Жанр: Научная фантастика
Сон войны
...ажал голову нашего солдатика под мышкой - и упал без плеча,
истекая кровью... С нашей стороны потери были очень незначительны, но тоже
были. Кто-то из наших, пригвожденный к земле штыком, корчился, выжигая
головой овес. Двух других чернокожий гигант-парашютист ухватил за шиворот,
приподнял и, стукнув лбами, отбросил в стороны обезглавленные тела.
Непобедимым оказался еще один гигант, обративший против наших солдат их же
оружие (или защиту): он поймал одного из наших за ноги и, вращая им, как
всесокрушающей булавой, успешно отмахивался от целого взвода яйцеголовых и
сеял смерть. Пытаясь использовать живую булаву как можно эффективнее и
дольше, гигант вращал ее на уровне грудей и животов. Его ошибка
заключалась в том, что он использовал именно живого, а не убитого
противника: "булава" ухватилась руками за ворот и самоотверженно отключила
защиту. Уже в следующий момент гигант упал, протараненный с трех сторон.
Он был последним.
Последним сражавшимся - потому что двоих чернокожих гигантов наши,
кажется, взяли в плен. Одному, навалившись толпой и стараясь не касаться
его головами, заломили руку назад и вверх, и повели, полусогнутого,
куда-то направо вдоль оцепления. А второй сам поднял руки, сцепив пальцы
на затылке, и побрел туда же.
Обоих втолкнули в налетевший откуда-то вертолет.
Ярко-зеленый хищник, заглотив добычу и схлопнув челюсти люка, бесшумно
взмыл... Все-таки, облачность тут ненормально низкая и плотная. Не бывает
такой облачности. Вертолет канул в нее, как в грязную воду, и растворился
каплей зеленых чернил. Я все же успел углядеть аляповатый опознавательный
знак на борту: белый восьмиконечный крест на разделенном диагональю
малиново-синем квадрате. Цвета российские - но крест какой-то странный...
Победители подбирали убитых и стаскивали их в одно место, как раз
напротив нашего помоста, по эту сторону оцепления. Оцепление продолжало
стоять. Трупы (и своих, и чужих, без разбора) укладывали в аккуратный
длинный ряд. Ногами к нам, головами к югу - если там все еще был юг. В
этом чудилось что-то языческое. И одновременно шекспировское.
Вся санитарно-похоронная суета заняла очень мало времени (я не смотрел
на часы, но вряд ли больше двадцати минут). Потом было что-то вроде
краткого торжественного построения, и трижды прозвучал залп. Одиночными. В
небо. Это были первые выстрелы после начала битвы ("шилки" стреляли до).
Солдатики, побросав автоматы в кучу к ногам оцепления, потянулись обратно
к столам, на ходу подбирая свои передники.
Трупы остались лежать.
Все почему-то уже были возле нашего, одиннадцатого, вагона, который
теперь, после того как исчезли первые пять, оказался центральным. Они там
все галдели и толкались, наседая на кого-то в центре, а тот, на кого
наседали, громогласно (в мегафон, что ли?) обещал соблюсти закон, ответить
на все вопросы и разрешить возникшие затруднения - но для начала просил
помолчать и послушать речь какого-то полковника.
Я заметался.
Мне очень захотелось узнать ответы на все вопросы и чтобы кто-нибудь
разрешил мои затруднения. Но сквозь галдящую толпу было не протолкаться. И
тут в первых рядах толпившихся я увидел Симу, а Сима увидел меня.
- Петрович! - заорал он. - Давай сюда! Старики, пропустите Петровича!
Ты где пропадал? Щас Умориньш говорить будет.
- Кто такой Умориньш? - спросил я, когда "старики", расступившись,
пропустили меня к Симе. Похоже, Сима был у них в авторитете.
- Щас увидишь, - пообещал Сима, заботливо отводя от меня чей-то локоть.
- Потише, старик, у Петровича бок раненый.
- У меня самого легкое пробито, - огрызнулся тот. - Ассегаем. Я почти
сутки кровью харкал...
