Жанр: Научная фантастика
Трудно стать богом
...л взгляд на жену. Она
смотрела на него безмятежно и чуть иронично. Или чуть презрительно.
- Хотела выбросить, но не решилась, - сказала она. - Как ни крути,
тебе адресовано. Может, секреты какие-то, - усмехнулась. - И вообще, это
было бы неуважительно по отношению к главе семьи.
- Генри Баскервилю жена Стэплтона писала про торфяные болота, - не
утерпел Бобка. - Только у нее было наоборот: держитесь подальше!
- У буржуев всегда все наоборот, - изо всех сил стараясь, чтобы голос
его не выдал, проговорил Малянов. Листок трясся в руке. Малянов протянул
его Ирке. - Конечно, кинь в ведро. Ребята, наверное, балуются. Может, это
вообще знатоку торфяных болот Малянову-младшему. Видишь, как он сразу
расшифровку начал.
- Мы эту версию отрабатывали, - солидно пробасил Бобка. - По нулям.
- Ну я не знаю, - сказал Малянов.
Легким пролетающим движением руки Ирка взяла из его трепещущих
пальцев письмо и послушно двинулась на кухню, где под раковиной стояло
помойное ведерко. Малянов смотрел ей вслед и думал: она действительно не
понимает? Или, подобно ему, мужественно делает вид? Храбрость или
черствость? Помнит ли она, как этот вот отца уже переросший симпатяга, а
тогда - трехлетний ласковый бойкий лопотун тужился у них на коленях до
слез до побагровения: "Ы-ы-ы! Ы-ы!", и не мог произнести ни слова? То есть
помнит, конечно, еще как помнит - но связывает ли с тем, что происходило
потом и продолжает происходить теперь? Или для нее эта история и впрямь
сразу кончилась, как только Вечеровский бесследно исчез из своей квартиры
- то ли действительно уехал на Памир, как собирался, то ли нет - и Бобка
после трехдневных невыносимых мук, трех дней ада кромешного сразу вновь
залопотал? И, как вообще свойственно женщинам, разделяющим жизнь на
ящички: это - отдельно, это - отдельно, а это - само по себе, и не сметь
перемешивать, она запихнула все, тогда происходившее, в герметичный бокс,
тщательно его опечатала и уже ни за что не заглянет туда?
От ответа на эти вопросы зависело очень многое. Зависело все.
Зависело, понимает ли она, что происходит с Маляновым, или просто махнула
на него рукой и терпит, потому что Бобка. Зависело, едино они живут или
просто притерто. Но Малянов никогда не смел спросить. Он боялся, Ирка
элементарнейшим образом не поймет, о чем речь. И это будет значить, что -
всего лишь притерто.
Если едино - все обретало смысл. Если притерто, то... то - лучше, как
Глухов.
Он обнял сына за плечи и тихонько, чтобы Ирка не слышала, спросил:
- Сильно волновались вчера?
- Спрашиваешь, - так же тихо ответил Бобка. И чуть смущенно, но
честно добавил: - Па, ты, пожалуйста, пока не реанимнулся, не дыши ни
меня.
Сквозь ком в горле Малянов засмеялся и пошел в душ.
И только в горячем потоке, когда смотанные похмельем в маленький и
тугой, болезненно болтающийся клубок извилины в башке начали,
удовольственно покряхтывая, расширяться и распрямляться, заполняя весь
черепной объем, Малянов, вновь вспоминая и переживая молчаливое
исчезновение Фила - хотя о чем ему было с нами, дезертирами, еще говорить?
- вдруг сообразил. И зубная щетка, мирно елозившая по зубам, вывернулась
из вдруг снова ставших неповоротливыми пальцев и больно ударила в десну.
Малянов опустил руки и несколько секунд стоял как оглушенный.
Вечер - это Вечеровский. "Вечер" в записке - это подпись.
Это письмо от Фила, вот что это такое.
Одному Мирозданию известно, как оно очутилось в ящике и что значит.
Повеяло холодком. Значит, открылась дверь в ванную. Точно; сквозь
полупрозрачную полиэтиленовую занавеску Малянов увидел смутный Иркин
силуэт.
