жалко.
Довели, долюбезничались...
— Как вам не стыдно! — выкрикнула Аня. — Зоя Марковна, что вы такое
говорите?
— Что уж теперь говорить. Теперь уж поздно говорить.
— Уйдите, — сказал я. — Не видите, без вас тошно.
— Я-то уйду, а вы, конечно, останетесь. Как же, того добивались...
— Пошла вон, скотина! — неожиданно для самого себя заорал я и шагнул
к ней.
Не знаю, что бы я сделал в этот момент, может бы, выставил ее на
лестницу и запер дверь. Или демонстративно ушел бы на ее глазах, чтобы эта
дура не распространяла слух. Но инициатива в этом нелепом конфликте, как
видно, с самого начала принадлежала не мне. Зоя Марковна неожиданно резво
выбежала на лестничную площадку, ударилась животом о перила, навалилась на
них и закричала так, что, казалось, голос ее можно было услышать во всех
соседних отделениях милиции:
— Юрий Сергеич, Юрий Сергеич, идите скорее сюда!..

И тут я увидел такое, от чего в первый миг просто-таки остолбенел:
металлический стояк лопнул, и вся полоса перил перекосилась в одну
сторону, и круглая фигура Зои Марковны легко заскользила по образовавшейся
горке. Последнее слово сюда переросло в звериное а-а-а!... Я поймал на
себе ее не то умоляющий, не то ненавидящий взгляд, но не двинулся с места.
Не знаю, помог ли бы ей, кинувшись спасать, скорей всего ничего бы уже не
успел. Но, я, оглушенный гневом на нее, не тронулся с места, стоял и
смотрел, как она размахивала руками, словно желая ухватиться за какую-то
невидимую преграду, быстро соскользнула с перил и с нечеловеческим воем
исчезла в лестничном пролете. В следующий миг весь дом словно бы охнул от
какого-то непонятного удара. Я подбежал к оборванным перилам и увидел Зою
Марковну на металлической сетке, натянутой на уровне третьего этажа.
Потом я увидел на лестнице незнакомого пожилого человека в черном
костюме с галстуком-бабочкой. Человек этот стоял на пролет ниже и, не
поднимаясь, кричал мне что-то злое, чего я не мог разобрать за шумом,
стуками, криками, внезапно заполнившими дом: люди выскакивали на лестницу,
хлопали двери, слышались громкие голоса.
— Вы ее столкнули! Вы ее столкнули! — наконец разобрал я.
— Думайте, что говорите!..
Он отступил на несколько ступенек и снова закричал:
— Все видели: это вы ее столкнули!
— Да она же сама... перила сломала!..
Тут Зоя Марковна, видимо очнувшись от падения, снова громко
запричитала, лежа на сетке, и человек с неожиданной для его возраста
прытью поскакал по ступенькам вниз.
— Что тут за шум? — спросила Аня.
— Кто это? — в свою очередь, спросил я, указав на бегущего по
лестнице человека.
— Это же наш Юрий Сергеич.
— Кто он такой?
— Профессор Ровнин, заместитель Егора Ивановича.
— Чего он-то здесь? Чего им обоим тут надо?
— Наверное, решили, что с Егором Иванычем несчастье, вот и пришли.
— Ты звонила в институт?
— Нет, не звонила.
— Откуда же они узнали? Егора Иваныча только что увезли, перед моим
приходом. Я видел машину Скорой помощи...
— Я не знаю...
— Зато я знаю.
Сказав это, я замолк, не решаясь высказать смутное подозрение, вдруг
поразившее меня. Аня дышала мне в затылок, ждала. А я молчал. Да и что мог
сказать? Что все случившееся за последние дни разыгрывалось по хорошо
обдуманному сценарию? Что даже моя поездка в Ялту, как сказала Валя,
запланир...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4

Закладка в соц.сетях