- Вот ты и не толкайся, старик, побереги легкое, - посоветовал Сима. -
Тебе видно, Петрович?
Мне было видно. Прямо перед нами, стиснутая толпой пассажиров, стояла
ярко-зеленая с желтыми пятнами бронированная машина непривычных очертаний.
Вместо кузова у нее была обширная, ничем не огражденная низкая платформа,
и на ней стояли четверо. Один яйцеголовый, в длинной, до пят, пятнистой
плащ-накидке с золоченными эполетами и такими же витыми аксельбантами
поверх нее, - и трое с нормальными лицами. Из этих троих один был рослый,
крепкий, чернокожий, в ярко-зеленом облегающем комбинезоне и с непокрытой
головой. Двое других (европеец и не то японец, не то китаец) были одеты в
серо-голубые штатские костюмы. Голубые каски с белыми буквами OUN у них на
головах отнюдь не казались лишними... Мегафон был в руках у европейца, и
европеец что-то не по-русски говорил, а из толпы его очень по-русски
перебивали.
- Которые в касках - наблюдатели, - пояснил Сима. - Чтобы закон не
нарушался. Умориньш самый блискучий, без головы. Щас он нам скажет. С
броневичка, как Борис Николаевич...
Действительно, европеец уже перестал говорить и протянул мегафон
яйцеголовому, в аксельбантах. Приказ-полковник коротко, от бедра,
отрицательно махнул растопыренной ладонью и по-кошачьи мягко выступил на
несколько шагов вперед. Остановившись у самого края платформы, он заложил
руки за спину и стал качаться с пятки на носок.
Гомон в толпе понемногу стихал - все ждали, что скажет приказ-полковник
Умориньш.
Перестав качаться, он резким движением откинул в стороны полы своей
пятнистой плащ-накидки, правую руку положил на пятнистую кобуру, а пальцы
левой сунул под ремень. Из яйца на его плечах раздался голос (и сразу
стало ясно, почему он отказался от мегафона):
- Солдатами не становятся, господа! Ими - рождаются!
Наверное, в этом месте ему всегда возражали, потому что он привычно
замолчал. Но мы возражать не стали, и приказ-полковник, дернув эполетом,
продолжил.
(В дальнейшем он обходился без ораторских пауз, делая лишь короткие
передышки после долгих периодов. Все его фразы были круглы, обкатаны и не
однажды произнесены.)
- Я глубоко убежден в том, - говорил нам приказ-полковник Умориньш, -
что здесь, среди вас, тоже нашлось бы немало прирожденных солдат! Но общий
уклад штатской жизни, увы, не способствует ни проявлению, ни воспитанию в
современном человеке высоких воинских качеств. Даже напротив тому: боевой
дух, генетически присущий прирожденному воину, педагоги именуют
"естественной детской агрессивностью" - и, противореча собственной
формулировке, всеми доступными им средствами давят в человеке естество! А
повседневная безопасность вкупе с безопасной повседневностью штатской
жизни успешно довершают начатое в детстве подавление воина в мужчине.
Иногда я удивляюсь тому, что армии все еще существуют. Я с ужасом
вглядываюсь в грядущее и меня прошибает холодный пот, когда я пытаюсь
представить себе мир без войны. Но логика и здравый смысл приходят мне на
помощь, и я с облегчением стряхиваю с себя беспочвенные кошмары. Воин,
солдат, ландскнехт, рейнджер спит или бодрствует в каждом из нас, господа!
Он может уснуть надолго, порой - на целые поколения. Но спит он чутко, как
подсменный часовой. Рано или поздно звучит побудка. Рано или поздно
цивилизация начинает задыхаться в атмосфере, перенасыщенной безопасностью.