- Ты как тут? - спросила Ирка громко, чтобы Малянов расслышал ее
сквозь бодрый плеск.
- Отлично.
- Сердце?
- Нету.
- Да ну тебя, Димка! Я серьезно. Не делал бы ты воду такую горячую -
замолотит сердчишко с бодуна.
- Метода выверена, - ответил Малянов. - Я потом холодненькой окачусь.
- Ну вот тогда тебя кондратий и хватит. Сосуды-то уже не те!
- Сосуды-то как раз те, - сказал Малянов. - Содержание в них не то.
Ирка засмеялась.
- Очухался, чертяка. Ну, не задерживайся тут слишком, я кофе тебе уже
сварила. Остынет. А я на часы смотрю - думаю, все, утоп.
- Сейчас, Иронь, выхожу.
Вновь повеяло коротким, едва ощутимым сквознячком - дверь открылась и
закрылась.
Почему он так странно написал? Действительно, шифровка какая-то.
Торфяных болот... Что он хотел? Откуда?..
Так, так, спокойно. Мы еще слегка ученые, логически мыслить не совсем
разучились. Тот же Шерлок пляшущих человечков как расщелкал - мы что,
хуже? Он не знал, что Земля кругом Солнышка крутится, - а мы даже слово
"Галактика" еще помним. Хоть сейчас ее разложим по Гартвигу...
Как там было-то?
Оказалось, нелепый текст воткнулся в память, словно я наперед знал о
его важности. Впрочем, так и было, вероятно - интуиция сработала... Да
какая к черту интуиция - страх! Обыкновенный вечный страх. Если случается
что-то - значит, оно тут, рядом, щекочет тебя по загривку, Мирозданьице
наше: не шевелись, Малянов! не болтай, Малянов! не увлекайся, Малянов!
стой смирно!
Почему текст такой странный?
Фил хотел, чтобы никто, кроме меня, не понял?
Но ведь и я не понимаю...
А он был уверен, что пойму. Напрягусь и пойму. А больше - никто.
Кого он боялся?
Никого он никогда не боялся.
Тогда так - от кого таился?
От Мироздания - дурацкими шифровками на уровне седьмого класса
средней школы?
Не о том думаешь, Малянов. Расшифруй сначала - потом будешь оценивать
ее уровень.
Давай выходить. Ирка волнуется. Пылесосить буду - подумаю. Вряд ли
полчаса туда-сюда играют какую-то..."
"...к болотам, думал Малянов, накручивая телефонный диск. К болотам,
к болотам, поближе к болотам. Болот-то у нас тут хоть отбавляй... К
торфяным болотам. Не просто к бифштексам, а к ма-аленьким бифштексам...
- Да не звони ты ему, - сказала Ирка, подняв голову от телепрограммы,
которую тщательно изучала. - Либо спит еще, либо за добавкой побежал... Ну
вот не ответит он - ты что, к нему помчишься? У тебя все равно ключа нет.
- Не ответит - тогда буду мало-мало подождать, потом опять мало-мало
звонить, - ответил Малянов, вслушиваясь в длинные гудки. Поближе к
торфяным болотам... Зачем? И как это возможно, что я, буду анализы у них
брать, торфяные они или еще какие-нибудь?
- Не лучший это у тебя друг в жизни, - сказала Ирка, вновь углубляясь
в роспись вечерних телепередач.
- Но ведь друг же, - возразил Малянов. - Между прочим, он притчу про
этого своего Конфуция рассказывал... Зашел Конфуций к другу, у друга мать
умерла, ну тот и зашел выразить этак по-китайски, с миллионом поклонов и
словес, свои глубочайшие и искреннейшие соболезнования. А корешок чего-то
там веселый скачет, ржет, как бегемот беременный... Поддал, наверное.
Конфуций все положенные поклоны и словеса исполнил и удалился, а потом его
соседи и спрашивают: как, дескать, ты мог такому невоспитанному... можно
сказать, аморальному человеку положенные поклоны бить? А Конфуций и
говорит: к узам дружбы нельзя относиться легкомысленно.
