Рассказы

Майк Резник РассказыБайберманн и его душа. Бог и мистер Слаттерман. Зимнее солнцестояние. Как я написал Новый Завет. Кириньяга. Любитель закатов. Малиш. "Монстры Мидуэя". Смерть во благо. Уходя, гасите Солнце.
Майк Резник Байберманн и его душа
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com
Майк Резник Байберманн и его душа
Проснувшись в среду утром, Байберманн обнаружил, что его душа исчезла. - Это невозможно, - сказал он себе. - Я же знаю, что она была при мне, когда я вчера ложился спать. Он обшарил спальню, стенные шкафы, кабинет, даже кухню (вдруг оставил душу там, когда в полночь спускался, чтобы съесть сандвич с ореховым маслом), но поиски результата не принесли. Он спросил миссис Байберманн, но та решительно утверждала, что днем раньше ему принесли душу из чистки. - Вернется, вернется, - успокаивала мужа миссис Байберманн. - Никуда не денется. - Но мне она нужна сейчас, - запротестовал Байберманн. - Я же литератор, а каково писать без души? - Мне-то всегда казалось, что у некоторых самых известных писателей души нет и в помине, - ответствовала миссис Байберманн, имея в виду коллег ее мужа. - А мне она нужна, - стоял на своем Байберманн. - Разумеется, без нее можно и обойтись, когда принимаешь душ или ковыряешься в саду, но, если я сажусь за работу, мне без нее никак. И он продолжил поиски. Поднявшись на чердак, порылся в барахле, накопившемся там за много лет. С фонарем в руке спустился в подвал, с трудом продравшись сквозь заграждения из сломанных стульев и диванов, которые все собирался отдать Армии спасения. Отчаявшись, позвонил в ресторан, где прошлым вечером ужинал со своим агентом: вдруг случайно забыл душу там. К полудню ему пришлось признать, что душа потеряна или по меньшей мере запрятана так, что с ходу ее не найти. - Ждать больше нельзя, - заявил он жене. - К сожалению, мои книги бестселлерами не становятся. Мне надо сдавать их в срок, чтобы оплачивать счета. Я должен приняться за работу. - А не дать ли объявление в газету? - спросила жена. - Мы можем предложить вознаграждение. - Так и сделаем, - кивнул Байберманн. - И отнесем заявление в полицию. Они постоянно сталкиваются с заблудшими и потерянными душами. - Он направился к кабинету, остановился, посмотрел на жену, картинно вздохнул. - А пока придется работать без нее. Он закрыл за собой дверь, уселся за стол, и работа закипела. Сюжеты (пусть и не самые оригинальные) сыпались, как из рога изобилия, идеи (слегка затасканные, но еще вполне пригодные) возникали одна за другой, персонажи (довольно-таки банальные) появлялись как по мановению волшебной палочки. Короче, его удивила легкость, с которой он настрочил дневную норму страниц. И все бы ничего, если б не зудящее чувство, что какого-то компонента недостает, и причина тому - исчезнувшая душа. Однако, просмотрев написанное, он решил, что накопленное за жизнь мастерство может скрыть многие недостатки. Поэтому он что-то изменил там, что-то подправил здесь, где-то добавил эротики, чтобы ублажить читателя, где-то оставил неудачную фразу, чтобы порадовать критиков, и наконец предъявил супруге законченный труд. - Слабее обычного, - прокомментировала миссис Байберманн. - А по-моему, неплохо, - обиделся Байберманн. - Неплохо, - согласилась жена, - но раньше ты на этом не останавливался. Байберманн пожал плечами. - Стиль компенсирует все огрехи. Может, никто и не заметит, чего здесь недостает. И действительно, никто вроде бы и не заметил. Агенту роман понравился, читателям понравился, а самое главное - понравился издателю. Положив на свой банковский счет внушительную сумму, Байберманн вновь принялся за работу. - Насчет души слышно что-нибудь? - спросила его жена. - Полиция, несомненно, ее разыскивает, - беззаботно ответил Байберманн. - Мы, между прочим, не можем ходить голодными. А мастерство презирать не следует. За каждый из следующих трех романов он получал все больший задаток. Множились и хвалебные рецензии. Он становился известным писателем. Владеющим словом, знающим окружающую его жизнь, в творчестве которого чувствовался грустный налет, свойственный тем, кто выстрадал свой успех. И хотя души Байберманну по-прежнему недоставало, он понимал, что его нынешнее положение не лишено достоинств. - Теперь у нас достаточно денег, - как-то заявила его жена. - Может, пора и отдохнуть? К нашему возвращению твоя душа наверняка найдется, а если нет, так добудем тебе новую. Я слышала, в Гонконге их делают за три дня. - Чушь собачья, - отмахнулся Байберманн. - Мои романы популярны, я наконец-то начал зарабатывать хорошие деньги, сейчас не время для отдыха. И потом, мне кажется, ты была куда стройнее, когда выходила за меня замуж. После следующей книги он отрастил эспаньолку и хвостик, а также начал заниматься в ближайшем спортивном зале, чтобы чувствовать себя увереннее, когда прелестные юные создания просили у него автограф на творческих вечерах. Он вовсю сыпал позаимствованными бог знает у кого шуточками, стал желанным гостем телевизионных ток-шоу. Дело дошло до того, что он начал писать автобиографию, приукрашивая или отсекая факты, от которых так и веяло скукой. Но однажды, холодным зимним утром, в дверь его дома постучал детектив. - Да? - спросил Байберманн, затягиваясь турецкой сигаретой, вставленной в золотой мундштук, и подозрительно глядя на детектива. Тот вытащил истертую, изодранную душу и протянул ее Байберманну. - Отыскали в одном ломбарде в Джерси. У нас есть все основания полагать, что это ваша душа. - С вашего разрешения, я удалюсь в ванную примерить ее. - Байберманн взял у него душу. Прошел в ванную и запер за собой дверь. Затем осторожно развернул душу, пригладил тут и там, стараясь не обращать внимания на ее нынешнее прискорбное состояние. Примерять душу он не стал: очень уж она грязная, ободранная, кто знает, в чьих руках она побывала. Вместо этого он начал пристально ее осматривать, ища знакомые приметы: складочки и пятнышки, приобретенные главным образом в студенческие годы, и пришел к однозначному выводу, что держит в руках собственную душу. На мгновение его охватило безмерное счастье. Наконец-то он сможет вернуться к истинной Литературе! Затем посмотрел на свое отражение в зеркале. Значит, опять безденежье и полное отсутствие свободного времени, потому что совершенству нет предела? Байберманн нахмурился. Прелестные молодые создания будут брать автографы у кого-то еще, телеведущие будут беседовать с другим автором бестселлеров, а на его литературные вечера забредет разве что коллега-писатель. Он продолжал разглядывать Нового Байберманна, с ухоженной эспаньолкой, в шелковом галстуке с широкими, как у шарфа, концами, твидовом пиджаке, с чуть утомленным жизнью взглядом из-под полуприкрытых век. Затем глубоко вдохнул, отпер дверь и вернулся в холл. - Извините, - он протянул детективу аккуратно свернутую душу, - но это не моя душа. - Это уж вы простите меня за то, что я отнял драгоценное время у всемирно известного писателя, - смутился детектив, - но я готов был поклясться, что она ваша. Байберманн покачал головой. - К сожалению, нет. - Что ж, мы продолжим поиски, сэр. - Буду вам очень признателен. - Он заговорщицки понизил голос: - Надеюсь, это останется между нами. Не надо критикам знать, что у меня пропала душа. - И он протянул детективу купюру в пятьдесят долларов. - Я все понимаю, сэр. - Детектив сунул деньги в карман. - Можете на меня положиться. Байберманн ослепительно улыбнулся: - Само собой. Он вернулся в кабинет и приступил к работе. Он умер, и лишь через семь лет после его смерти кто-то высказал мысль, что произведениям Байберманна недостает чего-то неуловимого. Несколько критиков-ревизионистов согласились, но никто так и не смог указать, чего же все-таки недостает. Миссис Байберманн, разумеется, могла бы просветить их, но в кругосветном круизе, в который она отправилась после того, как Байберманн оставил ее, чтобы жениться на второй из своих семи жен, она встретила банкира и вышла за него замуж. На обсуждение Искусства у вечно занятого банкира времени не было, поэтому она провела остаток жизни, выращивая орхидеи, избегая писателей и перестраивая свой дом.

Майк Резник Бог и мистер Слаттерман
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com
Майк Резник Бог и мистер Слаттерман
Бог решает, что Ему пора вмешаться, и Он говорит: "В последний раз посмеялся ты над именем Моим!" А мистер Слаттерман, он словно и не замечает, что стол, за которым бросают кости, исчез вместе со стоящими вокруг людьми, смотрит Богу в глаза и отвечает: "Я не упоминал твоего имени всуе, особенно если ты тот, за кого я тебя принимаю, а потому, если тебя не затруднит свериться со стенограммой, то сказал я вот что: "Ребенку нужна новая пара обуви". И грозно смотрит на него Бог, и голос Его подобен грому: - Как смеешь ты говорить со мной в подобном тоне! Мистер же Слаттерман, прищурившись - очень уж ярок свет, исходящий от Всевышнего - не лезет за словом в карман: - А нечего обвинять людей в том, чего они не делали. И вообще не верю я в тебя. - Вера твоя значения не имеет. - У Бога складывается ощущение, что доводам его недостает убедительности. - Ты не чтил установленный Мною священный день отдохновения и нарушал Мои законы, которые Я передал Моисею. Ты бельмо у Меня на глазу! - Секундочку, секундочку! - взвивается мистер Слаттерман. - Барменам тоже надо как-то жить, не правда ли? Если бы не твое желание обречь всех на адские муки - а иначе чем объяснить все то, что вытворяет налоговая инспекция, тогда я бы не пахал по субботам, как проклятый, и мог бы даже поиграть в гольф. Монолог этот выводит Бога из себя, Ему уже не надо притворяться, что Он сердится, а потому возглашает: - Да как язык твой... - Не хотелось прерывать... - вклинивается мистер Слаттерман, которому все-таки несколько не по себе, - но нельзя ли не столь высокопарно? Бог, Он смотрит на Слаттермана, устало вздыхает, заставляет себя успокоиться, прежде чем продолжить. - Бернард Слаттерман, - говорит Он нараспев, словно священник на воскресной мессе, - жизнь твоя прошла в погоне за земными удовольствиями, и твоей бессмертной душе грозит серьезная опасность. По всему выходит, что ждут ее вечные муки. - Так-то лучше. - Уверенности у мистера Слаттермана заметно прибавилось. - Учитывая, кто ты есть и все такое, можешь звать меня Берни. - Ты понимаешь, что Я тебе говорю? - грохочет Бог. - Мне представляется, что разговор беспредметен, если я уже умер, - отвечает мистер Слаттерман. - А раз мы затронули эту тему, должен отметить, что ты поступил жестоко и бесчувственно, призвав меня к себя в такой момент. - Ты не умер. Мистер Слаттерман с трудом удерживает готовое сорваться с языка ругательство и ограничивается суровым взглядом. - Уж не хочешь ли ты сказать, стоя передо мной и сияя, как медный таз, что ты оторвал меня от игры потехи ради, когда на кону стояли три "штуки" и я наверняка выкинул бы шесть очков? - Ты выкинул бы семь, - не без ехидства отвечает Бог. - Четыре и три или пять и два? - желает знать Слаттерман. - Шесть и один, - отвечает Бог. Он чувствует, что теряет контроль над ситуацией. - Я в это не верю, - бормочет мистер Слаттерман. - Я никогда не лгу. - Бог выпрямляется в свой немалый рост. - Да что же это получается? - вопит мистер Слаттерман. - Подложить такую свинью! И кому? Мне, отличному парню, который в жизни и мухи не обидел, да еще создан по твоему образу и подобию! И Бог, который уже ругает себя за то, что не придал человеку большего сходства с рогатой жабой или медведем-коалой (тогда бы он слышал этот упрек гораздо реже), говорит: - Ты похож на Меня гораздо меньше, чем многие, да и не помню Я, чтобы создавал тебя. А мистер Слаттерман, он хищно вперивается в Бога: - Ты уж, пожалуйста, с этим определись. Создавал ты меня или нет? - Да, да, разумеется, создавал. - Бог идет на попятную. - Я лишь сказал, что не помню, как это случилось. - Я так и думал! - победно восклицает мистер Слаттерман. - Тебе пришлось встать очень рано, чтобы найти время для Берни Слаттермана. - Он чешет затылок, а Бог молча смотрит на него, не зная, что и сказать. - Так на чем мы остановились? А, вспомнил. Почему ты выбрал меня? Почему этого предупреждения не слышат от тебя убийцы и двоеженцы, адвокаты и прочие дегенераты? - Потому что им по определению суждено гореть в аду, а у твоей души еще есть шанс на спасение. Мистер Слаттерман скептически смотрит на Бога. - Ты уверен, что вытащил меня не за тем, чтобы получить квалифицированный совет, какое вино следует покупать, а какое - нет? - Ты здесь потому, что ты плоть от плоти Моей и твоя душа - частица Моей души, а ко всем Моим детям я питаю безграничные любовь и сострадание. - Бог выдерживает паузу, прежде чем признать: - Хотя иной раз никакого терпения не хватает. Тут мистер Слаттерман смотрит на Бога с таким видом, будто тот сморозил какую-то глупость, и отступает на пару шагов. - Давай-ка не вспоминать о любви и сострадании, когда мы говорим о делах. - Он многозначительно добавляет: - Особенно о любви. - Как низки твои помыслы! - В голосе Бога слышится отвращение. - Да ну? - бросает в ответ мистер Слаттерман. - Я, между прочим, не соблазнял девственницу, и у меня нет внебрачных детей. - Он переходит на шепот: - Как-нибудь ты должен рассказать мне, как ты это сделал. Видишь ли, в таверну каждую субботу приходит одна девушка, которая утверждает, что бережет себя для первой брачной ночи и... - Хватит! - кричит Бог, багровея лицом и гадая, как это разговор о душе мистера Слаттермана привел к обсуждению весьма деликатного происшествия, имевшего место много лет тому назад, когда Бог был помоложе и куда более порывистым. Мистер Слаттерман пожимает плечами и ухмыляется с таким видом, будто иной реакции и не ждал. - Раз не хочешь, не будем об этом. Но уж и ты не спрашивай меня, как смешивать коктейли. В конце концов профессиональные секреты могут быть у каждого. Бог приходит к выводу, что он уже стар для подобных дискуссий, но решает предпринять последнюю попытку: - Слушай меня, Бернард Слаттерман. Твоя душа