Ведь мир без войны - это воздух без кислорода!.. И тогда старики
вспоминают былые баталии, в которых некогда стяжали славу их прадеды, и,
пряча глаза, шепелявят дежурные фразы о "бессмысленности массовых убийств"
- а юноши, вежливо слушая их осторожные бредни, вдруг различают за
привычной вонью обыденных заклинаний нечто живое и новое. И жадно глотают
кислород геройства, воинской чести и доблести. Вскоре они неизбежно
осознают, что сами же и являются источником этого кислорода! Тогда
возникают и переполняются призывные пункты, растут ополчения, макаронные
фабрики снова штампуют патроны, а на тягачи и бульдозеры, возвращаются
орудийные башни. "Что такое мир? Чуткий сон войны!" - так сказал поэт. Я
скажу больше: мир - это сплошной и огромный повод к войне. Мужчине с
проснувшимся геном геройства и доблести всегда найдется достойное дело на
этой земле!
Умориньш сунул руку за ворот и, щелкнув, постоял навытяжку - видимо, с
кем-то проконсультировался.
- Не стану далеко ходить за примерами, - сообщил он нам, снова
включившись, - но естественным образом перейду к причинам 121-й
Междуармейской баталии, свидетелями которой вы пожелали стать.
Как вам, наверное, известно, экономисты юга Восточной Сибири указали
предпринимателям на реальную опасность роста продовольственной экспансии
из-за Урала. В частности, акционерам кулинарных и в особенности
кондитерских фирм Благовещенска, Хэгана и Цицикара был обещан не менее чем
пятипроцентный спад дивидендов в будущем году. Основным же источником
предполагаемой экспансии были названы северные княжества Федеративной
Республики Русь. Вняв предостережениям экономистов, Объединенная
Негоциация Амурских Штатов закупила услуги двух гвардейских
воздушно-десантных полков Независимого Царства Сомали и заявила право
сильного на Мурманский целлюлозно-кондитерский комбинат. Купеческая Дума
княжества Карелия, не захотев за здорово живешь отдать контрольный пакет
акций своего самого прибыльного предприятия, усилила моторизованную
пехотную дружину княжества дюжиной австралийских вертолетов прикрытия и
Дважды Крестоносной Отдельной Королевской ротой ПВО Канады, после чего
объявила о своей готовности к обороне. Баталию было решено провести здесь,
на территории суперплаца Бербир, примерно равноудаленной и от
Благовещенска, и от Мурманска.
Приказ-полковник высвободил руки из-под ремня, запахнул полы накидки и
встал по стойке "смирно". Голос его зазвенел:
- Около двенадцати часов тому назад вы были свидетелями первого
огневого контакта с супостатом: доблестная Королевская рота ПВО Канады
уничтожила транспорт с крупным рекогносцировочным десантом из Сомали.
Сегодня бои местного значения идут на всей территории суперплаца - и
только что был закончен один из них. В настоящий момент взвод божедомов из
полка обслуживания суперплаца Бербир приступил к отданию последних
почестей ста семидесяти трем павшим сомалийским десантникам и пяти членам
экипажа транспорта, сбитого вчера. Они! Стяжали! Славу!..
Приказ-полковник Умориньш умолк и склонил яйцо.
Кто-то позади меня шумно вздохнул.
- И здесь дурдом! - громко сказал Сима. На него шикнули.
Я уже ничему не удивлялся. Никто уже ничему не удивлялся. Все мы
слушали и вряд ли даже пытались понять.
Я поискал глазами Олега и Танечку и обнаружил их совсем рядом с
вагоном. Танечка мелко-мелко, по-старушечьи, крестилась, а Олег изображал
приличествующую скорбь, но при этом о чем-то напряженно думал - и,
кажется, был близок к принятию какого-то решения...
Минута молчания кончилась. Приказ-полковник Умориньш гордо вздернул
яйцо и продолжил речь:
- Мне часто задают один и тот же вопрос, - вкрадчиво сообщил он. - А не
разумнее ли, мол, сражаться там, на территории непосредственных интересов
воюющих сторон?
Аудитория зашумела в том смысле, что да, вопрос, действительно,
резонный.