Ирка только головой помотала - и тут в трубке наконец щелкнуло и
раздался страдальческий голос:
- Кто там?
- Владлен, это Малянов. Решил узнать, как вы... Уже первый час, я
подумал, вряд ли разбужу.
- Мы вторую банку допили?
- Конечно, - соврал Малянов.
- Хорошо... Мне помнилось, не допили... полез в пять утра - пусто.
Хорошо, что пусто, а то я бы...
- Как сейчас-то? - спросил Малянов, поняв, что продолжения фразы не
дождется.
- Уже ничего. Тоска только.
- Ну это дело житейское.
- Разумеется. Прогулялся по набережной. Погода дрянь, правда... зато
ветерком освежило. Перенапряглись мы вчера, пожалуй.
- Пожалуй.
- Я тоже все хотел вам позвонить, Дмитрий, узнать, как вы
добрались...
- Прекрасно добрался. С трамваем повезло.
- Заблудившийся трамвай?
- Он самый.
- Дмитрий, я... - Глухов неловко, опасливо помялся, - лишнего ничего
не... наговорил вчера?
- Да нет, - с простодушным недоумением ответил Малянов. - Болтали о
том, о сем, китайские стихи читали... Мне, кстати, понравились. Только
очень много имен собственных, путаешься в них.
- Ну это же совершенно иной тип культуры! - сразу оживился Глухов. -
Апеллирование к историческому прецеденту, за которым тянется целый шлейф
устойчивых ассоциаций и аллюзий, к культурному блоку..."
"...и смущенно пробасил:
- Па, у тебя десятки не будет?
- Вот те раз, - сказал Малянов и опустил руки. Пылесосный шланг,
который он держал, собираясь воткнуть его в надлежащее отверстие
облупленного доисторического "Вихря", шмякнул по полу. - А что стряслось?
- Да понимаешь, тут такое дело... Я вечером сегодня к Володьке
намерен двинуть...
- А там за вход платить надо, - почти не скрывая неприязни, с
издевкой произнес Малянов. Володька ему крайне не нравился. Сплошные
баксы-слаксы. Судя по отпрыску, семейка была еще та. Из мелких новых
хозяев жизни.
- Считай, что угадал. Мы у него компутером забавляемся... они
четверку поставили, а на четверке оперативка - во, - Бобка широко развел
руки и сразу напомнил Малянову неизбывное "А у нас во такой клоп вылез", -
и грузятся игры... ну... офигенные. Но этот редис теперь деньги берет.
Часик ув муонстров усяких пошмалял - гони десятку. Износ, грит,
амортизация...
Действительно, подумал Малянов. И возразить нечего. В рамках
господствующих ныне представлений - все честно. Износ. Амортизация. Рынок
хренов.
- А ты не шмаляй, - посоветовал Малянов. - Возьми вон книжку, да в
кресло с ногами. И тащиться никуда не надо.
Бобка взглянул ему в глаза и честно сказал:
- Хочется очень.
- Ну, - сказал Малянов, - против этого возразить нечего. Если нельзя,
но очень хочется, то можно.
- Я и так стараюсь пореже. Понимаю же, что с башлями напряг...
Поближе к торфяным болотам... Само ломо... Блин, что еще за "само
ломо"? На первые слоги надо делать ударения или на последние? Или -
по-разному? Самоломанный? Все мы самоломанные, но, может, с его точки
зрения, я - в особенности? Может, и так, конечно. Бобка молчит нарушает
Гомеопатическое Мироздание тчк. Но при чем тут моя самоломанность?
Отстриги хвост... Надо же этак накрутить! Слушайте, ребята, может, я
ерундой занимаюсь, и никакой это не Фил?
- Одно скажу, - проговорил Малянов. - В мое время друзья с друзей
денег не брали. С таким человеком здороваться бы перестали.
А может, и не перестали бы, подумал он. Смотря кто, смотря где.
Идеализирую. Ох, старый стал...
- Ну... - ответил Бобка, разведя руками, и Малянов пожалел, что
вообще вякнул. Какой смысл произносить слова, лишенные смысла. - В ваше
время деньги на фиг были не нужны. В лавках все равно пусто, а на Майорку
только портвейнгеноссе допускались. Нормальные граждане просто чалили с
работы, кто что мог, а потом махались бартером.
