Жанр: Научная фантастика
Сон войны
...ригнуться, на шелом принял, снизу секирой ткнул,
инда вражий кадык надвое развалился. Пятая... Правое плечо отходить стало,
мураши побежали до локтя и дале. Я уже и рукой пошевеливал, но чуял -
секиру она еще не удержит. Ну, да под боком у Серафима и левой сподручно:
авось, и второй пяток наберу, ако князь наказал.
- Отошла? - вопросил Серафим-Язычник межд двумя опашными замахами -
двумя смертями татарскими.
- Нет пока, - выкрикнул я, таща свою сталь из чужой ключицы. -
Отойде-от...
Свистнули две стрелы - над шишаком и за ухом. Третья в кольчуге
застряла, ниже ребра царапнув.
- Пустеет окрест, - озабоченно сказал Серафим. - Пойдем, где татар гуще
- там стрел помене. Борони спину.
А их уж - везде густо было, хотя и не поровну. Облепила татаровня
Березань-крепостцу, как смолистую щепочку, в муравейник ткнутую.
Занималась та щепочка ясным пламенем, дымным вогнищем. Голосили бабы с
девками над телами малых детушек, басурманами заколотых, - да и сами тут
же падали... Вот и пожили мы в землях новыих! И взрастили нивы тучный!
Посадили княжить - Ярича!..
Яко теперь лишь, пятясь вослед Серафиму, в един миг прозрел я и слышать
стал. Слышать - не токмо его слова да хрипы врагов, что поблизости. Видеть
- не токмо вражью сталь, моей плоти грозящую. От того, что услышал -
захолонуло сердце, и дрогнула шуйца, секиру сжимавшая. От того, что увидел
- мутная пелена застлала очи, и по щекам поползло горячее, ярое - горячее,
чем боль в боку, где царапалось жало каленой татарской стрелы.
- Не гляди! - рычал Серафим, высекая шаг за шагом тропу скрозь татар к
воротам (я же едва поспевал пятиться, впустую и слепо маша секирой). - Не
гляди, Фома: скиснешь... Рубись! Борони спину!
От тех ли Серафимовых слов, оттого ли, что секира, хотя и сослепу, а
хряснула куда след ("Осьмая", - счел я про себя; не терял счета), а только
истаяла пелена, высохли щеки, затвердела рука, сердце опять стало биться
ровно и быстро. И не слепо, не яро, а холодно, дерзко и с умыслом рубил я
поганые головы, незнамо зачем продолжая им счет, который давно уже
перевалил за дюжину. Двадесят первого я зарубил на скаку - и пригнулся к
шее быстроногой татарской лошадки, и вцепился ей в гриву, и шептал:
"уноси, уноси - от каленой стрелы, от поганой погони, от земли, где
посеешь - и вытопчут кони... где под крышей уснешь, а проснешься на
гари... где хороший татарин - это мертвый татарин! Хороший татарин -
мертвый татарин. Хороший татарин - ...". А впереди, чуть левее, маячила
широкая спина Серафима верхом на такой же быстроногой лошадке, и уже не
свистели стрелы, отстала погоня, мы ехали шагом, уклоняясь от низких
ветвей, а я все твердил неизвестно откуда взявшиеся слова, давным-давно
потерявшие всякий смысл, но мне казалось, что смысл есть, и я твердил их с
убежденностью гневного, только что пережившего страшные мгновения
человека, и тогда Серафим развернулся и наотмашь ударил меня по лицу
тыльной стороной ладони.
Я упал, ударившись головой о двери тамбура, и очнулся - вместо того,
чтобы потерять сознание.
- Ну, ты, блин, и дурной! - сказал Серафим, неподвижно возвышаясь над
копошащимся мной. - Знал бы - не связывался.
Я потрогал щеку - она была липкой. Посмотрел на пальцы. Сима в кровь
разбил мне губу. Из носа тоже текло горячее...
Я стал подниматься, цепляясь за стенки тамбура и пачкая их кровью. Сима
не помогал мне и не мешал. Ждал.