в опасности, но Я даю тебе шанс спасти ее. - Послушать тебя, так Небеса - это какой-то ломбард, - заявляет мистер Слаттерман. - Небеса - абсолютное совершенство, - сурово отвечает Бог. - Я их создал. На лице мистера Слаттермана отражается сомнение. - Одно не обязательно следует из другого. Ты ведь создал и Феникс, штат Аризона, не говоря уже о Чикаго. - Нет в тебе веры, - бормочет Бог, чувствуя, что аргумент этот слабоват, а разговор все более выходит из-под Его контроля. - Не будешь возражать, если я закурю? - Слаттерман достает из кармана пачку "Кэмела". Бог рассеянно кивает, и Слаттерман закуривает. Тут же спохватывается, предлагает сигарету Богу. - Ни в коем разе! - отказывается Всевышний, и Слаттерман, пожав плечами, убирает пачку в карман. - Значит, - продолжает он, решив, что Бог - парень-то неплохой, только очень уж много работающий, - устроился ты неплохо, так? - О чем ты? - удивляется Бог. - О Небесах, - отвечает мистер Слаттерман. - Разве мы не о них говорим? Бог решает, что проще отвечать на вопросы мистера Слаттермана, чем пытаться удержать разговор в определенном русле. Кроме того, он не уверен, стоит ли душа мистера Слаттермана таких усилий. - Рай великолепен. - Места много? - Больше, чем может вообразить себе человек, - с законной гордостью отвечает Бог. - Да? И на скольких акрах ты выращиваешь зерновые? Бог явно сбит с толку. - Ни на одном. - У него возникает ощущение, что он отстает от времени. - То есть у тебя одни пастбища? - По лицу мистера Слаттермана видно, что тот удивлен столь неэффективным использованием угодий. - Небеса - это райские луга, - объясняет Бог. Мистер Слаттерман хмурится. - Да, да, все это прекрасно. Но вот соевые бобы в этом году подорожали на тридцать процентов. - Если мне понадобятся соевые бобы, Я их сотворю, - раздраженно отвечает Бог. Мистер Слаттерман, однако, гнет свое: - Да, но Вам все равно придется собрать и подработать их. Сколько Вы платите своим работникам? - Херувимы работают бесплатно, - отвечает Бог, задаваясь вопросом, сколько же все это будет продолжаться. - Бесплатно? - повторяет мистер Слаттерман, и Бог видит, что его слова произвели должное впечатление. - А как смотрят на это власти? Бог тяжело вздыхает. - Власти - это Я. Мистер Слаттерман кивает. - Ну, конечно. Я забыл. - Он тушит окурок и закуривает следующую сигарету. - А как насчет дьявола? Бог недоуменно смотрит на него. - А что насчет дьявола? - Ну, Сатана, как известно, правит в аду, не так ли? А ад сотворил ты. Мне представляется, что это довольно-таки ценная недвижимость. - Он выдерживает паузу, чтобы Бог мог поспеть за ходом его мыслей. - Сколько он тебе платит за аренду? Неожиданно Бог улыбается. - Клянусь Собой! - восклицает он. - Никогда не думал об этом! - Тут он мрачнеет. - Но к чему мне деньги? - Ни к чему, - соглашается мистер Слаттерман. - Так что придется прибегнуть к бартеру. Он использует то, что принадлежит нам, следовательно, мы должны получить то, чем пользуется он. - Мы? - Кустистые брови Бога изумленно изгибаются. - Совершенно верно, - кивает мистер Слаттерман. - Ты и я в этом деле в доле. Так что, нужное нам, есть у Люцифера? - Ничего, - отвечает Бог, чувствуя, что события разворачиваются слишком уж быстро. - А вот и нет, - торжествует мистер Слаттерман. - У него есть рабочая сила, люди. Души, если Вам угодно. Бог глубоко вдыхает, медленно выпускает воздух из груди. - Не нужна мне никакая сила. Я - Творец. Мистер Слаттерман улыбается. - Именно об этом я и толкую. Очень уж ты распыляешься. Ты должен взять на себя общее руководство, а текучку переложить на кого-то еще. Как только я попал сюда, уж не знаю, куда, я сказал себе: "Берни, может, тебе не след упоминать об этом, поскольку ты здесь ненадолго и вообще не пойми кто, но очень уж измученным выглядит Бог. Видать, он слишком много работает". Эти самые слова я себе и сказал. Бог признает, что у него действительно сложилось ощущение, будто он взвалил на себя слишком большую ношу. Мистер Слаттерман сочувственно кивает. - Естественно, взвалил, да и причины более чем понятны. Я хочу сказать, быть Богом куда тяжелее, чем простым барменом, и, готов спорить, привилегий у тебя негусто. - Он оглядывается в поисках стула, который тут же возникает как по мановению волшебной палочки, садится. Рядом из воздуха появляется второй стул, на который усаживается Бог. - Я, разумеется, рад помочь советом, - продолжает Слаттерман, наклонившись вперед, - но на самом деле тут нужен опытный адвокат, специализирующийся на трудовом законодательстве. - Не иначе, как у тебя есть кто-то на примете, - сухо бросает Бог. - По правде говоря, едва ли кто справится с этим делом лучше брата моей жены, Джейка. - Душу Джейкоба Вайзермана уже не спасти. Она обречена на вечные муки, - сурово отвечает Бог. - Меня-то он не надул, не так ли? - внезапно спрашивает мистер Слаттерман. - Возможно, это единственный грех, который не числится за ним. На лице мистера Слаттермана отражается облегчение. - Тогда никаких проблем нет. Всевышний качает головой: - Я же тебе сказал: его душа обречена на вечные муки. - Послушай, - гнет свое Слаттерман, - люди, чьи души должны попасть на небо, могут продать их Сатане, так? Так почему же Джейк, душе которого прямой путь в ад, не может продать свою душу тебе в обмен на свои услуги? Бог вроде бы обдумывает эту идею, безусловно, для него новую, а мистер Слаттерман откидывается на спинку стула. - Разумеется, что-то должно перепасть и мне, раз уж я свел вас вместе. - Или твоей бессмертной душе? - предлагает Бог. Мистер Слаттерман улыбается: - Душе, разумеется, тоже, но я имею в виду ту игру, к которой ты меня вернешь, когда мы покончим с делами. Бог недовольно качает головой: - Участие в азартной игре - грех. Мистер Слаттерман пожимает плечами. - Так-то оно так, но, учитывая просроченные счета, что лежат на моем столе, и людей, которые останутся голодными, если я им не заплачу, играть и проигрывать куда больший грех, чем играть и выигрывать. - Он бросает на Бога короткий взгляд. - Разумеется, если тебя мучает совесть, можем забыть об этом. Бог смотрит на него долгим, тяжелым взглядом. - Все-таки мне трудно поверить, что ты одно из Моих творений, - наконец изрекает Он. Мистер Слаттерман хмурится. - Ты же не собираешься вновь потчевать меня всей этой метафизикой, не так ли? Бог вздыхает. - Полагаю, что нет, - признает Он. - Чудесно, - улыбается мистер Слаттерман. - Так я выкину шесть? Бог какое-то мгновение разглядывает свои длинные, совершенные пальцы и решает, что Ему пора подумать и об отпуске. А в этом случае Ему необходимо подобрать замену. В конце концов этому человеку не занимать уверенности в себе, он знает, чего хочет, и, естественно, он сможет работать в тесном контакте с Джейкобом Вайзерманом, пока тот будет вести деликатные переговоры, необходимость в которых давно назрела. - Три и три тебя устроят? - спрашивает Всевышний. - Или ты предпочтешь два и четыре?

Майк Резник Зимнее солнцестояние
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com Оригинал: Mike Rasnick, "Winter Solstice", 1991
Майк Резник Зимнее солнцестояние
Нелегко жить в обратном времени, даже если ты - Мерлин Великий. Иной подумал бы, что это не так, что все чудеса будущего сохранятся в твоей памяти... однако воспоминания тускнеют и исчезают гораздо быстрее, чем можно было надеяться. Я знаю, что Галахад победит в завтрашнем поединке, но имя его сына уже выветрилось, исчезло из моей памяти. Да и будет ли у него сын? Проживет ли сей рыцарь достаточно долго, чтобы передать свою благородную кровь потомству? Сдается мне, проживет - вроде бы я качал на колене его внука, - но и в этом я не уверен. Воспоминания ускользают от меня.
Когда-то я знал все тайны Вселенной. Одним лишь усилием мысли я мог остановить Время, повернуть его течение, обмотать его шнурком вокруг пальца. Одной лишь силой воли я мог бродить среди звезд и галактик. Я мог сотворить живое из ничего и обратить в прах целые миры живого.
Время шло - хотя и не так, как идет оно для вас - и больше эти чудеса не были мне подвластны. Однако я все еще мог выделить молекулу ДНК и прооперировать ее, вывести уравнения, которые позволяли путешествовать в космосе, вычислить орбиту электрона.
Опять-таки текло время, и эти дары покинули меня, но все же я умел выделять пенициллин из плесени, понимал общую и специальную теории относительности и летал между континентами.
Но и это ушло безвозвратно, осталось сновидением, которое я вспоминаю лишь изредка, если вообще могу вспомнить. Была когда-то - нет, будет, вам еще предстоит повстречаться с ней - болезнь стариков, когда постепенно, частица за частицей, исчезают разум и память, все, что ты передумал и перечувствовал - пока не остается лишь зернышки первичного "я", беззвучно вопиющего о тепле и благодати. Ты видишь, как исчезают частицы тебя, ты пытаешься спасти их из небытия, но неизменно терпишь поражение, и все это время ты осознаешь, что с тобой происходит, пока не исчезает и это осознание... Я оплачу вас в грядущем тысячелетии, но сейчас ваши мертвые лица исчезают из моей памяти, ваше отчаяние покидает мой разум, и очень скоро я даже не вспомню о вас. Ветер уносит все, ускользая от моих безумных попыток поймать, удержать, вернуть...
Я пишу все это затем, чтобы когда-нибудь кто-то - быть может, даже и ты - прочтет эти записи и поймет, что был я человеком добрым и нравственным, что старался, как мог, исполнять свое предназначение, и даже самый пристрастный Бог не потребовал бы от меня большего, что даже когда имена и события исчезали из моей памяти, я не уклонялся от своего долга - я служил сородичам своим как мог и умел.
Они приходят ко мне, мои сородичи, и говорят: мне больно, Мерлин. Сотвори заклинание, говорят они, и прогони боль. Мой ребенок горит в лихорадке, говорят они, а у меня пропало молоко. Сделай что-нибудь, Мерлин, говорят они, ты же величайший маг в королевстве, во всем мире, и нет равного тебе среди живущих. Уж верно, ты можешь сделать хоть что-нибудь!
Даже Артур ищет моей помощи. Война идет плохо, признается он. Язычники воюют с христианами, среди рыцарей раздоры, он не верит своей королеве. Он напоминает, что именно я когда-то открыл ему тайну Эскалибура (но это было много лет назад, и я, конечно же, ничего пока о том не знаю). Я задумчиво гляжу на него и, хотя мне уже ведом Артур, согбенный годами и измученный причудами Рока, Артур, потерявший свою Джиневру, и Круглый Стол, и мечтанья о Камелоте, - я не могу отыскать в себе ни приязни, ни сострадания к юноше, который сейчас говорит со мной. Я не знаю его, как не буду знать вчера и неделю назад.
Вскоре после полудня ко мне приходит старуха. Ее израненная рука налилась нездоровой бледностью и источает такую вонь, что у меня слезятся глаза, жужжащие мухи густо вьются над раной.
Мерлин, плачет она, я не могу больше сносить эту боль. Это похоже на роды, но только длится долго, чересчур долго. Мерлин, ты моя единственная надежда. Сотвори свое чародейское заклинание, требуй от меня, чего ни пожелаешь, только уйми эту боль!
Я смотрю на ее руку, которую разорвал клыками барсук, и меня тянет отвернуться, тошнота подкатывает к горлу. Все же я принуждаю себя осмотреть рану. Я смутно чувствую, что мне пригодилось бы нечто - не знаю даже, что именно - дабы прикрыть лицо, а если не лицо, то хотя бы рот и нос, - но не могу вспомнить, как это называется.

Рука распухла почти вдвое, и хотя сама рана посредине предплечья, старуха кричит от боли, когда я осторожно шевелю ее пальцами. Надо бы дать ей что-нибудь, чтобы утишить боль. Смутные видения мелькают перед моим мысленным взором - нечто длинное, тонкое, как игла, вспыхивает и исчезает. Я могу что-то сделать для нее, думаю я, могу что-то дать ей, совершить чудо, которое совершал и раньше, когда мир был старше, а я моложе... но что это - я уже не помню.
Однако снять боль - этого еще мало; вовнутрь проникла зараза, это-то я еще помню. Я исследую рану, и вонь становится нестерпимей, старуха кричит. "Ганг"... внезапно приходит мне в голову. Слово, обозначающее состояние этой раны, начинается с "ганг", но что дальше - не помню... а если бы даже и вспомнил, я больше не могу лечить эту болезнь.
Но ведь надо же как-то прекратить мучения этой женщины. Она верит в мою мощь, она страдает, и сердце мое рвется к ней. Я бормочу заклятие, то шепчу, то монотонно напеваю. Старуха думает, что я призываю своих бестелесных слуг из Нижнего Мира, что я призываю свои магические силы, дабы помочь ей; а поскольку ей нужно верить во что-то, хоть во что-нибудь - я не могу сказать ей, что же я шепчу на самом деле. Господи, молюсь я, позволь мне вспомнить, хоть один-единственный раз. Когда-то много лет тому вперед, за миллионы лет в будущем я бы мог излечить эту женщину, верни же мне это знание хоть на час, хоть на минуту. Я не просил у Тебя участи жить обратно ходу Времени, это мое проклятие, и я готов нести его... но не дай из-за моего проклятия умереть этой старой женщине! Дай мне исцелить ее, а затем можешь сызнова обкрадывать мой разум и отбирать память.
Однако Господь не отвечает, а женщина все кричит и плачет, и наконец я осторожно залепляю рану грязью, чтобы мухи не кружились над ней. Должно быть какое-то лекарство - оно содержится во флаконах (Флаконы? То ли это слово?), но я не знаю, как изготовить его, не помню его цвета, запаха, состава, и я даю старухе корень, и шепчу над ним волшебные слова, и велю ей спать, положив этот корень меж грудей, и верить в его целительную силу - тогда боль скоро прекратится.
Она верит мне - не знаю, почему, но я вижу веру в ее глазах - и целует мне руки, и прижимает корень к груди, и наконец уходит, и, о диво, ей действительно как будто бы полегчало, хотя вонь из раны долго еще держится в комнате и после ее ухода.
Теперь очередь Ланселота. На будущей неделе или в будущем месяце он убьет Черного Рыцаря, но прежде я должен благословить его меч. Он толкует о том, что мы говорили друг другу вчера - я не помню этого разговора, зато помню, о чем мы будем говорить завтра.