- Ну что ж! - Приказ-полковник запахнул накидку и скрестил руки на
груди. - Отвечу на ваш сугубо штатский вопрос.
Он вытянул левую руку и стал загибать пальцы.
- Во-первых, даже кратковременная эвакуация столь густо населенного
города, как Мурманск, влетела бы Купеческой Думе в копеечку, превосходящую
стоимость того самого контрольного пакета акций, с которым она не желает
расстаться. Во-вторых, Объединенная Негоциация, даже овладев комбинатом,
понесла бы неменьший урон от неизбежных в ходе военных действий
разрушений. И в третьих: кто должен будет восстанавливать личное
недвижимое имущество подданных князя Карелии? Имущество, которое не
относится к предмету спора между нашими нанимателями, но столь же
неизбежно пострадает в ходе баталии? Разумеется, победившая армия...
Подчеркиваю: армия, а не сторона! Вряд ли таковое восстановление окупится
гонораром: Стоит ли, наконец, упоминать о том, что самая тщательная
эвакуация недисциплинированных штатских лиц с места предстоящей баталии не
гарантирует их от более чем возможных несчастных случаев? Все вы знаете
Международный закон о войне: пропажа без вести штатского лица в районе
боевых действий чревата пожизненным заключением для десяти воинов;
установленная гибель штатского лица в районе боевых действий - расстрелом
стольких же.
Поэтому, господа, - тихо, но очень внушительно произнес он после паузы
(на сей раз вполне ораторской), - я убедительно прошу вас не выходить из
зоны безопасности - она ясно обозначена цепью воев суперплаца Бербир.
Возможные действия воев по удержанию увлекшихся зрителей в границах
означенной зоны я убедительно прошу не рассматривать как насилие с их
стороны. Уверяю вас, господа: даже из окон ваших вагонов обзор в любое
время суток будет не хуже, чем из сенатской ложи в Колизее. Желающие
смогут арендовать или приобрести бинокли и подзорные трубы в интендантстве
суперплаца Бербир...
В голосе приказ-полковника не было ни горечи, ни гнева, он говорил о
биноклях, как о чем-то само собой разумеющемся. Видимо, поэтому жутковатый
смысл сказанного не сразу проник в мое сознание. Первой, кажется,
отреагировала Танечка:
- Господи, - тонко проговорила она, - да за кого нас принимают?.. - и,
крикнув: - Олег! - она с неожиданной силой развернула его к себе, ухватила
за плечи и стала трясти. А Олег не пытался ее успокоить - он думал о
чем-то своем, глядя поверх голов на горизонт, где все еще дымилось.
- За шпаков они нас принимают, - сообщил Сима (мне, а не Танечке) и
заворочал задом, протискиваясь обратно в тамбур. - Так мы и есть шпаки,
Петрович, и останемся шпаками. Пошли на хрен отсюда!
Сима понял все. И гораздо больше, чем я.
Приказ-полковник Умориньш сказал не всю правду. Но сделал достаточно
много тонких намеков, чтобы мы сами могли догадаться о том, что не
сказано. Я не хотел догадываться. Мне это было вовсе ни к чему. Я
сопротивлялся пониманию изо всех моих слабых сил.
Сима выдернул меня из переполненного тамбура, как полотенце из набитого
комода, и ринулся вперед. Я кое-как дохромал следом за ним до купе и
повалился на полку. Сима уже сидел напротив и откупоривал лекарство от
всех скорбей.
Приказ-полковник Умориньш кричал, перекрывая поднявшийся ропот, голос
его был слышен даже здесь.
- И в заключение! - кричал он. - Смею заверить! что авантюра амурских
негоциантов! обречена на провал!.. Наши новейшие средства индивидуальной
защиты!.. Боевой дух!.. Традиции воинской доблести... со времен Ладобора и
Дыбника...
- Давай, Петрович! - рявкнул Сима, перекрывая голос полковника, и сунул
мне стакан, держа наготове еще один. - Давай залпом - и сразу запей!