Наконец поднявшись, я стал машинально отряхивать пиджак - и согнулся от
резкой боли в правом боку, под ребрами, там, где торчала стрела.
- Вилкой саданули, - сочувственно объяснил Сима, придержав меня за
плечо. - Такой же дурной, как и ты... Я еще подумал: а зачем ему вилка? Ну
и не успел. Болит?
- Каша какая-то... - пробормотал я, пряча глаза, и стал осторожно
ощупывать бок. Если там и в самом деле была вилка, то почему-то сломанная.
Это ведь с какой силой надо садануть (и, разумеется, не о мой бок, а о
что-нибудь потверже), чтобы сломать вилку!
- Каши там не было, - возразил Сима. - Лапша была. Только ты ее жрать
не стал. Ты, Петрович, эту лапшу на Санину голову хряпнул... И с чего ты
взял, что он татарин? Хохол, как и я, только евреистый...
Сима еще что-то говорил - что-то про дурдом на колесах, про чуть не
уплывший спирт, про жидов, которые, оказывается, будь здоров как махаться
могут, про Танюхину сумку... До меня все это очень смутно доходило, потому
что я наконец нащупал то, что торчало у меня в боку, и понял, что оно
никак не могло быть вилкой - не бывает таких вилок. И еще я вспомнил, как,
обрезав секирой стремя (в нем застряла нога разваленного от плеча до пояса
татарина) и ощутив, что правая рука мне наконец-то повинуется, я, прежде
чем самому забраться в седло, обломил мешавшую мне стрелу в двух пальцах
от наконечника и выбросил вон обломок.
В этой последней картине битвы была какая-то неправильность -
крохотное, как соринка в глазу, несоответствие чего-то чему-то. Но в том,
что все происходившее - происходило, а не пригрезилось, я был абсолютно
уверен. В этом меня убеждали и все еще болевшее плечо, и сбитый на жестком
татарском седле копчик, и подкатившая вдруг тошнота, когда я вспомнил
человечьи потроха, волочившиеся по мокрой от крови земле.
Но самой что ни на есть неоспоримой реальностью был обломок стрелы - я
уже без удивления ощупывал его под пиджаком и неуверенно, то и дело
морщась от боли, пошевелил, а потом привычно стиснул зубы и дернул.
Это была стрела, и древко ее было обломано в двух пальцах от
наконечника... Это была наша стрела, кованая в той же кузне, теми же
руками, что и мои наплечники. Такими стрелами (целыми связками по сто штук
в каждой) Ладобор Ярич одаривал дружественных туземных князей - дабы не
топтали нивы. Но они их все равно топтали.
- А ну дай сюда! - сказал Сима. - Зачем выдернул?
Я с недоумением воззрился на него - снизу вверх, потому что все еще
стоял, перекосившись, - зажал наконечник в кулаке и отвел руку за спину.
- Дура! - сказал Сима. - Бок зажми - капает!
Тем же кулаком, не выпуская наконечника, я прижал полу пиджака к ране.
Боль, на мгновение полыхнув, постепенно утишилась, и я смог выпрямиться.
Рубашка была тяжелой и липкой, трусы сбоку тоже набрякли, горячее ползло
вниз по бедру. Мне было плохо, очень плохо.
- Идти можешь? - спросил Сима.
Я кивнул.
- Пошли. Полвагона осталось.
Он распахнул дверь и двинул меня перед собой в коридор.
- Да отпустите же... - проговорил я. - Господи...
Люди смотрели из-за чуть приоткрытых дверей, осторожно высунув головы.
Дойдя до нашего купе, я попытался откатить дверь. Она была заперта.
Сима, оттеснив меня в сторону, подергал ручку.
За дверью послышалось некое шевеление, шелест и неразборчивые голоса.
Кажется, Танечкин голос произнес что-то вроде "давай" или "вставай", а
потом - "не надо"...
- Танюха! - снова заорал Сима, перехватил сумку с бутылками спирта в
левую руку и дважды грохнул по двери кулаком. - Я же тебя просил: молодого
к телу не подпус...