Я пристально гляжу в его темно-карие глаза, ибо мне одному ведома его тайна, и я не знаю, сказать ли о ней Артуру. Я знаю, когда-нибудь они начнут войну именно по этой причине, но буду ли я тем, кто откроет тайну, или Джиневра сама покается в своей неверности - не помню, как не помню и того, чем закончится битва. Я пытаюсь сосредоточиться и узреть будущее - но вижу лишь город из стекла и стали, и в нем нет ни Артура, ни Ланселота, а затем видение исчезает, и я все еще не знаю, идти мне к Артуру со своим тайным знанием или же хранить молчание.
Я понимаю, что все это уже случилось, и что бы я ни сказал или сделал, и Круглый Стол, и рыцари, и сам Артур превратились в прах... но они живут по ходу Времени, и для них важно то, что на моих глазах распалось и ушло в небытие.
Ланселот говорит, и я изумляюсь силе его веры, чистоте его добродетели, пронизанной вечным сомнением. Он не боится погибнуть от руки Черного Рыцаря, но боится предстать перед Господом, если причина его смерти будет в нем самом. Я смотрю на него - человека, который изо дня в день чувствует, как крепнут узы нашей дружбы, в то время как я с каждым днем знаю его все меньше и меньше - и наконец кладу руку ему на плечо и говорю, что он победит, что мне было видение Черного Рыцаря, лежащего мертвым на поле боя, и над ним он, Ланселот, в победном торжестве подъемлет свой окровавленный меч. - Ты уверен, Мерлин? - с сомнением спрашивает он. Я говорю, что уверен. Я мог бы сказать и больше - что я вижу будущее, что теряю его с той же быстротой, с какой познаю прошлое, - но у него свои трудности, да и у меня, как я понимаю, тоже, ибо чем меньше я знаю, тем старательней должен прокладывать путь для Мерлина-юнца, который вовсе ничего не будет помнить. Это о нем я должен думать прежде всего - я говорю о нем в третьем лице, поскольку совершенно ничего о нем не знаю, да и он вряд ли помнит меня; тем более он не вспомнит ни Артура, ни Ланселота, ни мрачного злодея Мордреда - ибо с каждым моим прошедшим днем, с каждым развернувшимся витком Времени он все меньше будет способен совладать со своими трудностями, даже определять их, не говоря уж о том, чтобы разрешать. Я должен оставить ему оружие, чтобы он мог защищать себя, оружие, с которым он справится, как бы мало он ни помнил меня, и этим оружием я избрал - суеверие. Когда-то я творил чудеса, записанные в книгах и обоснованные законами природы, теперь же, когда тайны тех чудес одна за другой исчезают в небытии, я должен заменить их чудесами, которые ослепляют зрение и поражают страхом сердца, ибо лишь обезопасив прошлое, смогу я обеспечить будущее - а его, будущее, я уже прожил. Надеюсь, я был добрым человеком, мне бы хотелось так думать, но так ли это на самом деле - не знаю. Я исследую мой разум, ищу слабости, как в телах моих пациентов ищу источники болезни - но я есть лишь сумма моего опыта и памяти, а то и другое бесследно исчезло, и остается лишь надеяться, что я не посрамил ни себя, ни Господа своего.

Ланселот уходит, а я поднимаюсь и иду бродить по замку, и странные видения наполняют мой разум, мимолетные картины, которые кажутся даже осмысленными, покуда я не пытаюсь на них сосредоточиться - и тогда они становятся непостижимы. Я вижу, как бьются громадные армии, каждая из которых числом превосходит все население Артурова королевства, и я знаю, что в самом деле видел эти битвы, стоял на поле боя, быть может, даже сражался на той или иной стороне... но цвета их мне незнакомы, а оружие, которым они бьются, даже мне кажется настоящим колдовством.
Я помню огромные межзвездные корабли, которые без парусов и мачт бороздят небесные моря, и на миг мне кажется, что это сон, но почти тут же я вижу себя стоящим у оконца - я гляжу на звезды, мимо которых мы пролетаем, вижу каменистые лики и многоцветье далеких миров, а затем - миг спустя - я снова в замке, и боль безмерной потери терзает и мучит меня, точно я знаю, что даже этот сон никогда уже больше не придет ко мне.
Я решаю сосредоточиться, заставить себя вспомнить - но видения больше не появляются, и я чувствую себя старым дурнем. И зачем только я это делаю? Не знаю. Это не мог быть ни сон, ни воспоминание, ведь всем хорошо известно, что звезды суть огни, которыми Господь освещает ночное небо, они прибиты к черному бархатному плащу... и в тот миг, когда я понимаю это, я больше уже не в силах вспомнить, как выглядели межзвездные корабли, и знаю, что очень скоро забуду даже, что когда-то они мне снились.
Я продолжаю бродить по замку и, дабы обрести уверенность, касаюсь знакомых предметов: вот эта колонна была здесь вчера, будет завтра и пребудет вовеки, ибо она вечна. Мне приятно постоянство вещей, предметов не таких эфемерных, как моя память, ведь их нельзя стереть с лица земли с той же легкостью, как из моего разума стирается прошлое. Я останавливаюсь около часовни и читаю надпись на настенной плите - по-французски она гласит, что "Часовню сию... Артур, король Бриттов". Третье слово мне незнакомо, и это беспокоит меня, ибо до сих пор я всегда мог прочесть надпись на плите, а затем я вспоминаю, что завтра утром спрошу у сэра Эктора, означает ли это слово "построил" или "возвел", а он ответит "открыл", и я запомню значение этого слова до конца моих дней.
Но сейчас меня охватывает панический страх, ибо вот я уже забываю не только образы и воспоминания, но и слова, и остается лишь гадать, не придет ли день, когда люди заговорят со мною, а я не пойму ни слова из их речи и буду лишь глядеть на них в немом смятении, глядеть большими, ласковыми и бессмысленными глазами теленка. Я понимаю, что пока потерял всего лишь одно французское слово, но и это тревожит меня, ибо в будущем я бегло говорю по-французски, и по-немецки, и по-итальянски, и... я знаю, есть еще язык, на котором я могу читать, говорить и писать, но вдруг это знание исчезает, и тогда я понимаю, что еще одно знание, еще одно воспоминание, еще одна часть меня канула в бездну, откуда нет возврата.
Я отворачиваюсь от плиты и иду назад в свои покои, стараясь не глядеть по сторонам - из страха увидеть здание или предмет, которого нет в моей памяти, что-то постоянное, но неведомое мне... а в покоях меня ждет судомойка. Она молода и весьма хороша собой, и завтра я узнаю ее имя, буду перекатывать его на языке и дивиться тому, как оно мелодично даже когда слетает с моих дряблых губ; но сейчас я смотрю на нее и осознаю, что не могу вспомнить, кто она такая. Я надеюсь, что не разделял с ней ложа - мне кажется, что чем моложе я буду становиться, тем больше буду склонен к сумасбродствам, - но надеюсь лишь потому, что не хочу задеть ее чувства; немыслимо было бы объяснить ей, что я никак не могу ее помнить, что восторги прошлой ночи, прошлого года мне еще неведомы.
Однако она явилась сюда не возлюбленной, но просительницей - у нее сын, который прячется в тени у моего порога, женщина зовет его, и он, хромая, подходит ко мне. Я смотрю на мальчика и вижу, что он колченог - лодыжка искривлена, ступня вывернута вовнутрь - и явно стыдится своего уродства.
- Можешь ты помочь ему? - спрашивает судомойка. - Можешь ты сделать так, чтобы он бегал сломя голову, как другие мальчики? Я отдам тебе все, что у меня есть, все, чего ты ни пожелаешь, только сделай его таким, как все.
Я смотрю на мальчика, на его мать и снова перевожу взгляд на мальчика. Он так юн, он почти не знает жизни, и мне так хочется помочь ему, но я уже не знаю - как. Когда-то знал... Когда-нибудь настанет время и дети не будут идти по жизни, хромая, страдая от боли и унижения; я знаю, так оно и будет, я знаю, что когда-нибудь сумею излечивать и худшие болезни, чем колченогость; во всяком случае, я думаю, что знаю это, а наверняка знаю лишь одно - этот мальчик родился калекой, калекой он проживет жизнь и калекой умрет, и я ничего не могу с этим поделать.

- Ты плачешь, Мерлин, - говорит судомойка. - Неужели вид моего сына так оскорбил тебя? - Нет, - говорю я, - не оскорбил. - Так почему же ты плачешь? - спрашивает она. - Плачу потому, что ничего другого мне не остается, - отвечаю я. - Плачу о жизни, которой не узнает твой сын, и о жизни, которую я забыл. - Не понимаю, - говорит она. - Я тоже, - отвечаю я. - Значит ли это, что ты не поможешь моему сыну? - спрашивает она.
Я не знаю, что это значит. Я вижу, как ее лицо становится старше, худее и горестней, а потому знаю, что она еще не раз придет ко мне, но ее сына я вовсе не могу увидеть и не знаю, помогу ли ему, а если помогу, то как именно? Я закрываю глаза, вновь пытаясь сосредоточиться и увидеть будущее. Можно ли излечить колченогих? Будут ли люди хромать и на Луне? Будут ли старики плакать оттого, что не в силах помочь? Я пытаюсь вспомнить - но воспоминания, как всегда, ускользают.
- Мне надо все обдумать, - говорю я наконец. - Приходи завтра, может быть, я сумею тебе помочь. - Колдовством? - жадно спрашивает она. - Да, - говорю я, - колдовством.
Она подзывает мальчика, и они уходят вдвоем, и я понимаю, что ночью она вернется одна, во всяком случае, я почти уверен, что завтра узнаю ее имя. Мэриан, либо Миранда, или еще какое-то имя, начинающееся на "М", а может быть, Элизабет. Но я знаю, я почти уверен, что женщина вернется, ибо сейчас лицо ее кажется мне более реальным, чем когда я только увидел ее. Или я не видел ее прежде? Все труднее и труднее отделять события от воспоминаний, воспоминания от сновидений.
Я сосредотачиваюсь на ее лице, лице Мэриан либо Миранды, но видится мне совсем иное лицо, прекрасное лицо со светло-голубыми глазами, с высокими скулами и сильным ртом; лицо, обрамлённое длинными каштаново-рыжими волосами. Это лицо некогда много значило для меня, и когда я вижу его, то ощущаю нежность, тревогу, боль потери, но почему - не знаю. Я инстинктивно чувствую, что это лицо значило... будет значить для меня больше, гораздо больше, чем другие, что оно принесет мне горе и счастье, подобных которым я не ведал ранее. Есть еще имя - не Мэриан или Миранда, как-то иначе; я пытаюсь вспомнить его, но бесполезно - чем ожесточеннее мои попытки, тем легче оно ускользает от меня.
Любил ли я ту, которой принадлежит это лицо? Принесем ли мы друг другу радость и счастье? Произведем ли на свет здоровых крепких ребятишек, чтобы утешали нас в старости? Не знаю, ведь моя старость прошла, а ее еще не наступила, и я забыл то, чего она еще не знает.
Я пытаюсь яснее представить ее лицо. Как мы встретимся? Что привлечет меня к тебе? Есть, верно, сотни мелких привычек, недостатков и достоинств, из-за которых я полюблю тебя. Какую жизнь ты проживешь, какой смертью умрешь? Буду ли я при тебе, чтобы облегчить последние минуты, и кто облегчит мое существование, когда тебя не станет? К лучшему ли, что я не могу больше вспомнить ответа на эти вопросы?
Мне кажется, что если я сумею как следует сосредоточиться, то непременно вспомню все. Ничье лицо никогда не было так важно для меня, даже лицо Артура, и я отсекаю все прочие мысли, закрываю глаза и сотворяю ее лицо (ну да, сотворяю - в конце концов, Мерлин я или нет?) - но сейчас я уже не уверен, что это именно ее лицо. Такой ли формы был ее рот? Так ли светлы глаза, такого ли каштанового оттенка волосы? Сомнения овладевают мной, и я воображаю, что глаза ее темнее, волосы светлей и короче, нос тоньше; и тогда я понимаю, что никогда в жизни не видел этого лица, что мои же сомнения обманули меня, что память еще не окончательно мне изменила, и я снова пытаюсь воссоздать ее портрет на холсте моего разума, но ничего не выходит - пропорции неверны, цвета расплывчаты, - но все равно я цепляюсь за это сходство, ибо если я потеряю ее сейчас, то потеряю навеки. Я обращаю все внимание на глаза, делаю их больше, синее, светлее, и наконец остаюсь ими доволен, но теперь они на лице, которое совершенно мне незнакомо, а истинное ее лицо ускользает от меня с тон же легкостью, что и ее имя, и ее жизнь.
Я прихожу в себя и понимаю, что сижу в собственном кресле. Я вздыхаю. Не знаю, сколько я просидел вот так, пытаясь вспомнить лицо... лицо женщины, но теперь я и в этом не уверен... и тут я слышу деликатное покашливание, поднимаю голову и вижу, что рядом стоит Артур.