- Не скажи. За четыре, например, тысячи можно было, например, машину
купить.
- Как сейчас - один занюханный бутер в тошниловке, - мигом
сконвертировал Бобка.
- В семьдесят первом, помню, я полгода откладывал помаленьку со
стипендии - и купил кинокамеру "Кварц" за сто сорок пять рублей. Счастлив
был - не представляешь!
- Да, ты показывал про маму молодую, и еще про меня - ползуна.
Кстати, я бы с удовольствием опять посмотрел. Вы такие хорошие там, на
лыжах.
- Обязательно посмотрим. И, знаешь, я все мечтал: вот вырасту
большой, заработаю много денег и куплю за триста рублей кинокамеру с
трансфокатором...
- Ну, может, еще вырастешь.
- Скотина!
Бобка довольно захихикал. Малянов легонько его пихнул кулаком; Бобка
изобразил отруб.
- Знаешь, где мой пиджак висит? - риторически спросил Малянов. - В
левом внутреннем кармане бумажник. Иди сам и достань десять штук, я
мужским делом занят. Пыль сосу.
Бобка осветился. И тут же его будто ветром смело; "Спасибо, па!" -
прозвенело уже из коридора.
Да, господа-товарищи, с потеплевшим сердцем подумал Малянов. Ради
того, чтобы увидеть сына счастливым, стоит пачкать кофем станки.
Бобка шуровал по его карманам и с явным чувством глубокого
удовлетворения мурлыкал какую-то свою молодежную белиберду: "Я люблю
задавать вопросы - особенно про пылесосы..." Потом вернулся, встал около
Малянова и громко сказал:
- Понимаешь, па. Вот вы говорите: книжки, книжки... Иногда попадаются
интересные, конечно. Но в основном нудьга. Просто в ваше время других
развлечений не было, вот вы и читали день и ночь все, что под руку
подвернется. Стихи - давай стихи. Фантастика - давай фантастику. Гессе
какие-нибудь невыносимые - давай Гессе...
Малянов, нагнувшийся было, чтобы включить пылесос, опять распрямился.
Не без усилий и не без неприятных ощущений - копчик побаливал. Здорово
вчера приложился.
Как бы это... чтобы не "Волга впадает в Каспийское море..."
- Железяка, Боб, она железяка и есть. Что ты ей дал - то она тебе и
возвращает. Не больше. А чтобы ей что-то давать - нужно самому что-то
получать. Если ты перестанешь усваивать новое в пятнадцать лет - так и
останешься на всю жизнь по уму пятнадцатилетним. Если в семнадцать -
семнадцатилетним. Ну вот представь себе себя в десять лет. А теперь
представь, что ты сейчас по уму - десятилетка. Представил? Вот... Лучшего
способа узнавать что-то новое, чем читать не тобою написанный текст, люди
не придумали.
- Новое... Вот мы "Обломова" когда проходили, мне там фраза
запомнилась - как он говорит Штольцу: "И зачем только я помню, что Селевк
разбил какого-то Чандрагупту?"
- А зачем тебе набирать в какой-нибудь стрелялке на семь очков
больше, чем Володька?
- Потому что я тогда, - и Бобка с изрядной долей самоиронии
по-обезьяньи замолотил себя в грудь кулаками, из левого торчала смятая
десятитысячная бумажка, - я тогда па-бе-ди-тел!
- Победитель выискался! А слово "ослепительный" в сочинении написал
через "ли". "Слепец" у тебя тоже будет "слипец" - дескать, слипся с
кем-то?
- Ну это случайно... это я задумался... - виновато забубнил Бобка.
- А читал бы, как мы в свое время, - таких проколов не возникало бы
даже случайно. Автоматом бы слова и сочетания откладывались.
Малянов нагнулся и врубил пылесос. "Вихрь" истошно взвыл. Малянов
зашаркал щеткой вдоль плинтусов.
Вырастишь сына слишком похожим на тебя - и он станет изгоем.