Договорить он не успел, потому что в это самое мгновение дверь с
треском откатилась, и в проеме воздвигся обнаженный Олег, завершая
классическое движение своего правого кулака на Симиной челюсти.
Кажется, это называется "апперкот". В кино после такого удара "плохие
парни" отлетают метров на восемь, ломая на лету мебель и беспорядочно
размахивая руками... Серафиму отлетать было некуда, а в левой руке у него
была тяжелая сумка с четырнадцатью литровыми бутылками спирта. Девять из
них, как потом выяснилось, уцелели.
- Извини, но ты сам напросился, - сказал Олег и облизнул костяшки
пальцев. - Я обещал, что дам тебе по морде. Обещал?
У меня все еще сильно болело в боку. Поэтому, опасаясь, что их разговор
не закончен, я счел за благо отойти на пару шагов по коридору. Тем более,
что голый джентльмен, защитник дамской чести, все равно загораживал вход в
купе и, кажется, был невменяем. Танечка (одетая), неразборчиво причитая,
рвалась не то затащить Олега обратно в купе, не то протиснуться мимо него
к пострадавшему Симе, но голый Олег ее не пускал.
Впрочем, отойдя, я заметил, что он был не совсем голый. Он был в
трикотажных плавках. Снова и снова задавая свой мужественный вопрос, Олег
возвышался над Симой, как Геракл над поверженным Ахелоем, и мускулы,
красиво бугрясь, перекатывались под ровным загаром. Левая кисть у Олега
была забинтована, и сквозь повязку проступала свежая кровь. Под левой
ключицей был налеплен большой кусок пластыря - тоже окровавленного.
Третья, пока еще не обработанная, колотая рана была на правом бедре, и
там, сквозь темно-бурые сгустки свернувшейся было крови, толчками сочилась
алая...
- Везде дурдом! - резюмировал наконец Сима и, уперевшись ладонями в
пол, стал подбирать под себя ноги. - Танюха, - прокряхтел он уже без
былого энтузиазма. - Принимай еще двух пациентов.
3
- Стремена, - сказал Олег. - В Европе они были уже в шестом веке, а у
нас появились только в двенадцатом - ну, может быть, в конце
одиннадцатого. У татаро-монгол их и в двенадцатом не было, это точно... А
ваша галлюцинация относится к началу одиннадцатого века - вскоре после
крещения Руси. Есть и другие несоответствия, гораздо более разительные.
- Галлюцинация? - переспросил я и дотронулся до наконечника стрелы, уже
отмытого, тускло блестевшего, который лежал на столике рядом с обломком
шпаги.
- Да! Пока не найдем другого термина, придется называть это
коллективной галлюцинацией.
- Коллективным дурдомом! - объявил Сима и заворочался на своей полке. -
Давайте спать, старики. Или давайте хряпнем по маленькой. Танюха, скажи
им!
- Правда, ребята, давайте потише, - предложила Танечка. - Пусть поспит.
Мы стали говорить тише.
- Ладно, пускай будет галлюцинация, - сказал я вполголоса. - Но - не
коллективная! Потому что у каждого было свое: я дрался с татарами, вы - с
неграми...
- С маврами, - поправил Олег. - Это был Четвертый Мавританский корпус
Наполеона... Осенью 1817 года он совершал карательный рейд по югу Западной
Сибири - а я возглавлял отряд национального спасения в Березино.
Императорский наместник в своих донесениях называл нас бандитами.
- И Березино сожгли? - спросил я.
- Дотла.
- А вы? Бежали?
- Нет. Хотя... В общем, бежал, но недалеко. Татьяна Зиязовна прятала
меня у себя в подвале, перевязывала раны. Дом над нами горел...
- Да нет же! - сказала Танечка. - Дом горел, это верно, и вас я
прятала, но при чем тут Наполеон?
- Точно, Танюха! - прогудел с верхней полки Сима. - Наполеона в
двенадцатом из Москвы завернули. Про это любого пионера спроси, и скажет.
Зимой завернули - они по снегу шли и чем попало обматывались...