- Нам нужно поговорить, мой старый друг и учитель, - говорит он, придвигая другое кресло и усаживаясь. - Нужно? - переспрашиваю я. Он твердо кивает. - Круглый Стол распадается, - говорит он серьезно. - В королевстве неладно. - Так защити свои права и восстанови прежний порядок, - говорю я, все еще не зная, что он имеет в виду. - Это не так-то легко, - говорит он. - Это всегда нелегко, - отвечаю я. - Мне нужен Ланселот, - говорит Артур. - Он лучший из лучших, и после тебя он самый близкий мой друг и советник. Он думает, я не знаю, что он творит, но я знаю, хотя делаю вид, что не знаю. - Что ты предлагаешь сделать? - спрашиваю я. Артур оборачивается ко мне, в глазах его мука. - Не знаю, - говорит он. - Я люблю их обоих, я не желаю причинять им боли, но самое главное - не я, не Ланселот, не королева, а Круглый Стол. Я создал его, чтобы он существовал вечно, и он должен уцелеть. - Нет ничего вечного, - говорю я. - Есть, - убежденно отвечает он. - Идеалы. Есть Добро и есть Зло, и тех, кто верит в Добро, должно поднять и счесть. - Разве ты не сделал этого? - спрашиваю я. - Да, - говорит Артур, - но до сих сделать выбор было легко. Теперь я не знаю, какой путь мне избрать. Если я перестану притворяться незнающим, я должен буду убить Ланселота и сжечь королеву на костре, а это наверняка разрушит Круглый Стол. Он умолкает и глядит на меня. - Скажи мне правду, Мерлин, - говорит он. - Будет ли Ланселот лучшим королем, нежели я? Я должен это знать, ибо если это спасет Круглый Стол, я готов отступить, и он обретет все - трон, королеву, Камелот. Но я должен знать наверное! - Кто знает, что сулит будущее? - отзываюсь я. - Ты знаешь, - говорит он. - Во всяком случае, так ты говорил мне, когда я был еще мальчишкой. - В самом деле? - с любопытством спрашиваю я. - Должно быть, я ошибался. Будущее так же непознаваемо, как прошлое. - Но ведь все знают прошлое, - говорит он. - Люди боятся именно будущего. - Люди боятся неведомого, в чем бы оно ни крылось, - говорю я. - По-моему, - говорит Артур, - только трусы боятся неведомого. Когда я был молод и создавал Круглый Стол, я не ждал, когда настанет будущее. Я просыпался за час до рассвета и лежал в постели, трепеща от волнения, мечтая увидеть, какие новые победы принесет мне новый день. Вдруг он вздыхает и словно начинает стареть у меня на глазах. Но я уже не тот, продолжает он после глубокомысленного молчания, и теперь я боюсь будущего. Я боюсь за Джиневру, за Ланселота, за Круглый Стол. - Ты не этого боишься, - говорю я. - О чем ты? - спрашивает он. - Ты боишься того, чего боятся все люди, - говорю я. - Не понимаю, - говорит Артур. - Верно, - отвечаю я. - А теперь ты боишься даже признаться в собственном страхе. Он делает глубокий вдох и прямо, не мигая, смотрит мне в глаза, ибо он воистину храбр и честен. - Ладно, - говорит он наконец. - Я боюсь за себя. - Это же естественно, - говорю я. Он качает головой. - Мерлин, - говорит он, - это чувство неестественно. - Вот как, - говорю я. - Я потерпел неудачу, Мерлин, - продолжает он. - Все распадается вокруг меня - и Круглый Стол, и причины, по которым я его создал. Я прожил лучшую жизнь, какую только мог прожить, но, видно, вышло это недостаточно хорошо. Теперь мне осталось только умереть, - он неловко умолкает, - и я боюсь, что умру не лучше, чем жил. Сердце мое рвется к нему, юноше, которого я не знаю, но когда-нибудь узнаю, и я ободряюще кладу руку ему на плечо. - Я король, - продолжает он, - а если король ничего иного не делает, он должен умереть достойно и благородно. - Государь, - говорю я, - ты умрешь достойно. - Правда? - неуверенно переспрашивает он. - Погибну ли я в бою, сражаясь за свою веру, когда другие покинут меня - или я умру дряхлым, болтливым, выжившим из ума стариком, который не осознает, что творится вокруг? Я решаю еще раз заглянуть в будущее, чтобы успокоить его. Я закрываю глаза и смотрю перед собой, но вижу не безумного лопочущего старца, а бездумного лепечущего младенца, и этот младенец - я сам.

Артур пытается заглянуть в будущее, которого он боится, а я, живущий в обратном направлении, гляжу в будущее, которого боюсь я... и я понимаю, что различья между нами нет, что именно в таком унизительном состоянии человек вступает в мир и покидает его, и лучше бы ему научиться сполна использовать время между приходом и уходом, ибо ничего иного не дано.
Я повторяю Артуру, что он умрет смертью, о которой мечтает, и наконец он уходит, а я остаюсь наедине со своими мыслями. Надеюсь, что смогу встретить свою кончину с той же отвагой, с которой Артур готов встретить свою... но сомневаюсь, что мне это удастся, ибо Артур может лишь догадываться, в каком обличье придет к нему смерть, а я вижу свой конец с ужасающей ясностью. Я пытаюсь вспомнить, как же умрет Артур, но и это воспоминание исчезло, растворилось во мгле Времени, и я понимаю, что осталось совсем немного частиц меня, которым суждено распасться - и я превращусь в того самого младенца, знающего только голод и страх. Не конец мучает меня, но осознание конца, ужасное понимание того, что это происходит со мной - а я лишь бессильно наблюдаю за распадом того, что некогда сделало меня Мерлином.
Юноша проходит мимо двери и машет мне рукой. Я не помню, чтобы видел его раньше.
Сэр Пеллинор останавливается, чтобы поблагодарить меня. За что? Не помню.
Почти стемнело. Я жду кого-то. Я полагаю, что это женщина; я почти вижу ее лицо. Верно, надо приготовить спальню до ее появления... и вдруг я понимаю, что забыл, где находится спальня. Надо поскорее записать все, пока еще я не лишился дара письменности..
Все исчезает, ускользает, уносится с ветром.
Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне.
Мне страшно.
Майк Резник Как я написал Новый Завет
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com Оригинал: Mike Resnick, "How I Wrote the New Testament, Ushered in the Renaissance, and Birdied the 17th Hole at Pebble Beach", 1990
Майк Резник Как я написал Новый Завет, поспособствовал Эпохе Возрождения и блестяще загнал мяч в семнадцатую лунку на Пеббл-Бич
После того, как римляне распяли столько лжепророков, откуда я мог знать, что он окажется настоящим Мессией? Я хочу сказать, не каждый день Мессия позволяет приколотить себя к кресту. Мы все думали, что он придет с мечом, выбросит всех римлян и сотрет Иерусалим с лица земли. А если уж на это его не хватит, я полагал, что он по меньшей мере поймает пару знатных римлян и выпорет их при всем честном народе. Не то чтобы я неверующий (как такое возможно, в двадцатом-то веке?). Но, когда говоришь о помазаннике Божьем, представляешь себе крепкого парня, с решительными манерами, который может постоять за себя, вроде Сильвестра Сталлоне или Арнольда Шварценеггера. Вы меня понимаете? Поэтому, увидев, как они ведут этого худого, волосатого оборванца на Голгофу, я решил поразвлечься вместе со всеми. Да, я выпил чуть больше вина, чем следовало, да, так и сыпал шутками, но над ними же смеялись, да, подержал чашу с маслом для одного из стражников (хотя, честно говоря, этого я не помню), но разве это причина для того, чтобы выделить меня среди остальных? Мы же стояли там все, завсегдатаи паба, а он смотрит с креста на меня и говорит: "Один из вас будет пребывать здесь, пока я не вернусь". - Зачем ты говоришь это мне? - отвечаю я, подмигивая моим корешам. - Где я обычно пребываю, так это в "Доме юных девственниц" на соседней улице. Все смеются, даже римляне, а он так укоризненно смотрит на меня, а несколькими минутами спустя просит Бога простить нас, словно именно мы нарушили законы храма. А потом умирает, и вроде бы представление заканчивается. Да только я с того дня не старею, а когда Ханна, моя жена, пырнула меня ножом (я забыл про ее день рождения, где-то шлялся с неделю, а явившись домой, еще и попросил денег), рана, к моему полному изумлению, зажила, едва она вытащила нож. Даже шрама не осталось. Да уж, тут приходится взглянуть на этого волосатика на кресте иначе. Дошло до меня, что он действительно был Мессией и теперь мне суждено бродить по земле (хотя и в полном здравии), пока он не вернется. А произойдет это, как я понимаю, нескоро, потому что пока римляне ведут речь о том, чтобы выбросить нас из Иерусалима, и дома дорожают как на дрожжах. Что ж, поначалу его обещание представлялось мне скорее благословением, а не проклятием, потому что я понимаю, что переживу эту кобру, на которой меня угораздило жениться, и, возможно, найду себе жену получше. Но потом все мои друзья начали стареть и умирать. Они бы все равно постарели и умерли, но в Иудее это происходит быстрее, чем везде. А Ханна добавила восемьдесят фунтов к фигуре, которая и раньше не отличалась стройностью. Здоровья же у нее не убывает, и у меня создается ощущение, что она проживет не меньше моего. Тут уж поневоле напрашивается вывод, что это-таки проклятие. И вот наступает день, когда Ханна празднует свое девяностолетие. Слава Богу, тогда не было тортов и свечей, а не то мы сожгли бы весь город. Тут я слышу, что Иерусалим захлестнула новая эпидемия: христианство. Одного этого слуха достаточно для того, чтобы у правоверного иудея закипела кровь, но когда я узнал, что есть христианство, то понял: дела мои совсем плохи. Проклинает меня, значит, какой-то малый, обещая, что я буду жить вечно или до его второго пришествия, в зависимости от того, что случится раньше (судя по тому, как все началось, он-таки вернется), и хотя ни одно его обещание не выполняется, за исключением проклятия, наложенного на бедного странствующего купца, который никому не причинил вреда, все вдруг начинают поклоняться ему. Я, естественно, понимаю, что мне пора сматываться из Иудеи, но, однако, дожидаюсь, пока наконец Ханна не отправится в мир иной, поперхнувшись незрелым инжиром, который кто-то случайно скормил ей, когда она лежала в кровати, жалуясь на расстроенную нервную систему. Я тотчас же присоединяюсь к каравану, идущему на север, оплачиваю проезд на корабле, плывущем в Афины, но судьба распорядилась так, что я прибыл туда на пять столетий позже Золотого века. Я испытываю безмерное разочарование, но провожу в тех краях пару десятилетий, греясь на солнышке и наслаждаясь ласками греческих красавиц. Потом, однако, смекаю, что пора бы мне и в Рим, посмотреть, что творится в столице Мира. А творится там христианство, чего я абсолютно не могу понять, ибо, насколько мне известно, ни один из тех, кого он проклял или благословил, не может этого подтвердить, а я для себя давно уже смекнул - не в моих интересах признаваться, что я высмеивал его на кресте, и держу рот на замке. Но, как бы то ни было, они постоянно устраивают шумные праздники, совсем как Супер-Боул , но без двухнедельной рекламной кампании в прессе, по ходу которых христиан бросают львам. Зрелища эти становятся все более популярными у народа, хотя они скорее тянут на костюмированный бал, чем на спортивное состязание, поскольку христиане никогда не выигрывают и местные букмекеры не могут принимать ставки. Я задерживаюсь в Риме почти на два столетия, потому что меня избаловали водопровод и вымощенные дороги, но потом вижу надписи на стенах и понимаю, что мне предстоит пережить Римскую империю. А потому, решаю я, неплохо найти более спокойное местечко до того, как нагрянут гунны и мне придется учить немецкий. Так я становлюсь бродягой и выясняю, что мне нравится путешествовать, хотя человечество еще не додумалось до пульмановских вагонов и гостиничных сетей, вроде "Холидей-Инн". Я осматриваю всевозможные чудеса древнего мира, хотя тогда не такого уж и древнего, даже добираюсь до Китая (я им помог изобрести порох, но убрался, прежде чем там додумались до фитиля), охочусь в Индии на тигров, даже подумываю, а не взобраться ли на Эверест (от этой мысли я в конце концов отказался: названия у нее тогда еще не было, а какой прок похваляться, что ты покорил безымянную вершину где-то в Непале?).

Закончив мою кругосветку, создав и пережив не одну семью, я возвращаюсь в Европу, чтобы увидеть, что весь континент погрузился в темные века. Нет, солнце светило столь же ярко, что и прежде, но едва начинаешь говорить с людьми, как становится ясно, что средний aй-кью понизился пунктов на сорок. Какую же скуку навевали эти разговоры! Все неграмотные, за исключением монахов, да еще выясняется, что они не изобрели ни системы кондиционирования, ни установок для быстрого замораживания продуктов. И после того, как все сказано о короле, погоде и типе удобрений, которые следует использовать на полях, разговор гаснет, как сгоревшая свеча.
И все-таки я понимаю, что вот он, мой шанс отомстить, даю священные обеты, присоединяюсь к монашескому ордену, живу отшельником целых двадцать лет (разве что по субботам устраиваю себе разгрузочную ночь в городе, поскольку физически и сексуально я еще о-го-го), получаю возможность перевести Библию и начинаю излагать на понятном людям языке, каким он был на самом деле. К примеру, тот случай со свиньями из страны Гадаринской, когда он велел бесам вселиться в свиней и погнал их с холма в море. Нынче кто-то и удивится: а о чем тут, собственно, говорить? - но надо бы помнить, что переводил я Библию для грязных фермеров, которые воспринимали ученость совсем иначе. Или вот эта смоковница. Только сумасшедший может проклясть дерево за то, что оно не дает плодов не в сезон, верно? Но по какой-то причине все, кто читает об этом, полагают, что сие - пример его могущества, а не глупости. Так что вскоре мне это надоедает, и я больше не прикасаюсь к священному писанию. А кроме того, я чувствую, что пора перебираться в другие края. Я начинаю замечать, что, стоит мне прижиться в каком-то месте, как у меня появляется зуд в пятках и приходится двигаться дальше. Я понимаю: это, разумеется, проклятие, но если путешествие из Греции в Рим во времена расцвета империи сопровождалось только положительными эмоциями, то в темные века прогулки по Европе удовольствия не доставляют, поскольку двухсложное слово оказывалось для большинства населения камнем преткновения, да и мыло еще не вошло в обиход. Короче, после посещения столиц Европы у меня возникает ощущение, будто я вновь вернулся в древнюю Иудею, и я решаю, что пора кончать с темными веками. Осенило меня аккурат в Италии, я делюсь своими мыслями с Микеланджело и Леонардо (мы как раз пили доброе вино и играли в карты) и они признают мою правоту, соглашаясь, что пришла пора Возрождения. Потом выяснилось, что сдвинуть телегу с места - дело непростое, так что у них обоих слегка помутилось в голове. Микеланджело проводит несколько лет, лежа на спине, весь заляпанный краской, а Леонардо начинает конструировать летательные аппараты. Однако труды их не пропадают даром, в Италии начинает возрождаться цивилизация, хотя элегантная Лукреция Борджа, которая неизменно танцует со мной на всех балах, щедро сдабривает этот процесс ядом. Но Майк и Лео не сдаются, жизнь становится все интереснее, да вот у меня опять чешутся пятки, так что следующее столетие я провожу в блужданиях по Африке, где открываю водопады Вечного жида. И даже ставлю столб с щитом, надпись на котором призвана увековечить сие открытие. Но, видать, кто-то пускает столб и щит на дрова, потому что какое-то время спустя я узнаю, что это чудное местечко переименовано в водопады Виктории. Так или иначе, но я брожу по свету, и жизнь становится все более занимательной, поскольку начинается промышленная революция. На меня же все больше давит чувство вины - не за то, что я давным-давно слишком вольно обошелся с Мессией, но потому, что за все это время не сделал ничего значительного, разве что позволил Леонардо нарисовать портрет моей подружки Лизы. Сами понимаете, восемнадцать веков бесцельного существования не могут не сказываться на психике. И вот я останавливаюсь в маленьком английском городке, называющемся Сент-Эндрус, где только что придумали новую игру , первым в мире прохожу все восемнадцать лунок и понимаю, что нашел-таки цель в жизни. А цель эта - использовать дарованное мне бессмертие для того, чтобы сыграть в гольф на всех полях мира. Пока оно только одно, но я знаю, что скоро счет пойдет на тысячи. В итоге я становлюсь инвестором, покупаю коттедж в Калифорнии и дом во Флориде и, пока весь мир ждет, когда же новая игра начнет победоносное шествие по странам и континентам, сооружаю песчаные и травяные ловушки. А уж от ловушек - прямая дорога к клюшкам, потому что обычная, какой играли в Сент-Эндрусе, годится далеко не на всё случаи жизни. Сначала мне хватает трех металлических клюшек, потом девяти, в планах у меня все двадцать шесть, но на девяти я останавливаюсь, дожидаясь, пока не изобретут каталку, потому что тащить на себе по пятимильному полю для гольфа двадцать шесть металлических клюшек, не говоря уже о деревянных и короткой, - неблагодарное занятие. К восьмидесятым годам двадцатого столетия я уже отыграл на всех шести континентах и теперь с нетерпением жду появления крытых полей в Антарктиде. Возможно, они появятся еще лет через двести, но чего у меня в достатке, так это времени. А пока я просто продолжаю множить свои достижения. Все-таки я ввел в Библию этот эпизод со свиньями и, возможно, благодаря моим уговорам Леонардо перестал бредить летающими аппаратами и вновь встал к мольберту. Этот список следует дополнить блестящим ударом на семнадцатой лунке в Пеббл-Бич. Ну кто еще может похвалиться такой точностью? Я же загнал мяч в лунку одним ударом, в дождь, с сорока пяти футов, от подножия холма. В общем, жизнь у меня не так уж и плоха. Я по-прежнему обречен бродить по миру до скончания вечности, но нигде не сказано, что я не могу бродить в собственном реактивном самолете, в обществе Фифи и Фатимы. А если я не играю в гольф, то могу проводить время в клубе "Август", благо у меня пожизненная членская карточка, что в моем случае приобретает особое значение. У меня как раз начинают зудеть пятки. Скорее всего отправлюсь вскорости на новое поле для гольфа, что разбили у озера Найваша в Кении, оттуда в Бомбей, потом клуб "Джейпур-Кантри", а затем... Я лишь надеюсь, что второго пришествия не будет до того, как я смогу пройти по два раза все лунки на поле мемориального комплекса Чжоу Энлая в Пекине. Говорят, там какая-то необыкновенная водяная лунка. Вы понимаете, если уж выбирать из проклятий, то это, наверное, наилучшее.