Вырастишь сына слишком не похожим на тебя - и он станет тебе чужим. Вот и
выкручивайся.
И тут пришло озарение. Как всегда, неожиданно. Как всегда, в
результате не представимого еще секунду назад синтеза. Как всегда: есть,
скажем, два факта, и думай над каждым из них хоть до посинения, ничего не
придумывается. Нарочно придумать ничего нельзя - хотя мука нарочитого,
тягостного, тупого и всегда тщетного придумывания есть необходимый этап
работы, запускающий в мозгах какой-то куда более тонкий, неподконтрольный
сознанию и удачливый механизм. Уже и думать вроде перестал, вернее, начал
думать совсем о другом, потом о третьем - ан бац! Два отдельных факта,
каждый в своем ящичке, вдруг совместными усилиями прошибают разделяющую их
стенку, соединяются - и высверкивает понимание.
Торфяные болота - это Торфяная дорога. Там, за Старой деревней. А на
ней, вынесенный в свое время чуть ли не за город, на чудовищно болотистые
пустыри, а ныне оказавшийся в районе новостроек - столь же болотистых,
естественно, - стоит завод ЛОМО. А "держитесь поближе к торфяным болотам"
- это призыв. Фил мне встречу назначает.
Но почему так нелепо и сложно? Что он играет в игрушки? В детство
впал?
Дальше все раскрутилось практически без усилий. Ключик нашелся, и
ключик подошел. "Вечер" - это подпись, но это и время суток. Вечером,
значит. Понятно, что, если записку он кинул в ночь на сегодня, встреча
предлагается именно сегодня. Сегодня вечером. Когда точно? Единственное
числительное - во фразе "мы не шестерки". Гордый призыв к продолжению
борьбы - какой, с кем, зачем? Но это и указание на время: шесть часов
вечера. И, наконец, шизоидное, или скорее белогорячечное, "отстриги
хвост". Ноги, крылья, хвост... Мультфильм такой был. Хоть тресни, а это
закамуфлированное предупреждение не привести за собой "хвост". Детектив
получился. Мелко. Для нас это, ей-богу, мелко. Мы все больше насчет
Мирозданий...
Малянов еще пытался иронизировать сам с собой - но пальцы снова
дрожали.
- Па! - еле слышно в реактивном вое крикнул Бобка. Малянов обернулся.
Бобка стоял в дверном проеме, задрав руки, как хирург. С рук капало. -
Сколько порошка класть?
- Там из початой пачки столовая ложка торчит, - объяснил Малянов. -
Застарелая такая.
- Точно, торчит.
- Четыре ложки.
За ним следят? И за мной следят? Кто? Что за бред, шутки шутками, но
у нас и впрямь совсем другие дела... Нет, но место там действительно
довольно пустынное, оторваться можно... Черт, что за ерунда, какие мы
агенты? Не штирлицевы же времена - электроникой тебя безо всякого "хвоста"
достанут хоть посреди Сахары! Что он навыдумывал на своем Памире? Малянов
чувствовал страх и раздражение. Яростно пихал вперед-назад щетку, с
дровяным стуком цепляющуюся за ножки двадцатилетней давности мебелей, и,
накачивая себя раздражением, думал: игры ему? Стрелялки Бобкины? А на
самом деле думал: началось. Началось. Началось.
Именно нелепость происходящего, его откровенная бредовость лучше
всего свидетельствовали - оно. Началось.
И не сразу он сообразил взглянуть на время.
Оставалось чуть больше трех часов.
Неслышно отворилась лестничная дверь, и в коридор вдвинулась
увешанная сумками и пакетами Ирка. Малянов выронил щетку и побежал
принимать сумки и пакеты.
- Бе-е-с! - громко проблеяла Ирка, слегка задыхаясь. - Ваша мать
пришла, молочка принесла!
В ванной Бобка самозабвенно стирал майку - то ли маляновскую, то ли
свою. Он терзал ее на весу, как змею, и живо напомнил Малянову Лаокоона;
брызги летели..."
"...куда не поеду. Никуда. Если мне действительно дороги разум и
жизнь. Не хочу рисковать и не могу. И не вижу смысла. С этим покончено,
покончено. Тащиться в такую глушь в такую непогодь... зачем? Отрежь
хвост... Нет у меня хвоста, нет!!