- Осенью, - уточнил Олег. - Мы это знаем, Серафим. И что русская
экспансия в Сибирь началась в шестнадцатом веке, а не в одиннадцатом -
тоже знаем. Не об этом речь... Продолжайте, Танечка. Что было у вас?
- Был погром, - сказала Танечка. - Они называли его "пролетарским
террористическим актом" - убивали дворян и евреев. А ваш отец был
камер-юнкером.
- Придворный чин? - удивился я. - В Березино?
- Да. Только оно уже называлось Плеханове. Я там жила в большом
деревянном доме, а бараки ссыльных поселенцев стояли к нему почти
вплотную. И еврейский квартал тоже был рядом. Я вот теперь думаю, что
бараки, наверное, не случайно поставили именно там. Это был погром - самый
настоящий погром! Я же видела. Я даже заранее догадывалась, что он будет -
то есть, что будет какая-то большая беда. Ее приближение многие
чувствовали и готовились к ней - каждый по-своему. Это неправда, что
приближение беды сплачивает людей. Наоборот: все ненавидели всех, каждый
боялся каждого. И беда пришла. Погромом... Олег, вы на меня как-то странно
смотрите. Вы мне не верите?
Олег, действительно, смотрел на нее, только что не открыв рот. Будто
впервые видел и не то восхищался, не то решал заведомо неразрешимую
задачу.
- Извините, Татьяна Зия... Танечка, - сказал он. - Просто я подумал,
что вы... Что на вас все это повлияло сильнее, чем на меня или вот на Фому
Петровича. Еще раз извините, но раньше вы разговаривали совсем не так.
- Да, я знаю, - Танечка покраснела и поплотнее запахнула на груди
пеструю тонкую шаль с обгоревшими уголками. - Раньше я говорила, как
Эллочка Щукина: мне почему-то было стыдно показать, что я знаю больше
тридцати слов. Но после всего, что я пережила и помню... еще до погрома,
задолго до... Ведь там я, представьте, училась в классической гимназии, в
губернском городе, и до переворота успела окончить целых шесть классов!
Стипендиаткой была...
- Ну и что, а у меня десять классов! - сказал сверху Сима. - А толку?
Оператор БСЛ - Большой Совковой Лопаты.
- Это были совсем другие классы... - тихо сказала Танечка. - Мы вам не
мешаем, Сима?
- Трави дальше, Танюха. Даже интересно.
"Черт бы его побрал, этого Симу! - подумал я. - Не спит и не спит!"
- Ну, а медицинские навыки? - спросил Олег. - Их вы тоже в гимназии
получили?
- Нет, это у меня от природы. Там, в Березино, я бы сказала: "От Бога",
но в той жизни у меня не было дара. А здесь я дипломированный знахарь. Уже
пятый день, как дипломированный. Правда, всего лишь знахарь-косметолог, но
простые раны, ушибы, кровоподтеки я и раньше могла заговаривать, без
диплома... Я ведь как раз за ним и ездила в Казань - в заочный университет
народной медицины. Вот, везу бумажку маму порадовать. Она там, в
Красноярске, уже и шампанское приготовила, и подруг своих позвала - дочкой
похвастаться, а мы... а нас тут... Извините!
Нет, не могу я смотреть, как плачет красивая женщина.
- Брось, Танюха, - прогудел сверху Сима. - Приедем, никуда не денемся.
Ну, опоздаем чуток, все равно приедем. И шампанское от тебя не убежит, а
пока сухача дерни: то же самое, только без газа... Слышь, молодой? Плесни
Танюхе.
- Я лучше яблоко, - сказала она. - Если можно...
Олег молча подал ей яблоко. Симины яблоки мы, не сговариваясь, решили
оставить Танечке - когда узнали, что воды нет даже в умывальниках. Она об
этом нашем молчаливом уговоре, конечно же, догадалась, но все равно каждый
раз спрашивала.
Все еще всхлипывая, Танечка стала есть яблоко. А я стал смотреть в
окно.