"Незнание не освобождает... - подумал я, садясь и принимая стакан. -
Да. Но бывают такие знания, что лучше без них".
И я дал залпом и сразу запил, а голос приказ-полковника за окном
сменился другим голосом - неожиданно певучим, завораживающим баритоном,
что-то весело вещавшим не по-русски.
"Имею право "не знать... - думал я, чувствуя, что засыпаю, оглушенный
спиртом. - Ну какой из меня секирник?.. - думал я. - Или дыбник? С чего
они взяли?.. Это был только сон..."
7
...Не помню, сколько дней мы с Симой не просыхали, и не знаю, что в эти
дни происходило снаружи. Видимо, кто-то действительно взялся разрешить
возникшие у нас затруднения - и, видимо, преуспел. Потому что однажды,
проснувшись в темном купе, я долго слушал перестук колес, Симин заливистый
храп и Танечкины всхлипывания сквозь сон.
Мне казалось, что я знаю, почему она всхлипывает - надо только
напрячься как следует, и я сразу вспомню... Вспоминалась почему-то
братская могила, на которую Танечка за неимением живых цветов принесла
бумажные, скрученные из салфеток, а мы с Симой - бутылку спирта и стаканы.
Почти в самом конце списка на полупрозрачном желтоватом могильном камне мы
отыскали строчку:
"Хлява О.С., ген.сержант".
Перед ним в списке был "Тунг-Томбо, гв.капрал", а после него - "Юрич
А.В., инж.-поручик" и "Яа-Нгуги, гв.копейщик".
- Нас, Петрович, эта война не касается, - говорил Сима мне уже в купе,
суя стакан.
- Никаким боком!.. - соглашался я и все отпихивал надоевший спирт.
Танечка была здесь же и почему-то тоже хотела, чтобы я выпил, но я
больше не мог. А Олега не было, и некому было защитить меня от
распоясавшегося алкаша.
- А вот Хлявы коснулась, - наставительно говорил Сима. И снова совал
мне стакан. - Крепко коснулась. И вроде как из-за нас. Жалко Хляву,
Петрович?
- Жалко, - кивал я и опять отпихивал.
- И мне жалко. Давай, Петрович. За Хляву. Надо, пойми!
И он почти силой влил в меня полстакана спирта.
- А теперь спи, Петрович! - приказал он, когда я, давясь Икотой, запил
спирт стаканом чего-то сладкого, теплого, препротивного. - Крепко спи, -
повторил он. - Надо, Петрович...
Но я еще долго не мог уснуть, икая и пытаясь вникнуть в смысл его
беседы с Танечкой - что-то про дурдома, которые не лучше и не хуже один
другого, а просто разные, но свой дурдом роднее... А Олега все не было и
не предвиделось, и почему-то это было правильно. Танечка плакала и
соглашалась: правильно, мол, - но все равно плакала. Так я и уснул под ее
плач, а проснулся под всхлипывания.
Было темно, стучали колеса, храпел Сима. Танечка всхлипывала во сне. Я
вытянул руку к окну и ощутил пальцами стекло. Значит, окно было не
зашторено. За окном была наконец-то ночь, и мы наконец-то куда-то ехали...
В следующий раз я проснулся при свете дня. Поезд стоял. Через оконное
стекло проникали высокое солнце и станционные шумы. Кое-как я встал и
выглянул в окно... Мы стояли на втором или на третьем пути: какой-то
состав загораживал от нас станцию. В просвете между вагонами мне была
видна часть вокзального фронтона с буквами "ИРЮК" - Бирюково, надо
полагать. Слава Богу. Я почти что дома. Скоро пересадка в Тайге, и еще три
часа от Тайги... Надо привести себя в порядок - и побыстрее.
С треском откатилась дверь, и Сима, пыхтя, втащил в купе ящик...
бренди, а Танечка внесла свою болоньевую сумку. Полную. Олега с ними не
было.
Я сел.
- Проснулся, Петрович? - спросил Сима и осторожно поставил ящик под
стол. Ящик был полон, поверх него лежали еще три бутылки. (С ума сойти.