Нет, кроме шуток, это действительно опасно. Если происходящее
осмысленно, значит, оно чревато увеличением давления; значит, опасно. А
если не опасно, то, значит, лишено всякого отношения к реальности,
следовательно, бессмысленно. Никуда не поеду.
Вот только Фил...
Как он жил эти годы? Где? Что с ним происходило?
Может, он болен?
Может, он помощи просит?
Да где гарантия, черт возьми, что я верно перевел эту белиберду, эту
дурацкую филькину грамоту? Почему я так уверился, что это письмо от
Вечеровского? Никогда он не был психом или шпиономаном, чтобы писать такие
цедульки... Может, действительно, балуется кто-то из соседских ребят;
может, какая-нибудь девчонка Бобке мозги пудрит, а тот сказать стесняется.
И я, дурак, попрусь на ночь глядя, под изморосью пакостной, в другой конец
города, на пустыри... а там и не будет никакого Фила! То-то смеху!
Но тогда, вообще-то, по совести говоря, мне это надо знать наверняка.
Фил это или филькина грамота... черт. Простите за каламбур. Письмо от
Вечеровского - или ерунда, не стоящая внимания. Если я это не выясню
доподлинно - ночей же спать не буду. Доеду, не сахарный... тем более у
меня до "Пионерской" прямая ветка. Или, может, от "Черной речки" ближе? Но
совершенно не представляю, как там по земле остаток пути добираться...
Убедюсь... убежусь... черт! Знаток русской словесности, обработчик
подстрочников! Я не говорец, не речевик... Откуда это? Вылетело из башки,
а что-то страшно знакомое... Узнаю наверняка, что никакого Вечеровского
там и в помине нет - и тогда со спокойной совестью домой. Не так уж и
далеко. Глухов вон старше меня на сколько - а с утра уже на моционе.
Просвежил, говорит, голову.
Нет, надо убедиться. Что опасности нет. Надо же убедиться. Просто
совпадение; просто баловство. Ничего не началось, слышите? Ничего не
началось, все как всегда!
А если это действительно Фил... Значит, он болен. С ним что-то
произошло. Скорее всего, с ним все эти годы происходило... и теперь он
зовет. Ему нужно помочь. И я не могу не поехать, просто не могу.
А если нам грозит что-то - я обязан выяснить это наверняка. Я обязан
быть во всеоружии, обязан знать точно, что, в конце концов, случилось, и
вообще случилось ли. Лучшей возможности не представится. Лучшего способа
не будет.
Но я ни слова..."
"...вопросительно повернулся к отцу.
- Тебе и впрямь так надо сегодня идти к Володьке?
- Ну как... А что такое, па?
- Понимаешь, мне тоже надо будет вечером выйти часика на три-четыре
по делам, и не хотелось бы, чтобы мама надолго оставалась одна.
- Вот новости! Да ты что, пап? Грабители теперь ходят только по
наводке. К нам их и поллитрой не заманишь!
- Сын, не юродствуй. Я хочу, чтобы ты дома посидел. Хочу, чтобы вы с
мамой были сегодня вместе, друг у друга на глазах.
- Ну дела...
- По высшим политическим соображениям. Это не общее усиление режима,
обещаю.
- Ты меня что, просишь? - обреченно уточнил Бобка.
- Да. Прошу.
Сын отвернулся.
- Хорошо, - мужественно сказал он. - Цум бефель, господин блоковый.
- Вот и ладушки. Не обижайся.
- Чего мне обижаться, - Бобка дернул плечом. - Деньги отдать?
- Зачем? Оставь себе. В будущий выходной пригодятся, или когда там
надумаешь идти шмалать своих монстров...
- Они Володькины, а не мои, - сказал Бобка не оборачиваясь.
Малянов смолчал.
- Ребята! - раздался из кухни Иркин голос. - Неблагодарные! Обед
остынет!
- Пошли? - сказал Малянов.
- Да уж навернем...