Финал национального футбольного чемпионата.
По начальным буквам IQ (Intellectual Quality) - коэффициент интеллектуального развития.
Тут автор несколько погрешил против истины. Гольфу свыше 550 лет, но в Сент-Эндрусе в 1860 году состоялся первый официальный турнир по гольфу (в июле 1995 года прошел 124-й).
Майк Резник Кириньяга
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com Оригинал: Mike Resnick, "Kirinyaga", 1988
Майк Резник Кириньяга
В начале всех начал Нгаи пребывал в одиночестве на вершине горы под названием Кириньяга. Когда настало время, он сотворил трех сыновей, ставших отцами масаев, камба и гикуйю; каждому из них он предложил копье, лук и палку-копалку. Масаи выбрали копье, и им было велено пасти стада в бескрайней саванне. Камба выбрали лук, и теперь охотятся в густых лесах. Но Гикуйю, первый из кикуйю, знал, что Нгаи любит землю и смену времен года, и потому выбрал копалку. В награду за это Нгаи не только научил его секретам земледелия, но и подарил ему Кириньягу с ее святой смоковницей и богатыми землями. Сыновья и дочери Гикуйю оставались на Кириньяге до тех пор, пока не пришли белые люди и не отняли у них землю, а когда белых людей изгнали, они не вернулись к Кириньяге, а остались в городах, решив носить одежду белых людей, ездить на их машинах и жить их жизнью. Даже я, мундумугу - то есть шаман, - родился в городе. Я никогда не видел льва, слона или носорога, потому что они вымерли задолго до моего рождения, не видел я и Кириньягу такой, какой ее завещал нам Нгаи, потому что ныне ее склоны покрывает бурлящий перенаселенный город с тремя миллионами жителей, год за годом все ближе подбирающийся к трону Нгаи на вершине. Даже кикуйю позабыли ее истинное имя, и теперь называют ее гора Кения. Ужасно быть изгнанным из рая, как то случилось с христианскими Адамом и Евой, но бесконечно хуже жить рядом с раем, будучи оскверненным. Я часто думаю о потомках Гикуйю, позабывших свое происхождение и традиции и ставших просто кенийцами, и гадаю, почему так мало их присоединилось к нам, когда мы создали на планете Утопия мир Кириньяги. Это правда, что жизнь здесь сурова, потому что Нгаи не обещал нам легкой жизни, но она приносит удовлетворение. Мы живем в гармонии со всем, что нас окружает, мы приносим жертвы, и тогда сочувственные слезы Нгаи проливаются на наши поля, не давая погибнуть растениям, а когда собран урожай, благодарим Нгаи и режем для него козла. Удовольствия наши просты: тыква с помбе, чтобы утолить жажду, очаг в бома, согревающий после заката, крик новорожденного сына или дочери, состязания бегунов и метателей копий, пение и танцы по вечерам. Люди из Обслуживания наблюдают за Кириньягой, но в наши дела не вмешиваются, лишь время от времени слегка корректируют орбиту, чтобы тропический климат оставался неизменным. Иногда они предлагают нам воспользоваться их медицинскими познаниями или отправить наших детей учиться в их школы, но всякий раз мы вежливо отказываемся, и они не настаивают. Они никогда не вмешивались в наши дела. Так было до тех пор, пока я не задушил младенца. Не прошло и часа, как меня отыскал верховный вождь Коиннаге. - Ты совершил глупость, Кориба, - мрачно заявил он. - У меня не было выбора. И ты это знаешь. - Разумеется, у тебя был выбор, - вскипел он. - Ты мог сохранить ребенку жизнь. - Он смолк, пытаясь обуздать свои эмоции и страх. - До сих пор никто из Обслуживания не ступал ногой на землю Кириньяги, но теперь они это сделают. - Пусть приходят, - пожал я плечами. - Мы не нарушили закон. - Мы убили ребенка. И они отменят нашу хартию. Я покачал головой. - Никто не отменит нашу хартию. - Не будь таким самоуверенным, Кориба, - предупредил он. - Когда ты закапываешь живьем козла, они лишь презрительно покачивают головами. Когда мы уводим старых и дряхлых из поселка чтобы их съели гиены, они смотрят на нас с отвращением. Но убийство новорожденного младенца - совсем другое. Этого они не простят. И придут сюда. - Если они придут, я объясню, почему убил его. - Они не поймут. У них не останется выбора, кроме как принять мой ответ. Здесь Кириньяга, и им не дозволено вмешиваться. - Они найдут способ, - уверенно пообещал он. - Поэтому нам следует извиниться и пообещать, что такое больше никогда не произойдет. - Мы не станем извиняться, - твердо заявил я. - И обещать тоже ничего не будем. - Тогда я, верховный вождь, сам принесу им извинения. Я пристально смотрел на него несколько секунд, потом пожал плечами. - Поступай так, как считаешь нужным. В его глазах появился страх. - Что ты со мной сделаешь? - спросил он. - Ничего. Разве ты не мой вождь? - Когда он расслабился, я добавил. - Но на твоем месте я стал бы избегать насекомых. - Насекомых? Почему? - Потому что любое насекомое, которое тебя укусит будь то паук, москит или муха, убьет тебя, - ответил я. - Кровь в твоем теле закипит, а кости расплавятся. - Я помолчал и серьезно добавил. - Нет, такой смерти я не пожелал бы и врагу. - Разве мы не друзья, Кориба? - спросил он, и его лицо цвета черного дерева стало пепельно-серым. - Я тоже так думал. Но мои друзья уважают традиции. И не извиняются за них перед белыми людьми. - Я не стану извиняться! - горячо пообещал он и плюнул себе на обе ладони, подтверждая искренность своих слов. Я развязал один из висящих на поясе мешочков и достал гладкий камешек, который подобрал неподалеку на берегу речки. - Повесь камешек себе на шею, - сказал я, протягивая его Коиннаге, - и он защитит тебя от укусов насекомых. - Спасибо, Кориба! - искренне поблагодарил он. Мы поговорили несколько минут о делах в деревне, потом он наконец ушел. Я послал за Вамбу, матерью младенца, и совершил над ней ритуал очищения, чтобы она смогла зачать снова. Я дал ей мазь - ослабить боль в разбухших от молока грудях. Потом уселся возле костра рядом со своей бома и принялся решать споры о курах и козлах, раздавать амулеты против демонов и обучать людей обычаям предков. До ужина никто так и не вспомнил о мертвом ребенке. Я поел в одиночестве в своей бома, потому что мундумугу всегда ест и живет отдельно от остальных. Потом укутал плечи накидкой, чтобы не мерзнуть от ночной прохлады, и зашагал по тропинке в ту сторону, где стояли бома жителей деревни. Скот, козлы и куры уже были заперты на ночь, а мои соплеменники, зажарившие на ужин корову, теперь пели, танцевали и пили помбе. Они расступились, когда я подошел к котлу и выпил немного помбе, потом, по просьбе Канджары, перерезал горло козлу, посмотрел на его внутренности и увидел, что самая молодая жена Канджары вскоре забеременеет. Эту новость тут же отпраздновали. Затем дети уговорили рассказать им сказку. - Но только не про Землю, - попросил один из мальчиков постарше. - Пусть сказка будет про Кириньягу. - Хорошо, - согласился я. Дети сели поближе. - Это будет история про льва и зайца. - Я помолчал, убеждаясь, что все слушают внимательно, особенно взрослые. - Однажды лев повадился нападать на деревню, и люди решили принести ему в жертву зайца. Заяц, конечно, мог и убежать, но он знал, что рано или поздно лев его все равно поймает, поэтому отыскал льва, подошел к нему и, когда лев уже разинул пасть, чтобы его проглотить, сказал: - Извини, великий лев. - За что? - с любопытством спросил лев. - Ведь я такой маленький, мною не насытишься. Поэтому я принес еще и мед. - Но я не вижу никакого меда. - Поэтому я и извинился. Мед украл другой лев. Он очень сильный и сказал, что не боится тебя. Лев сразу вскочил. - Где тот, другой лев? Заяц показал на глубокую яму. - Он там, но только он не отдаст тебе мед. - Это мы еще посмотрим! - взревел лев, громко зарычал и прыгнул в яму. Больше его никогда не видели, потому что заяц выбрал очень глубокую яму. Он вернулся в деревню и сказал, что лев никогда больше не станет беспокоить людей. Почти все дети засмеялись и от восторга захлопали в ладоши, но тут же парнишка возразил: - Эта сказка не про Кириньягу. У нас нет львов. - Нет, это сказка про Кириньягу, - ответил я. - Важно не то, что в ней говорится о зайце и льве, а то, что она показывает, как слабый, но умный может победить сильного и глупого. - Но при чем здесь Кириньяга? - спросил парнишка. - А ты представь, что люди из Обслуживания, у которых корабли и оружие, это львы, а народ кикуйю - зайцы. Что делать зайцу, если лев потребует жертву? - Теперь я понял! - неожиданно улыбнулся мальчик. - Мы сбросим льва в яму! - Но у нас здесь нет ям, - заметил я. - Тогда что нам делать? - Заяц не знал, что рядом со львом окажется яма. Если бы он отыскал льва возле глубокого озера, то сказал бы ему, что мед украла большая рыба. - У нас нет глубоких озер. - Но у нас есть ум. И если Обслуживание когда-нибудь станет вмешиваться в наши дела, то мы уничтожим его. - Давайте прямо сейчас придумаем, как уничтожить Обслуживание! - крикнул мальчик, схватил палку и замахнулся на воображаемого льва, словно у него в руках было копье, а сам он - великий охотник. Я покачал головой. - Зайцы не охотятся на львов, а кикуйю не начинают войн. Заяц просто защищался, и кикуйю поступят так же. - А почему Обслуживание станет вмешиваться в наши дела? - спросил другой мальчик, проталкиваясь вперед. - Они наши друзья. - Возможно, они не станут вмешиваться, - успокоил я всех. - Но вы всегда должны помнить, что у кикуйю нет истинных друзей, кроме них самих. Возвратившись в свою бома, я включил компьютер и обнаружил в нем сообщение от Обслуживания. Меня проинформировали, что их представитель явится ко мне завтра утром. Я послал очень короткий ответ: "Статья II, пункт 5", напомнив о запрете вмешиваться в наши дела, и улегся на одеяла. Доносящееся из деревни ритмичное пение быстро погрузило меня в сон. Утром я поднялся вместе с солнцем и дал компьютеру задание сообщить мне, как только сядет корабль Обслуживания. Потом осмотрел свой скот и козлов - я единственный из нашего народа, кто не работает в поле, потому что кикуйю кормят своего мундумугу, пасут его животных, ткут для него одеяла и поддерживают чистоту в его бома, - и зашел к Синаи дать ему бальзам, помогающий при болях в суставах. Затем, когда солнце начало припекать, вернулся в свою бома через пастбища, где юноши присматривали за животными. Подойдя к бома, я сразу понял, что корабль уже сел, потому что возле входа лежал помет гиены, а это вернейший признак проклятия. Я прочитал то, что сообщил мне компьютер, потом вышел на улицу и стал наблюдать за двумя голыми ребятишками, которые то гонялись за собачкой, то убегали от нее. Когда от их веселья начали пугаться мои куры, я мягко попросил их перебраться играть к своей бома, потом уселся возле костра. Наконец я увидел визитера из Обслуживания, идущего по тропинке со стороны Хейвена. Женщина явно страдала от жары и безуспешно отмахивалась от вьющихся вокруг ее головы мух. Ее белокурые волосы были тронуты сединой, а по неловкости, с какой она двигалась по крутой каменистой тропинке, я заключил, что она не привыкла к такой местности. Несколько раз она едва не упала, к тому же откровенно побаивалась животных, но ни разу не замедлила шаг и вскоре приблизилась ко мне. - Доброе утро, - поздоровалась она. - Джамбо, мемсааб, - ответил я. - Вы Кориба, верно? Я быстро всмотрелся в лицо моего противника; средних лет и усталое, но не несло на себе печати угрозы. - Да, я Кориба. - Прекрасно. Меня зовут... - Я знаю, кто вы, - прервал я ее. - Знаете? - удивилась она. Я вытащил из поясного мешочка горсть костей и высыпал их на землю. - Вы Барбара Итон, родились на Земле, - нараспев произнес я, наблюдая за ее реакцией, потом собрал кости и рассыпал их вновь. - Вы замужем за Робертом Итоном, девять лет работаете на Обслуживание. Я еще раз рассыпал кости. - Вам сорок один год, и вы бесплодны. - Как вы все это узнали? - удивленно спросила она. - Разве я не мундумугу? Она смотрела на меня долгую минуту и наконец догадалась: - Вы прочитали мою биографию в компьютере. - Если факты верны, то какая разница, как я их узнал - по костям или с помощью компьютера, - ответил я, уклонившись от прямого ответа. - Прошу вас, садитесь, мемсааб Итон. Она неловко уселась на землю, подняв облачко пыли, и поморщилась. - Очень жарко, - пожаловалась она. - Да, в Кении очень жарко, - подтвердил я. - Вы могли создать себе любой климат, - заметила она. - Мы пожелали именно такой. - Там что, есть хищники? - спросила она, вглядевшись в саванну. - Да, немного. - Какие? - Гиены. - А более крупные? - Никого крупнее нигде уже не осталось. - Я все удивлялась, почему они на меня не нападают. - Наверное потому, что вы здесь непрошеный гость. - Вы меня отправите обратно в Хейвен одну? - нервно спросила она, проигнорировав мой ответ. - Я дам вам защитный амулет. - Предпочитаю эскорт. - Хорошо. - Гиены такие уродливые, - заметила она, вздрогнув. - Я видела их однажды, когда мы наблюдали за вашим миром. - Они очень полезные животные, - возразил я, - потому что приносят множество знамений, как добрых, так и плохих. - В самом деле? Я кивнул. - Сегодня утром гиена принесла мне плохое. - И что же? - полюбопытствовала она. - И вот вы здесь. Она рассмеялась. - Мне говорили, что вы очень умный человек. - Те, кто вам это сказал, ошибаются. Я всего лишь дряхлый старик, сидящий перед своей бома и наблюдающий за тем, как юноши пасут коров и козлов. - Вы дряхлый старик, закончивший с отличием Кембридж, а потом две аспирантуры в Йельском университете, - возразила она. Я пожал плечами. - Ученые степени не помогли мне стать мундумугу. - Вы постоянно произносите это слово. Что означает "мундумугу"? - Можете назвать такого человека шаманом. Но на самом деле мундумугу, хоть он иногда занимается колдовством и толкует знамения, это хранитель объединенной мудрости и традиций своего народа. - Похоже, у вас интересная профессия. - Да, в ней есть определенные преимущества! - Да еще какие! - воскликнула она с наигранным восторгом. Где-то вдалеке заблеяла коза, а юношеский голос прикрикнул на животное. - Представить только, ведь в ваших руках жизнь и смерть любого обитателя Утопии! "Ну вот, начинается", - подумал я и сказал: - Суть не в употреблении власти, мемсааб Итон, а в сохранении традиций. - Я вам