По времени должно было темнеть - но, может быть, я ошибаюсь, и в этих
местах темнеет позже... За окном было все то же самое. Отчетливо были
видны обе "шилки", исправно державшие на прицеле нечто невидимое в зените.
Стволы "града" (если это был "град") смотрели в сторону последнего,
шестнадцатого вагона. Или, может быть, даже еще правее. Нива была уже во
многих местах примята и вытоптана, и как раз сейчас опять производилась
смена оцепления.
Нарядная, блестящая, ярко-зеленая бортовая машина медленно двигалась
слева направо по уже наезженной колее вдоль цепочки солдат. Новые часовые
выпрыгивали из кузова и сменяли отстоявших - а те, передав сменщику
автомат и с наслаждением потягиваясь, почему-то не садились в машину, а
разбредались кто куда. Некоторые брели в нашу сторону, но, приблизившись к
составу на расстояние метров пятидесяти, падали на живот и дальше
продвигались ползком... Скоро опять начнутся беспорядочные стуки и
позвякиванья по колесам и по днищу вагона.
Когда это случилось впервые, в поезде возникла паника. Кажется, даже
Олег растерялся и не сразу смог успокоить Танечку, а Сима, зачем-то
прихватив бутылку спирта, побежал в туалет. Я же просто лежал на своей
полке и старался сосредоточиться на ране в боку, которую Танечка еще не
вполне успела заговорить. Лежал - и все. Зато не вопил, не метался и не
молился, как остальные в других купе. Не потому, что я очень храбрый, а
потому, что все равно ничего нельзя было сделать и оставалось ждать, чем
все это кончится.
Кончилось - ничем: постучали, позвякали, даже, кажется,
попересмеивались под днищем вагона, да и уползли восвояси. А минут через
пять после того, как уползли, вернулся Сима. Уже без бутылки, но почему-то
трезвый.
Короче говоря, теперь мы знали, что все эти позвякиванья для нас
неопасны. Автоматы остались у тех, кто стоит в оцеплении - так что пускай
себе звякают. Ну, по скольку им лет? Восемнадцать - двадцать. Дети.
Играют. Им интересно пугать, и начальство сквозь пальцы смотрит. И нас они
не боятся - а зверем человек становится только от страха. Или же по
приказу, но это, впрочем, одно и то же.
И все же, когда опять раздалось позвякиванье, мне стало не по себе.
Потому что: а вдруг уже отдали приказ? Глупость, конечно. Кто и зачем
будет отдавать такие приказы?..
Нет, все-таки, вряд ли это война. Маневры какие-нибудь - а мы мешаем.
Встряли из-за отставания... А в пришельцев я не верю: сам же их рисовал на
компьютере, во всех видах. Даже Мара пугалась, а Тимку было не оторвать.
Веселый был заказ, и богатый - два месяца на него жили, даже торты
пекли...
А "галлюцинации"? Они с маневрами как-то не стыкуются. Хотя, мало ли от
чего могут быть галлюцинации? Какое-нибудь радарное излучение - от
"шилок", например... И тут меня осенило: "град"! Так называемый "град",
потому что Олег тоже не был уверен, что это именно он. До начала
"галлюцинаций" стволы "града" смотрели влево - на голову состава, а
сейчас... Я сунулся к стеклу и посмотрел. Так и есть: вправо - туда, где
хвост! Можно было и не смотреть, я это и так помнил.
- Нет, Фома Петрович, - сказал Олег. - Я тоже об этом думал. Не
получается.
Я молча уселся обратно. Да, не получается. Мог бы и сам сообразить. Вот
он, передо мной на столике - обломок французской шпаги, и вот он, передо
мною же - наконечник татарской стрелы. И никакой психотроникой этого не
объяснишь. Остаются "параллельные пространства", но их я тоже рисовал. И
зовут меня - Фома Неверов.
Сима был Серафим-Язычник - "там". Правда, в моем "там".
А я Неверов - здесь. "Там" у меня фамилии не было.
Это, разумеется, тоже ничего не объяснило и даже отдавало
неконструктивной мистикой, но я все-таки спросил:
- Олег, у вас какая фамилия?