По коридору им навстречу вкусно тянуло только что снятым с огня
рассольником. Калямушка уже околачивался на кухне с задранным хвостом -
терся об Иркины ноги, крутился вокруг них по сложной орбите, как электрон
кругом атомного ядра, и подвывал от избытка чувств. Тарелки были уже
расставлены, и разрумянившаяся от готовки Ирка гостеприимно помахивала
половником.
- Давай, Бобка, в атаку, - сказала она. - А то тебе, я так понимаю,
уходить скоро.
- А если б не уходить - что ж, не обедать, что ли? - спросил Бобка. -
Я, между прочим, и не пойду никуда - а обедать все равно буду.
- Ты же в гости собирался.
- Передумал.
Ирка подозрительно прищурилась на него.
- Нездоровится? Горло?
- Да почему сразу горло! Просто раздумал! Книжка интересная, не
оторваться...
В комнате затрезвонил телефон.
- Ну конечно, - сказала Ирка, - как за стол, так телефон.
- Давай не подходить, - сказал Малянов. Сегодня он особенно боялся
всего. И особенно теперь - когда через полчаса надо было идти.
Ирка хмыкнула.
- Я - всегда за. Но из вас кто-нибудь не выдержит.
- Это межгород, - первым сообразил Бобка.
Телефон надрывался. За окном словно смеркалось; от измороси воздух
был густым, мутно-серым, дома напротив скорее угадывались, чем виднелись,
и стекла снаружи затянули мельчайшие капельки воды. Туман налип на стекла.
Слипец.
- Я подойду, - сказал Малянов.
Он поднял трубку и не сразу понял, почему раздавшийся в ответ на его
"Да!" голос ему что-то напоминает.
- Митька?
- Да... Это кто?
- Не узнаешь, собака?
И раздался знакомый с детства горловой, будто подернутый жирком смех.
Это был Вайнгартен.
- Валька... Господи, Валька, ты откуда?! Ты где? Ты что, приехал?
Нет, не было жизни. Лишь на какое-то мгновение, одно-единственное,
задохнулся Малянов от нечаянной радости; полыхнул в душе разноцветный
фейерверк и сразу погас, и только тяжелые темные ошметки разлетелись в
стороны, а в середине, в сердцевине, в сердце осталось: началось. Таких
совпадений не бывает. Началось. Таких совпадений не...
- Отец, ну ты совсем не поумнел! Что я там у вас забыл?
Слышно было лучше, чем если бы Вайнгартен звонил из соседней
квартиры. И не трещало ни черта.
- Так ты что, прямо из Тель-Авива?
Опять жирный смешок.
- Одного идеократического государства мирному еврею на жизнь вполне
достаточно, отец. С лихвой! Второго не надо!
Он говорил теперь с легким акцентом. Едва заметным. Все слова до
единого - как встарь, и даже буква "р", не будь которой, артисты просто
никак, наверное, не смогли бы изображать англосаксов, была нормальной,
питерской, - но интонации... ритм фраз, подъем тона и спуск... "С лихвой",
прозвучало скорее как вопрос: "С лихво-ой?"
- Подожди, Валька, я не понял... Ты что, по принципу "дайте,
гражданин начальник, другой глобус"?
- Ну уж другое полушарие, во всяком случае. Юннатские Статы. Там...
то есть тут... все юннаты!
- Валька, ты что, поддал?
- Сколько ни пей, русским не станешь, - неопределенно проворчал
Вайнгартен. - Только не уверяй меня, что ты не поддал! Ну и что?
На-ар-рмально! Воскресенье! В этот день Штирлицу захотелось почувствовать
себя советским офицером!
Малянов все-таки рассмеялся.
- Как ты там?
- По сезонам скучаю, - не очень понятно ответил Вайнгартен, но после
паузы угрюмо пояснил: - Солнце, солнце... Пальмы эти окаянные... Плюс
тридцать в тени, понимаешь, а в гадюшник спустишься - там якобы русских
водок целая стена, и рекламка полыхает: "Очень хороша с морозца!"
Придурки... Я чего звоню, старик! Я себе подарок сделал ко дню победы.
- Какой победы?
...Закладка в соц.сетях