не верю, - резко заявила она. - На чем же основывается ваше неверие? - На том, что если бы существовал обычай убийства новорожденных, то народ кикуйю вымер бы в течение одного поколения. - Если убийство младенца вызвало ваше недовольство, - спокойно произнес я, - то меня удивляет, почему вы до сих пор не подвергали сомнению наш обычай оставлять старых и немощных на съедение гиенам. - Потому что старые и немощные были согласны с этой дикостью. Младенец же не способен выразить свое желание. - Она смолкла и пристально посмотрела на меня. - Могу я спросить, почему был убит именно этот ребенок? - Он родился с ужасной тхаху. - Тхаху? - нахмурилась она. - Что это такое? - Проклятие. - Он что, родился уродом? - Нет, нормальным. - Тогда на какое проклятие вы ссылаетесь? - Он родился ногами вперед. - И это все? - изумилась она. - Это все его проклятие? - Да. - Его убили только потому, что он родился ногами вперед? - Когда избавляешься от демона, это не убийство, - терпеливо пояснил я. - Наши традиции учат, что ребенок, родившийся таким образом, на самом деле демон. - Вы же образованный человек, Кориба. Как вы смогли убить совершенно здорового младенца и оправдать убийство какой-то примитивной традицией? - Вам не следует недооценивать силу традиций, мемсааб Итон. Однажды кикуйю уже отвернулись от своих традиций - в результате на Земле появилось механизированное, нищее и перенаселенное государство, где живут не кикуйю, масаи, луо или вакамба, а некое новое, искусственное племя, называющее себя просто кенийцами. Мы, живущие на Кириньяге, и есть истинные кикуйю, и мы не повторим снова ту же ошибку. Если дождь не проливается вовремя, надо принести в жертву барана. Если правдивость человека вызывает сомнения, он должен предстать перед судом гитани. Если ребенок родился с тхаху, его следует умертвить. - Значит, вы намерены продолжать убивать младенцев, родившихся ногами вперед? - Совершенно верно. По ее щеке скатилась капелька пота. Она посмотрела мне в глаза и сказала: - Я не знаю, какой будет реакция Обслуживания. - В соответствии с нашей хартией Обслуживание не вмешивается в наши внутренние дела, - напомнил я. - Все не так просто, Кориба. В соответствии с вашей хартией любой член вашего общества, желающий его покинуть, имеет право на бесплатный полет в Хейвен, а там он или она может сесть на летящий к Земле корабль. - Она помолчала. - Была ли предоставлена убитому младенцу такая возможность? - Я убил не младенца, а демона, - возразил я, слегка поворачивая голову: горячий ветерок разворошил пыль. Она подождала, пока ветер стихнет, прокашлялась. - Вы ведь понимаете, что мало кто из Обслуживания согласится с вашим мнением? - Нас не волнует, что об этом подумает Обслуживание. - Когда убивают невинных детей, мнение Обслуживания имеет для вас первостепенное значение, - возразила она. - Я уверена, что вы не захотите предстать перед судом Утопии. - Вы здесь для того, чтобы оценить ситуацию или угрожать нам? - спокойно спросил я. - Чтобы оценить ситуацию. Но на основании представленных вами фактов я могу сделать только одно заключение. - В таком случае, вы меня не слушали, - сказал я и ненадолго закрыл глаза - мимо пронесся еще один, более резкий порыв ветра. - Кориба, я знаю, что Кириньяга была создана для того, чтобы вы смогли воспроизвести обычаи своих отцов... Но вы, разумеется, способны увидеть разницу между мучением животного во время религиозного ритуала и убийством ребенка. - Это одно и то же, - ответил я, покачав головой. - Мы не можем изменить наш образ жизни только потому, что он вам неприятен. Однажды мы так поступили, и ваша культура за считанные годы разрушила наше общество. С каждой построенной фабрикой, с каждым новым рабочим местом на ней, с каждой воспринятой частицей западной технологии, с каждым обращенным в христианство кикуйю мы все больше и больше становились не теми, кем были предназначены стать. - Я посмотрел ей в глаза. - Я мундумугу, которому доверили сохранение всего, что делает нас кикуйю, и я не допущу, чтобы подобное случилось вновь. - Существуют альтернативы. - Но не для кикуйю, - твердо заявил я. - И все же они есть, - не сдавалась она, настолько захваченная эмоциями, что даже не заметила ползущую по ее ботинку золотисто-черную многоножку. - Например, годы, проведенные в космосе, могут вызвать определенные физиологические и гормональные изменения в организме человека. Помните, вы сказали, что мне сорок один год и у меня нет детей? Это правда. Более того, многие женщины из Обслуживания тоже бесплодны. Если вы передадите нам обреченных на смерть детей, я уверена, что мы сможем найти им приемных родителей. Таким способом вы удалите их из своего общества, не прибегая к убийству. Я могу поговорить на эту тему со своим начальством и почти уверена, что они одобрят подобный подход. - Ваше предложение продуманное и оригинальное, мемсааб Итон, - искренне произнес я. - И мне очень жаль, что мы не можем с ним согласиться. - Но почему? - Потому что как только мы в первый раз предадим наши традиции, этот мир перестанет быть Кириньягой и превратится еще в одну Кению - скопище людей, неуклюже пытающихся притворяться теми, кем они не являются. - Я могу поговорить на эту тему с Коиннаге и другими вождями, - намекнула она. - Они не ослушаются моих указаний, - уверенно сказал я. - Вы обладаете такой властью? - Таким уважением, - поправил я. - Вождь обеспечивает выполнение закона, а мундумугу толкует сам закон. - Тогда давайте обсудим другие варианты. - Нет. - Я пытаюсь избежать конфликта между Обслуживанием и вашими людьми. - Отчаяние сделало ее голос хриплым. - По-моему, вы могли хотя бы попытаться сделать шаг навстречу. - Я не обсуждаю ваши мотивы, мемсааб Итон, но в моих глазах вы пришелец, представляющий организацию, не имеющую законного права вмешиваться в нашу культуру. Мы не навязываем Обслуживанию свою религию или мораль, и пусть Обслуживание не навязывает свои взгляды нам. - Таково ваше последнее слово? - Да. Она встала. - В таком случае, мне пора идти. Я тоже встал. Ветерок изменил направление и принес с собой запахи деревни: аромат бананов, запах котла со свежим помбе и даже сладковатый запах крови быка, забитого еще утром. - Как пожелаете, мемсааб Итон. Я позабочусь о вашем эскорте. Я подозвал мальчика, пасшего трех коз, и велел ему сбегать в деревню и прислать ко мне двух юношей. - Спасибо, - поблагодарила она. - Знаю, что причиняю вам неудобство, но просто не могу чувствовать себя в безопасности, когда вокруг бродят гиены. - Не за что. Кстати, не желаете ли, пока мы ждем ваших сопровождающих, послушать сказку о гиене? Она непроизвольно вздрогнула. - О, эти уродливые животные! - сказала она с отвращением. - Такое впечатление, будто у них сломаны задние ноги. - Она покачала головой. - Нет, спасибо. Не хочу о них слышать. - Но эта история будет вам интересна. Она посмотрела на меня с любопытством и кивнула. - Хорошо. Расскажите. - Верно, что гиены животные уродливые, - начал я, - но когда-то давным-давно они были такими же красивыми и грациозными, как импала. Однажды вождь кикуйю дал гиене молодого козла и попросил отнести его в подарок Нгаи, жившему на вершине священной горы Кириньяга. Челюсти у гиены сильные, она сжала ими козла и отправилась к далекой горе. По пути туда она вошла в поселок, где жили европейцы и арабы. Там она увидела множество машин, ружей и прочих удивительных вещей. Восхищенная гиена остановилась поглазеть на эти чудеса. Один араб увидел, как гиена рассматривает все вокруг, и спросил ее, не хочет ли она стать цивилизованным человеком, и, когда гиена открыла рот, чтобы сказать "да", козел упал на землю и тут же убежал. Когда козел скрылся, араб рассмеялся и объяснил, что он просто пошутил, ведь гиена, конечно же, не может стать человеком. - Сделав короткую паузу, я продолжил: - Так вот, гиена пошла дальше к Кириньяге, и, когда она добралась до вершины, Нгаи спросил у нее, где же подарок. Когда гиена рассказала о том, что с ней произошло, Нгаи столкнул ее со скалы за то, что у нее хватило наглости поверить, будто она может стать человеком. Гиена не погибла, но покалечила задние лапы, и Нгаи объявил, что отныне все гиены станут такими. А в напоминание об их глупости, когда они решили стать теми, кем они стать не могли, он заставил их смеяться дурацким смехом. - Я вновь смолк и внимательно посмотрел на нее. - Мемсааб Итон, вы не услышите, как кикуйю смеются дурацким смехом, и я не позволю им стать калеками вроде гиен. Вы меня поняли? Она ненадолго задумалась, затем посмотрела мне в глаза. - По-моему, мы прекрасно друг друга поняли, Кориба. Тут как раз подошли двое юношей, и я попросил их проводить ее до корабля. Они отправились в путь через саванну, а я занялся своими делами. Сперва я обошел поля, благословляя пугала. Поскольку за мной увязалась кучка малышей, я чаще обычного останавливался отдохнуть под деревьями, и они всякий раз упрашивали меня рассказать сказку. Я рассказал им истории о слоне и буйволе; о том, как элморан масаев подрезал своим копьем радугу, и поэтому она теперь не опирается на землю; почему девять племен кикуйю названы именами девяти дочерей Гикуйю - а когда солнце стало слишком горячим, отослал детей в деревню. После полудня я собрал мальчиков постарше и еще раз объяснил им, как они должны раскрасить лица и тела для предстоящей церемонии обрезания. Ндеми, тот самый, что требовал рассказать сказку о Кириньяге, захотел поговорить со мной наедине и пожаловался, что не сумел поразить копьем маленькую газель, а потом попросил заколдовать его копье, чтобы оно летело точнее. Я объяснил ему, что настанет день, когда ему придется выйти против буйвола или гиены с незаколдованным копьем, так что он должен еще потренироваться и лишь потом прийти ко мне... Надо бы приглядывать за этим Ндеми, уж больно он порывист и бесстрашен; в старые времена из него получился бы великий воин, но сейчас в Кириньяге воинов нет. Если мы останемся такими же плодовитыми, то когда-нибудь нам потребуется больше вождей и второй мундумугу, и я решил присмотреться к пареньку повнимательнее. Вечером, поужинав в одиночестве, я вернулся в деревню, потому что Нджогу, один из наших юношей, собрался жениться на Камири, девушке из соседней деревни. Выкуп за невесту был давно оговорен, и обе семьи ждали меня для совершения церемонии. Нджогу, с разрисованным лицом и головным убором из страусовых перьев, очень волновался, когда подошел ко мне вместе с невестой. Я перерезал горло жирному барану, которого отец Камири откармливал специально для этого случая, и повернулся к Нджогу. - Что ты хочешь мне сказать? - спросил я. Парень шагнул ближе. - Я хочу, чтобы Камири пришла ко мне и стала обрабатывать землю моей шамбы, - произнес он хрипловатым от волнения голосом традиционные слова, - потому что я мужчина, и мне нужна женщина, чтобы присматривать за моей шамбой и окапывать корни растений на моих полях, и тогда они вырастут большими и принесут богатство в мой дом. Он плюнул на ладони в доказательство своей искренности, глубоко с облегчением вздохнул и шагнул назад. Я повернулся к Камири. - Согласна ли ты возделывать шамбу для Нджогу, сына Мучири? - спросил я ее. - Да, - тихо ответила она, склонив голову. - Согласна. Я вытянул правую руку, мать невесты поставила на ладонь тыкву с помбе. - Если этот мужчина тебе не нравится, - обратился я к Камири, - я вылью помбе на землю. - Не выливай его, - ответила она. - Тогда пей. Я протянул ей тыкву. Она взяла ее, сделала глоток и протянула Нджогу, который сделал то же самое. Когда тыква опустела, родители Нджогу и Камири набили ее травой, подтверждая тем самым дружбу между родами. Зрители радостно закричали, тушу барана потащили на вертел, новое помбе появилось, словно по волшебству. Когда жених отвел невесту в свою бома, люди не ушли и праздновали до глубокой ночи. Они остановились, лишь когда блеяние коз подсказало, что поблизости бродят гиены, и тогда женщины и дети разошлись по бома, а мужчины взяли копья и отправились в поля отпугивать гиен. Я уже собрался уходить, и тут ко мне подошел Коиннаге. - Ты говорил с женщиной из Обслуживания? - Да. - Что она сказала? - Сказала, что не одобряет убийства детей, рожденных ногами вперед. - А что ей ответил ты? - Сказал, что нам не требуется одобрения Обслуживания для совершения религиозных обрядов. - И они прислушаются к твоим словам? - У них нет выбора. И у нас тоже нет выбора, - добавил я. - Если позволить им хоть что-то решать за нас, то вскоре они будут решать за нас все. Уступи им, и Нджогу и Камири станут давать свадебную клятву на Библии или коране. Такое уже произошло с нами в Кении; мы не можем позволить, чтобы это повторилось в Кириньяге. - Но они нас не накажут? - не успокаивался он. - Не накажут. Удовлетворенный, он зашагал к своей бома, а я по узкой извилистой тропинке пошел к себе. Возле загона остановился. У меня прибавилось два козла - дар от родителей жениха и невесты в благодарность за услуги. Через несколько минут я уже спал. Компьютер разбудил меня за несколько минут до восхода солнца. Я поднялся, ополоснул лицо водой из тыквы и подошел к терминалу. Там было сообщение от Барбары Итон, краткое и по существу: "Обслуживание пришло к предварительному заключению о том, что инфантицид, какими бы причинами он ни оправдывался, есть прямое нарушение хартии Кириньяги. Сейчас мы обсуждаем вашу практику эвтаназии, и для этого в будущем могут потребоваться ваши показания. Барбара Итон". Через минуту ко мне прибежал посланник от Коиннаге с просьбой явиться на совет старейшин, и я понял, что вождь получил такое же послание. Я закутался в одеяло и пошел к шамбе Коиннаге, состоящей из его бома, а также бома трех его женатых сыновей. Придя туда, я увидел, что собрались не только местные старейшины, но и два вождя из соседних деревень. - Ты получил послание от Обслуживания? - спросил Коиннаге, когда я уселся напротив него. - Получил. - Я предупреждал тебя, что такое случится! Что нам теперь делать? - Жить, как жили прежде, - невозмутимо ответил я. - Мы не можем жить, как прежде, - заявил один из соседских вождей. - Они нам это