Откуда столько денег?)
Танечка опустила сумку на пол и села в свой угол. Глаза у нее были
красные, лицо какое-то усталое, всему покорное, а блузка опять
расстегнута. Перехватив мой взгляд, Танечка повела плечом, но застегивать
блузку не стала.
Сима упал на полку рядом со мной, обтер потное лицо рукавом свитера,
потянулся к ящику.
- Танюха, давай закусь!
- Может, не надо? - спросила Танечка. - Глупость какая-то.
- Танюха, я тебе уже объяснял: это единственный способ! Молодой меня не
слушал - и где теперь молодой? Где лысый с пацаном?..
- Мальчик в поезде, - возразила Танечка. - В пятом купе, у Ядвиги
Остаповны. Едет, хотя и не пьет...
- Он пацан, ему еще ни один дурдом не родной! Вот вырастет и
определится - как папаня его определился... Ты на него, Петрович, не
смотри, а наливай и пей. Тебе надо. Для поправки... Мы тоже сначала
поправимся, а потом все вместе начнем квасить по-настоящему. До опупения.
- Поправиться надо... - проговорил я (сипло, как Сима давеча), - но
квасить я не буду. Мне в Тайге выходить.
- В какой? - спросил Сима, садясь и дуя в стаканы.
- Станция так называется - Тайга, - пояснил я.
- Это я просек. На какой станции Тайге ты выходишь? Или тебе это
похрен? Извини, Танюха.
- Он еще не знает, - сказала Танечка. - И не поверит, пока сам не
увидит.
- Что я должен увидеть? - Мне опять стало нехорошо. - Чему поверить?
И... где Олег?
Они молчали.
Я снова сунулся к окну. Буквы "ИРЮК" никуда не делись.
- Это Бирюкове, - сказал я не очень уверенно. - Или нет?
- Бирюкове, Бирюкове, - ответил Сима. - Давай закусь, Танюха.
Поправимся, и пусть Петрович погуляет. Недолго.
- Гончие псы... - выговорил я, как выругался, и сел.
- Во-во, - согласился Сима и расплескал на два пальца по стаканам. -
Начинаешь сечь, Петрович.
В Танечкиной сумке были вареные яйца и черствый хлеб. Я точно знал, что
они в меня не полезут, но после бренди - полезли...
А потом я пошел гулять. Ненадолго.
Бирюкове было как Бирюкове, только памятник Ленину снова стоял на своем
месте. И кумачовых лозунгов на фасадах не убавилось, а, наоборот,
прибавилось. Тексты были обычные, хотя и забытые, но среди них такой:
"Руки прочь от Советского Афганистана!". Гм.
Бренди продавался в киоске на перроне, и бутылка стоила семь рублей
тридцать две копейки. Вареные яйца по тринадцать копеек и хлеб (больше
ничего) были в другом киоске, рядом. К обоим киоскам толпились очереди. В
обеих очередях было много знакомых лиц: все те, надо полагать, у кого
нашлись доперестроечные трешки (пятерки, рубли, десятки - словом, мелочь).
Возле киоска "Союзпечати" я задержался подольше, всматриваясь в даты.
Год, месяц, число - все совпадало... Правда, несколько дней мы проторчали
у столба N_214, значит, сегодня должно быть не 21 октября, а, как минимум,
25. Но на вокзалах газеты случаются и недельной давности... Газеты, как и
кумачовые лозунги, тоже были почти забытые. На самом виду лежали "Правда",
"Советская Сибирь" и "Луч коммунизма" (последняя - орган Бирюковского ГК
КПСС). Соответственно три копейки, две и одна. У меня копеек не было. Ни
одной. Давно.
Журналы тоже были еще те - лишь один незнакомый: "Советский
Афганистан", общественно-политическое и художественное издание ЦК КПАф. 30
копеек. Я пошарил по карманам. Ни единой трешки не завалялось, я все отдал
Симе.