- Корж, - ответил он, слегка удивившись. - Корж Олег Сергеевич... А
что?
- Есть одна безумная идея. Вряд ли достаточно безумная, но - чем черт
не шутит... Скажите, а "там" ваша фамилия тоже была Корж?
Олег сразу понял, где это - "там".
- Там я был Коржавиным, - сказал он и улыбнулся неприятной, жесткой
улыбкой. - Я это отлично помню, потому что много раз видел свою фамилию в
проскрипционных списках наместника. Причем, последние два года - в первых
строках. Коржавин Олег Сергеев (меня даже заочно лишили дворянства),
сначала ослушник законной власти, потом бунтовщик и, наконец, бандит.
Карьера!.. А что за идея?
- Бредовая, - отмахнулся я. - Просто подумалось: а нет ли какой-нибудь
связи между фамилией и содержанием галлюцинации? Даже не столько
Вне всякого сомнения, это был офицер. В нем все было очень кадровое и
командное: и лицо, и форма (знаков различия не было видно под
плащ-накидкой), и жесты. И голос, как потом выяснилось, тоже. Беззвучно
пошевелив губами, он командным жестом показал нам, что следует опустить
стекло, и терпеливо ждал, пока мы выполним требование. Лицо у него было
изможденное, строгое и без возраста.
- Прошу извинить за беспокойство, - сказал офицер и козырнул (как-то
странно козырнул и вроде бы не совсем правильно, но очень четко). - Кто из
вас пассажир Сима Святый?
И обвел глазами всех нас по очереди (Танечку тоже).
Мы переглянулись.
- Он только что... - начал я, но Олег меня перебил.
- Допустим, это я, - сказал он. - В чем дело?
Пару секунд офицер смотрел на Олега без всякого выражения, а потом
дрогнул уголками губ и произнес:
- Давайте допустим. - Снова козырнул (левой рукой! - догадался я,
наконец, в чем странность) и представился: - Генерал-сержант Хлява.
Мы с Олегом снова переглянулись.
- Слушаю вас, генерал, - сказал Олег.
- Имею сообщить пассажиру Симе Святому, что его знакомый,
зауряд-ефрейтор Лозговитый, около часа тому назад был препровожден в
арест-кильдым в состоянии острого алкогольного отравления. - Генерал
внушительно помолчал. - Имею также донести до сведения пассажира Симы
Святого, что впредь подобные просьбы надлежит адресовать лично мне,
генерал-сержанту Хляве.
- А что за про... - начал я, но Олег меня опять перебил.
- Виноват, генерал-сержант, - сказал он. - Право же, я не знал. И ради
Бога, передайте мои соболезнования зауряд-ефрейтору... э-э... Лозговитому.
- Храни вас Бог, передам. - Генерал-сержант снова дрогнул уголками губ
и коротко кивнул. - И опасаюсь, что не далее как сегодня. Теперь
касательно воды...
Генерал-сержант Хлява нагнулся и через пару секунд выпрямился, с
натугой поднимая над полуопущенной рамой окна внушительных размеров
канистру. Рядом уже оказался Олег, мы с ним подхватили канистру, пронесли
ее над столиком и осторожно опустили на пол. В ней было литров тридцать,
не меньше.
- Это аккумуляторный дистиллят, - сообщил Хлява. - Химически чистый
аш-два-о. Можно употреблять внутрь.
- Спасибо, генерал-сержант! - сказал Олег. - То есть, храни вас Бог!
- Чего уж там! - весело сказал Хлява. - Не впервой! А благодарить вам
надлежит зауряд-ефрейтора Лозговитого - это от него для пассажира Симы
Святого лично. Флягу можете оставить себе. И последнее на сегодня. Через
пару часов мои добры молодцы будут готовы наполнить водой те емкости, по
которым вы постучите вот так. - Он изобразил тот самый стук. - Но,
извиняюсь, не дистиллятом, штука дорогая, а обычной проточной водой из
армейской речки. Кипятить обязательно: супостат не дремлет, сами
понимаете... Вопросы есть, господа?