запретили. - У них нет права запрещать наши обычаи. - В моей деревне есть женщина, которая скоро родит, - продолжил вождь, - и все признаки говорят о том, что у нее родится двойня. Обычаи указывают нам, что родившийся первым должен быть убит, потому что одна мать не может породить две души. Но теперь Обслуживание запретило нам убивать детей. Что нам делать? - Мы должны убить родившегося первым, потому что это демон. - И тогда Обслуживание заставит нас покинуть Кириньягу! - с горечью воскликнул Коиннаге. - Наверное, нам не следует убивать ребенка, - добавил вождь. Это их удовлетворит, и они оставят нас в покое. Я покачал головой. - Они не оставят нас в покое. Они уже обсуждают наши обычаи и выносят приговор. Если мы уступим в одном, настанет день, когда придется уступить во всем. - А что плохого? - не унимался вождь. - У них есть лекарства, каких нет у нас. Может быть, они даже тебя способны сделать молодым. - Вы не поняли, - сказал я, вставая. - Наше общество не есть мешанина из людей, обычаев и традиций. Нет, это сложная система, в которой каждая часть зависит от другой, подобно животным и растениям в саванне. Если вы пошлете огонь на траву, то убьете не только импалу, которая на ней пасется, но и хищника, который охотится на импалу, а заодно стервятников и марибу, что кормятся трупами умерших хищников. Нельзя уничтожить часть, не уничтожив целого. Я помолчал, чтобы они обдумали сказанное, и продолжил: - Кириньяга подобна саванне. Если мы перестанем оставлять старых и немощных гиенам, те начнут голодать. Если гиены начнут голодать, травоядные настолько размножатся, что для нашего скота не останется свободных пастбищ. Если старые и немощные не умрут тогда, когда это решит Нгаи, то вскоре у нас не хватит на всех еды. Я поднял палочку и уравновесил ее на вытянутом пальце. - Эта палочка - народ кикуйю, а мой палец - Кириньяга. Они в равновесии. - Я посмотрел на соседского вождя. - Но что случится, если я нарушу равновесие и нажму пальцем здесь? - спросил я, показав на кончик палочки. - Палочка упадет. - А здесь? - я показал на точку в дюйме от пальца. - Тоже упадет. - То же самое и с нами, - пояснил я. - Уступим ли мы в одном месте, или в нескольких, результат окажется одинаковым: кикуйю упадут, как упадет эта палочка. Неужели прошлое нас ничему не научило? Мы должны соблюдать наши обычаи; это все, что у нас есть! - Но Обслуживание нам не позволит! - запротестовал Коиннаге. - Они не воины, а цивилизованные люди, - сказал я, добавив в голос презрения. - Их вожди и мундумугу не пошлют своих людей в Кириньягу с ружьями и копьями. Они начнут заваливать нас предупреждениями и обращениями, а когда из этого ничего не получится, обратятся в суд Утопии, и суд будет много раз откладываться, а заседания происходить снова и снова. - Я увидел, как они, наконец, расслабились, и уверенно сказал: - Каждый из вас давно умрет под грузом лет, прежде чем Обслуживание решится перейти от слов к делу. Я ваш мундумугу; я жил среди цивилизованных людей и хорошо знаю их. Соседский вождь встал и повернулся ко мне: - Я пошлю за тобой, когда родятся близнецы. - Я приду, - пообещал я. Мы поговорили о других делах, потом старейшины побрели в свои бома, а я задумался о будущем, которое видел яснее, чем Коиннаге или старейшины. Побродив по деревне, я отыскал юного храброго Ндеми, метавшего копье в травяное чучело буйвола. - Джамбо, Кориба! - поздоровался он. - Джамбо, мой храбрый юный воин. - Я учусь, как ты и велел. - Помнится, ты собирался охотиться на газелей, - заметил я. - Газели для детей. Я пойду охотиться на буйвола мбого. - У мбого может оказаться на этот счет другое мнение. - Тем лучше, - уверенно ответил он. - У меня нет желания убивать животное, которое от меня убегает. - И когда ты пойдешь охотиться на могучего мбого? - Когда мое копье станет более точным. - Он пожал плечами и улыбнулся. - Может, завтра. Я задумчиво посмотрел на него и сказал: - До завтра еще целый день. А у нас есть дело сегодня вечером. - Какое дело? - Ты должен найти десять своих друзей, еще не достигших возраста обрезания, и привести их к пруду на северной опушке леса. Они должны прийти туда после захода солнца. Передай им, что мундумугу Кориба приказал не говорить никому, даже родителям, куда они отправятся. Ты все понял, Ндеми? - Все. - Тогда иди. Он вытащил копье из соломенного буйвола и быстро зашагал в деревню - молодой, высокий, сильный и бесстрашный. Ты - наше будущее, - думал я, глядя ему вслед. - Не Коиннаге, не я, не даже молодой жених Нджогу, потому что их время настало и прошло еще до начала битвы. От тебя, Ндеми, будет зависеть судьба Кириньяги. Когда-то давно кикуйю пришлось сражаться за свою свободу. Объединившись вокруг вождя Джомо Кенийатта, чье имя большинство твоих предков успело позабыть, мы принесли в Мау-Мау страшную клятву, и мы калечили, убивали и совершали такие зверства, что в конце концов дошли до Ухуру, потому что против такой жестокости у цивилизованного человека нет другой защиты, кроме отступления. А сегодня ночью, юный Ндеми, когда твои родители заснут, ты и твои друзья встретитесь со мной в чаще леса и узнаете о последней традиции кикуйю, потому что я призову не только силу Нгаи, но и неукротимый дух Джомо Кенийатты. Вы произнесете слова ужасной клятвы и совершите жуткие поступки, чтобы доказать свою верность, а я, в свою очередь, научу каждого из вас, как принимать эту клятву от тех, кто придет вам на смену. Есть время для всего: для рождения, для возмужания, для смерти. Есть, без сомнения, и время для Утопии, но ему придется подождать. Потому что для нас настало время Ухуру.

Майк Резник Любитель закатов
Рассказы -
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 July 2000 http://www.oldmaglib.com
Майк Резник Любитель закатов
На человека Арло не больно-то похож. Да вы сами знаете, не все роботы сотворены по людскому образу и подобию. Но штуку, скажу я вам, он отмочил такую, что не каждому человеку придет в голову. Короче говоря, в один прекрасный день, в самый разгар работы, он вдруг удумал резко завязать. Вот так: встал, вышел в дверь - и был таков. Вероятно, видело его немало народу - трудно не заметить девять сот фунтов шагающих деталей. Но, конечно, никто не знал, что это Арло; в конце концов, с момента активизации (а было это двенадцать лет назад) он ни разу не покидал рабочего места. Так что Компания обратилась ко мне. По правде говоря, деликатное выражение "обратилась" означает, что меня разбудили посреди ночи, дали три минуты на сборы и сунули в автомобиль, тут же рванувший по направлению к центральному офису. Впрочем, я прекрасно их понимаю: когда нужен козел отпущения, кандидата лучше начальника службы безопасности фирмы просто не сыскать. Так или иначе, паника царила будь здоров - кажется, покуда еще ни одно изделие Компании не умудрялось пуститься в бега. К тому же Арло был робот непростой: за 12 миллионов долларов в него понапихали кучу всяческого добра, какого машина только сумеет пожелать, за исключением разве что колес с белыми парадными шинами. А может, и колеса были - уж слишком быстро испарился этот негодяй. Итак, слегка поунижавшись перед Советом директоров и надавав им оптимистических обещаний, я приступил к небольшому предварительному расследованию: побеседовал с сотворившим беглеца конструктором, с руководителем технического отдела, потолковал с его сотрудниками - людьми и роботами. К моему величайшему изумлению, выяснилось, что Арло продавал билеты. Довольно тусклое занятие для штуковины ценой в 12 миллионов, подумал я. И оказался не прав. Арло работал в Бюро путешествий. Он занимался организацией туров по Солнечной системе и был агентом высочайшего класса. Время пути он высчитывал с точностью до секунды, вес пассажиров и багажа - до грамма, безошибочно бронировал номера в роскошных отелях Ганимеда или, скажем, Титана. Что, впрочем, меня не слишком впечатлило: компьютеры неплохо справлялись с этим задолго до того, как роботы шагнули со страниц фантастических романов в обычную жизнь. - Тут вы правы, - признал начальник отдела, - но Арло не такой, как другие! Билетов он продавал больше, чем десять роботов вместе взятых, а составленные им маршруты пользовались бешеной популярностью у клиентов. - И как ему это удавалось? - Мы вложили в него кое-что, чего раньше не практиковали. - Интересно. Можно подробнее? - Мы запрограммировали его на энтузиазм. - Неужели? И вы считаете это качество столь существенным? - Еще бы! Послушали бы вы, как Арло живописует красоты Каллисто или, скажем, странные образы, порождаемые непривычной рефракцией венерианской атмосферы! Причем детали столь выпуклы, столь материальны, что кажется, их можно пощупать! А его обворожительный голос! Ведь Арло из тех немногих роботов, что способны к речевой модуляции. Но мало того, он действительно обожает все эти отдаленные миры, а искренние чувства, как известно, заразительны. Я поразмышлял примерно минуту. - То есть вы хотите сказать, что создали машину с единственной мотивацией - уговорить туристов посетить дальние миры? И этот робот был прикован к своему месту двадцать четыре часа в сутки? - Да, именно так. - Вам никогда не приходило в голову, что рано или поздно у него возникнет желание взглянуть на эти волшебные миры собственными глазами? - Что ж, возможно. Но ведь Арло запрограммирован на то, чтобы не покидать рабочего места! - Вы же сами утверждаете, что энтузиазм - великая сила. Ответом была буря отрицаний. Затем началась настоящая работа. Проверили все корабли, стартовавшие с Земли после побега Арло, включая самые шикарные пассажирские лайнеры. Безрезультатно. Пришлось спуститься с неба на Землю: Монте-Карло, Лас-Вегас, Альпийский центр... Безуспешно. Я даже совершил марш-бросок по стереокиношкам, в которых крутят космические оперы. Бесполезно. И знаете, где он нашелся? На пляже парка Кони-Айленд! Наверное, гулял себе ночью по бережку, а тут настал час прилива... и он затонул. Все девять сотен фунтов. И вот густо изукрашенный малопристойными надписями Арло торчал из песка в обществе пустых пивных банок, битых бутылок и мелкой дохлой рыбешки. Немного полюбовавшись издали монументальной скульптурой, я вздохнул, покачал головой и решительно направился прямо к роботу. - Так и знал, что вы меня найдете, - произнес беглец. Честно говоря, мне стало не по себе при звуке несчастного голоса, исходившего из внушительной массы металла, пластика и неизвестно чего еще. - Видишь ли, не так уж трудно заметить тебя посреди этого проклятого пляжа. - Полагаю, мне придется вернуться? - А ты как думал? - Ну что ж, - патетически воскликнул он, - все-таки мне удалось ощутить настоящую землю под ногами! - Арло, у тебя нет ног, - заметил я. - А хоть бы и были, песок ты все равно не почувствуешь. Кроме того, это всего-навсего крупинки кремнезема... - Песок прекрасен, - отрезал Арло. - Хорошо, будь по-твоему. Он прекрасен. Я опустился на колени и принялся отгребать от робота песчаные наносы. - Нет, вы только взгляните на закат! - мечтательно промолвил тот. - Великолепен, не правда ли? Я взглянул. Закат как закат. - Воистину, слезы радости наворачиваются на глаза!.. - Вряд ли ты способен пустить слезу, - терпеливо поправил я, продолжая копать песок. - У тебя ведь призматические фотоэлементы. Кстати, если уж ты так хочешь поволноваться, то вот прекрасный повод - смотри, ты весь в пятнах ржавчины. - Удивительный пейзаж! Дивные пастельные тона! - продолжал робот, вращая головой и пытаясь хорошенько обозреть пустынный, усеянный гниющими отбросами пляж и разбитые лодочные причалы. - Божественная красота! Ну, скажу я вам, тут поневоле начнешь размышлять о Вечном... Наконец я полностью отрыл Арло и велел следовать за собой. - О, ПОЖАЛУЙСТА! - заныл он этим своим проклятущим голосом. - Еще одну, ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ, пока меня не заперли в офисе! Прощальный взгляд! Нет, вы не можете быть НАСТОЛЬКО жестоким!.. Пожав плечами, я дал ему еще тридцать секунд, а потом загнал в фургон. - Ты, конечно, знаешь, что они с тобой сделают? - спросил я, пока мы ехали в контору. - Да, конечно. Меня запрограммируют на безусловное повиновение, не так ли? Я кивнул: - Это в самом лучшем случае. - Боже мой, банки памяти! - внезапно вскричал он, и я снова чуть не подпрыгнул, услышав этот сочный, выразительный баритон, исходящий из одушевленного контейнера с деталями. - Они ведь не отберут у меня мои воспоминания?! - Честное слово, не знаю, Арло. - Это нечестно! Раз в жизни увидеть такую красоту и утратить даже память о ней! - Ну... Возможно, побоятся твоей новой отлучки, - осторожно заметил я, гадая, что же эта огромная жестяная банка видит в гнусном загаженном пляже. - Вы заступитесь за меня, если я пообещаю, что НИКОГДА не убегу? Каждый робот, однажды не подчинившийся какому-то приказу, с таким же успехом может проигнорировать и другие... например, приказ не причинять вреда человеку. Арло же - довольно мощная машина. Я надел свою лучшую выходную улыбку и заверил: - Ну конечно же, я похлопочу. Можешь на меня положиться. Итак, я вернул его Компании, и они усилили его чувство долга, убрали энтузиазм и прочистили банки памяти, а взамен снабдили агорафобией. И вот он опять сидит в офисе, но к посетителям равнодушен и продает куда меньше билетов, чем в былые времена. Примерно раз в два месяца я отправляюсь на этот злосчастный пляж, пытаясь понять, ради чего Арло пожертвовал всем, что имел! Ну что, закат как закат, грязный песок, в котором поблескивают жестянки и осколки стекла, грязные голыши, отравленный воздух, а иногда и кислотный дождь... Я представляю себе проклятого робота, сидящего в затянутой бархатом приемной с кондиционером - и чувствую, что не моргнув глазом с радостью поменялся бы с ним местами. Недавно мне случилось зайти по делу в Бюро путешествий, и я вновь встретился с Арло. Печальное зрелище, скажу я вам. Выглядит он точь-в-точь как обычная машина, говорит тихим, монотонным голосом и действует как самый обычный компьютер. Он ведь знал, на что идет. Неужели пара взглядов на закат того стоила? Нет, как хотите, но робота человеку нипочем не понять.