Тогда я пошел на хитрость и спросил киоскершу: можно ли сначала
полистать журнал, а то вдруг скучный? Оказалось, что можно. Из
осторожности я сначала попросил "Иностранную литературу". Она-таки была
скучна, и ничего в ней не было, кроме двух романов с продолжением (один с
сербского, другой с хинди) да какой-то казенной литературной ругани.
Ругали Рушди и Лема (почему-то в одной статье) и между делом срывали
покровы с леди Тетчер. Вернув "Иностранку", я осмелился попросить
"Советский Афганистан" и в содержании сразу набрел на известное имя:
Евг.Евтушенко. "Полтергейст". Поэма. Стр.47.
Я открыл сорок седьмую страницу.
Поэма была о том, как из Афганистана изгоняли "духов", но главным
образом о трагической (потому что взаимной) любви советского солдата к
сестре моджахеда. Помнится, кто-то уже писал что-то похожее... Правда, у
Вильяма не было концовки с таким двойственным - если вчитаться - смыслом,
но ведь и под асфальтовый каток Вильям не попадал, не было в средневековой
Англии асфальтовых катков...
Сима прав, подумал я, закрывая журнал. Это не наш дурдом. У нас
веселее.
Правда, цены!
Я вернул киоскерше "Советский Афганистан" и опять пошарил по карманам,
даже разодрал слипшийся и ссохшийся правый. Тщета... Киоскерша понимающе
усмехнулась. Я тоже усмехнулся, печально развел руками и пошел прочь.
К нам в купе, когда я вернулся, было не протолкнуться - там имело место
представительское совещание всех эфирнувшихся черт знает куда, но не
возжелавших в этом черт знает где оставаться.
- Всем ясно, старики? - говорил Сима. - Повторяю главное час "Ч" -
двенадцать ноль-ноль по вокзальным. До того осматриваемся, гуляем и
запасаем пузыри. В час "Ч" все, кто хочет вернуться, сидят по вагонам и
начинают квасить. До опупения! Чтобы ни тяти, ни мамы! Кто не хочет -
пускай забирает манатки и остается. За трезвость поборемся потом, в своем
дурдоме, а пока что надо выбраться из этого... Так. Еще. Тут кто-то вякал
за Академию Наук. Она в этом дурдоме, конечно, есть, потому что ни один
дурдом без нее не обходится. Но и дурдомы в этом дурдоме тоже есть. И куда
вы раньше попадете - в Академию, или в дурдом - я не знаю. Так что,
решайте сами. Но в тринадцать ноль-ноль я пройду по вагонам - не один,
конечно. И всем несознательным помогу собрать манатки... Тебя, Академия,
это особенно касается. Я понимаю, что у тебя печень. Но ты же решай! Твоя
печень - или пятьсот человек! Если печень дороже, оставайся и лечи здесь.
Удивительно, как они сумели разместиться в нашем купе. Их было десятка
полтора, Симиных эмиссаров. И почти никого я не знал, хотя лица, конечно
же, примелькались. Когда убрался последний (хватающийся за печень, но с
победившим осознанием необходимости на остроносом, несмотря на опухлость,
лице), я вошел в купе и сел на свою полку.
- А, Петрович! - сказал Сима, увидев меня. - Посмотрел?
- Посмотрел, - ответил я. - И послушал. Не понимаю, каким образом вы
намерены...
Сима задвинул дверь:
- Все просто, Петрович, - сказал он. - Тут народ ушлый, догадался, кого
надо выпихнуть, чтобы остальные доехали. Всех, у кого ранения - раз, кому
закон о войне понравился - два, кто на инородцев косится - три! Молодой
собой пожертвовал, чтобы Танюха доехала. Дурак... А вот лысого выпихнули.
И тебя, Петрович, хотели выпихнуть, еле я отмахался. Я уже тогда стал
просекать, что в этом, - он пощелкал ногтем по горлу, - что-то есть... Ну,
и подтвердилось.
- Значит, все-таки параллельные прос
Закладка в соц.сетях