Вопросы у меня были. Еще бы у меня их не было!
- Почему светло? - задал я давно изводивший меня вопрос, потому что
самые главные еще не сформулировал. - Ведь по времени ночь?
- А как же иначе? - спросил Хлява озадаченным голосом. - В темноте
воевать прикажете? Если мешает - зашторьтесь, да и спите себе. Поумнее
вопросов нет, господа штатские? Тогда всего доброго.
Хлява откозырял и пробормотал неодобрительно "Шпаки есть шпаки", и
провалился вниз.
- Ну вот, Танечка, теперь мы с водой, - сказал Олег, садясь рядом с
ней. - Надо будет пройтись по всем вагонам, постучать по титанам...
Интересно, как они это сделают? Мысленно снимаю шляпу перед достижениями
военной техники и вытираю штатский пот с изумленного лба!
- А что, военная техника всегда была самой передовой! - поддержал я
игру.
Сима вернулся крайне раздосадованный, а наличие в купе фляги с водой
принял как должное. Пнул ее, как шоферы пинают баллон, уселся рядом со
мной и объявил, что до сего дня он был гораздо лучшего мнения о крепости
армейских голов (он называл их "макитрами"), чем они того заслуживают.
Оказалось, что арестован не только зауряд-ефрейтор Лозговитый. Вместе с
ним "острому алкогольному отравлению" подвергся чуть ли не полувзвод,
которым Лозговитый командовал, - дюжина зауряд-воев.
- С пяти поллитр! - сокрушенно восклицал Сима. - Там даже на полстакана
меньше! И так нажраться!
Насокрушавшись, он ухватил флягу и поволок ее в коридор, буркнув, что
сейчас будет чай.
Пока Симы не было, я предложил зашторить окна: все-таки, уже
одиннадцатый час, и как-то непривычно... Олег щелкнул выключателем ночника
- свет был. Верхний свет, правда, не загорался, но мы включили все четыре
ночника - и, Когда опустили штору, стало очень уютно.
Делать нам уже было нечего, а разговаривать мы ни о чем не могли.
Потому что единственный вопрос, достойный обсуждения, поднимать не стоило.
Где мы? Вернемся ли? Что с нами будет? Ничего, кроме версий, у нас не было
и быть не могло, а версия - не ответ. Вот вернется Хлява - Хлява нам
расскажет... Что?
Что может рассказать непонятливым шпакам сей доблестный
доброжелательный вой в странном чине генерал-сержанта?
Сима пришел минут через пятнадцать. С пустой флягой, но пока еще без
кипятка. Зато - с четырьмя новыми стаканами, позаимствованными в купе
проводников.
Пока титан закипал, мы дважды "сдвинули", съели еще две баночки икры и
вяло поговорили на отвлеченные темы, как можно более далекие от
обстоятельств.
Я откинулся на стенку купе и закрыл глаза. Спать не хотелось. Хотелось
домой и, может быть, водки. Нет, водки мне тоже не хотелось. Только домой.
- А ведь мы не в России, старик, - услышал я Симин голос. - А если в
России, то хрен знает в какой.
Я, не открывая глаз, кивнул.
- Гончие псы... - выговорил Сима, как выругался. - Бредятина! - Встал и
побулькал водкой, наливая. - Будешь?
- Нет, Сима, спасибо. Нам ведь еще ходить по вагонам, воду настукивать.
- Нам не придется, - возразил Олег. - Я объяснил, как это делать.
Через... - он посмотрел на часы, - пятнадцать минут... даже через десять -
проверим на нашем титане, а потом группа добровольцев пройдет по всему
составу. Так что, если кто хочет спать...
- Проверить мы и на фляге можем, - сказал Сима. - Хоть сейчас. Стукнем?
- Можно, я? - попросила Танечка.
- А не собьешься?
Танечка отстучала: "тап-тап, па-па-па, тап", - по свернутому в головах
матрасу и посмотрела на Симу:
- Правильно?
- Валяй, Танюха! - Сима вы
...Закладка в соц.сетях