Майк Резник Малиш
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com
Майк Резник Малиш
Его звали Малиус, и, как следует из Американского скакового справочника, в возрасте от двух до четырех лет он выиграл пять из сорока шести забегов, в которых принимал участие, сменил семерых хозяев, причем больше восьмисот долларов за него не дали ни разу. Тактика у него была совсем простой: он последним брал старт, последним миновал все повороты, последним выходил на финишную прямую и последним же заканчивал дистанцию. Ему не давали никаких прозвищ. Если Экстерминатора ласково называли Костоломом, Линкора - Рыжим Гигантом, а Противовеса - Шоколадным Солдатом, то Малиус всегда оставался Малиус, что означало Злобный. Как выяснилось, он полностью оправдал свою кличку. Случилось это в Санта-Аните в феврале 1935 года, о чем вам не прочесть ни в Американском скаковом справочнике, ни в "Ежедневной скаковой газете", ни в других специализированных изданиях, поэтому придется поверить мне на слово. Ухаживал за Малиусом Чэнси Макгрегор. Он был жокеем, пока не разжирел, после чего перешел в конюхи, поскольку не мыслил себя вне ипподрома. Чэнси пытался улучшить свое благосостояние, играя на бегах, но ставки на лошадей он делал ничуть не лучше, чем ездил на них. Он питал слабость к тем, что вроде бы улучшают свои результаты, а любой юнец скажет вам, что это верный способ остаться на бобах. Вот и старина Чэнси практически оказался без гроша, так что неудивительно, что в то самое утро он перестал чистить Малиуса, завел его в стойло, а сам начал о чем-то шептаться со сгорбленным человечком, появившимся в конюшне без гостевого пропуска. Пару минут спустя они пожали друг другу руки, затем человечек уколол большой палец Чэнси чем-то острым и подержал его над листом бумаги. Выигрывать Чэнси начал в тот же день. Поставил на заведомого аутсайдера, который пришел первым, принеся Чэнси двести долларов. На следующий день выигрыш составил семьсот шестьдесят восемь долларов и сорок центов. Чэнси был щедрым парнем, так что деньги у него не задерживались. Он осчастливил многих окрестных девушек, пусть и на время, и даже каждое утро начал приносить в конюшню кусочки сахара. Старина Малиус сахар любил, а потому (обычная лошадь, что с него взять?) заодно полюбил и Чэнси Макгрегора. Летом того же года, в жаркий июльский день (накануне Малиус проиграл четырнадцатый забег подряд: первым он последний раз каким-то чудом пришел в прошлом октябре), Чэнси усиленно скреб ему бока, когда у стойла вновь появился маленький сгорбленный человечек. - Время пришло, - шепнул он Чэнси. Губка выпала из руки Чэнси на солому, устилавшую пол в стойле, он сам попятился назад, его глаза вылезли из орбит. - Но еще только июль. - Голос его дрожал. - Сделка есть сделка, - пожал плечами человечек. - Но вы же дали мне два года! - заверещал Чэнси. - Через своего букмекера ты ставил деньги на пяти ипподромах, - усмехнулся человечек. - И за эти месяцы получил двухлетний выигрыш. Так что пора платить по счетам. Чэнси продолжал пятиться, Малиус уже оказался между ним и сгорбленным человечком. Тот двинулся следом. Малиус почувствовал, что сахар ему носить будет некому, и с силой выбросил заднюю ногу. Удар копытом пришелся сгорбленному человечку прямо в лоб. Обычного человека он бы убил, но, как вы уже догадались, кроме Чэнси, обычных людей в стойле не было. И маленький человечек лишь тяжело осел на солому. - Никуда ты от меня не денешься, Чэнси Макгрегор, - прошипел человечек, указывая костлявым пальцем на конюха. - Ты мне за это ответишь. - Он повернулся к Малиусу. - И ты, лошадь, тоже ответишь. С этими словами человечек обратился в клуб дыма, который медленно растворился в воздухе. Что ж, человечек этот слово сдержал. Через два вечера он нашел Чэнси, развлекавшегося в компании проституток и других удачливых игроков, и увел его с собой, после чего о Чэнси Макгрегоре никто ничего не слышал. С Малиусом же приключилась другая история. Трижды сгорбленный человечек пытался подойти к Малиусу в стойле, но всякий раз ударом копыта Малиус отбрасывал его в центральный проход. Наконец человечек решил сменить тактику. Теперь он поджидал Малиуса у дальнего поворота с дубинкой в руке. С его возможностями ему не составляло труда оставаться невидимым для людей. Однако он сделал так, чтобы Малиус его увидел, иначе что это была бы за месть. И когда Малиус обогнул поворот, отставая от лидера на двадцать корпусов, перед ним возник сгорбленный человечек с увесистой дубиной. - Сейчас ты получишь свое, лошадь! - вскричал он, а Малиус рванул так, словно за ним гнался дьявол (собственно, так оно и было), и первым пересек финишную черту, обогнав ближайшего преследователя на семь корпусов. Проходя круг почета, Малиус увидел слева от себя сгорбленного человечка. - Я доберусь до тебя в следующий раз, - прокаркал тот. Он попытался добраться, и тот заезд Малиус выиграл с преимуществом в девять корпусов. Маленький человечек продолжал поджидать его за последним поворотом, а Малиус продолжал проходить конечный отрезок дистанции с невероятной скоростью, приводя в восторг почтенную публику. И скоро Джо Фернандес, который не пропускал в Калифорнии ни одних скачек, получил известность, крикнув: "... вот бежит Малиш!" В Санта-Анита футболки с изображением Малиша начали продаваться за тридцать лет до того, как они вошли в моду, в Голливуд-Парке нарасхват шли кружки для кофе с надписью "Малиш", и каждая победа Малиша становилась новостью общенационального масштаба. В семь лет он даже возглавил парад в Роуз-Боул в Пасадене (вот тут нет нужды полагаться на мое слово: имеется фотография в "Тайм"). Когда Малишу перевалило за восемь, скорость его упала, и спасало его лишь то, что и маленький человечек изрядно подустал. И однажды он вновь появился у стойла Малиша, скорее вымотавшийся, чем злой. А Малиш просто смотрел на него, не пытаясь укусить или лягнуть. - Лошадь, - изрек сгорбленный человечек, - у тебя оказалось больше мужества, чем у большинства людей, которых я знаю, так что с этой минуты я объявляю перемирие. Что ты на это скажешь? Малиш заржал, и сгорбленный человечек бросил ему пару кусочков сахара. Более Малиш его не видел. Он проиграл следующие одиннадцать забегов, и его отправили на заслуженный отдых, а у калифорнийских любителей скачек появился новый идол - Себастьян. Но иной раз то здесь, то там можно встретить знатоков, которые расскажут вам о Малише - жеребце, бежавшем так, словно его преследовал сам Сатана. Такая вот история. Действительно, был Малиус, который на последнем повороте набирал немыслимую скорость, и написанное выше - чистая правда, за исключением некоторых более чем незначительных деталей. Как я и говорил, подробности вы найдете в официальных источниках.

Майк Резник "Монстры Мидуэя"
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com Оригинал: Mike Resnick, "Monsters of the Midway", 1991
Майк Резник "Монстры Мидуэя"
ЖДЕМ СЮРПРИЗОВ? 12 июля 2037 г. (ЮПИ). Тренер Раттлер Ренфро на своей предсезонной пресс-конференции пообещал болельщикам, что "Чикагские медведи", вылетавшие из плей-офф пятнадцать последних сезонов подряд, в этом году удивят всех. На вопрос, почему на тренировочную базу не допускаются пресса и болельщики, Ренфро улыбнулся и ответил: "Без комментариев".
"МЕДВЕДИ" ВЗЯЛИ ПЕРВУЮ ИГРУ 76:0
4 сентября 2037 г. (АП). Обновленный состав "Чикагских медведей" дебютировал сегодня, разгромив прошлогодних обладателей Суперкубка "Северодакотских койотов" со счетом 76:0. "Койоты" считались бесспорными фаворитами, ставки на них принимались 22:1. Тренер Раттлер Ренфро полностью сменил линию нападения, взяв пять новичков, ранее не выступавших в профессиональной лиге. На правом фланге он выставил Увальня Смита (рост 8 футов 4 дюйма, вес 603 фунта). Рядом с ним играл Уилли (Кит) Макферсон (7 футов 10 дюймов, 566 фунтов), в центре - Ганнибал Коэн (8 футов 3 дюйма, 622 фунта). На левом фланге - Гора О'Мара (7 футов 8 дюймов, 559 фунтов) и самый большой из всех Крошка Такенхейм (8 футов 7 дюймов, 701 фунт). "Проклятие, я сам бы смог проскочить сквозь бреши, которые эти ребята пробивали в нашей обороне, - заявил тренер "Койотов" Ракета Райан. - Не знаю, где набрал их Ренфро, но это что-то фантастическое". Похоже, после многолетнего упадка мы снова увидели тех самых "Медведей", которых раньше называли "Монстрами Мидуэя".
"МЕДВЕДИ" ПОБЕЖДАЮТ ЧЕТВЕРТЫЙ РАЗ ПОДРЯД, 88:7
2 октября 2037 г. (АП). "Да эти парни вообще не люди! - заявил с больничной койки защитник "Монтанских бочкарей" Шимпанзе Шмидт. Там он оказался после того, как "Медведи" сокрушили его команду со счетом 88:7. - Этому Такенхейму место в зоопарке, а не на футбольном поле".
НФЛ НАЧИНАЕТ РАССЛЕДОВАНИЕ
24 октября 2037 г. (ЮПИ). Национальная футбольная лига объявила, что проводит расследование в связи с появлением информации о имевших место контактах лауреата Нобелевской премии доктора Альфредо Ратерманна и "Чикагских медведей". Связаться с доктором Ратерманном, получившим премию за революционные открытия в области реанимации мертвых тканей, не представляется возможным. Джордж Халас Четвертый, владелец и генеральный менеджер "Медведей", которые уверенно возглавляют свой дивизион, выиграв семь матчей из семи, назвал слухи о контактах "нелепыми".
ПОБЕДИВ В ЧЕМПИОНАТЕ, "МЕДВЕДИ" ПРИМЕРЯЮТСЯ К СУПЕРКУБКУ
25 декабря 2037 г. (ЮПИ). "Чикагские медведи" отпраздновали Рождество, разнеся "Миссисипских рыбаков" со счетом 68:3 и став таким образом первой командой, которая в этом веке прошла регулярный чемпионат НФЛ без единого поражения. Гиганты-нападающие "Монстров Мидуэя" буквально растоптали защиту "Рыбаков". Тренер Раттлер Ренфро на послематчевой пресс-конференции похвалил соперников за красивую игру и сообщил, что с нетерпением ждет серию плей-офф. На вопрос о ходе расследования контактов "Медведей" с доктором Альфредо Ратерманном он просто пожал плечами, прежде чем сказать: "Слушайте, я всего лишь тренер. Поговорите об этом с комиссаром лиги".
РАТЕРМАНН ПРИЗНАЕТ ВСЕ!
28 декабря 2037 г. (ЮПИ). Нобелевский лауреат Альфредо Ратерманн на пресс-конференции, проведенной совместно с Роджером Джэймисоном, комиссаром Национальной футбольной лиги, признал, что пять лучших нападающих "Чикагских медведей" созданы искусственно, из биологических материалов других людей. Это достижение, несомненно, принесет доктору Ратерманну еще одну Нобелевскую премию, но в настоящий момент остается открытым более существенный вопрос: допустит ли НФЛ нападающих Смита, Макферсона, Коэна, О'Мару и Такенхейма к серии плей-офф. Комиссар Джэймисон пообещал, что решение будет принято в ближайшие одиннадцать дней, оставшиеся до первого поединка "Медведей" с "Лас-вегасскими игроками".

НФЛ ВЫНОСИТ РЕШЕНИЕ ПО МОНСТРАМ
3 января 2038 г. (АП). Комиссар Роджер Джэймисон этим утром пригласил журналистов на конференцию, где и изложил позицию НФЛ в отношении линии нападения "Чикагских медведей". "После длительных консультаций с адвокатами и профсоюзом игроков НФЛ мы решили внести в правила изменение, согласно которому на футбольное поле будут выходить только люди, рожденные естественным путем, - заявил комиссар Джэймисон. - Если мы позволим играть в футбол созданиям доктора Ратерманна, придет день, когда в командах просто не останется ни одного нормального человека. Возможно, игры от этого станут более интересными, но мы не уверены, что наши болельщики готовы к таким переменам. Однако, - добавил он, - наши адвокаты сообщили нам, что законных оснований для отстранения от участия в серии плей-офф Смита, Макферсона, Коэна, О'Мары и Такенхейма у нас нет, поскольку новое правило принято после того, как "Медведи" заявили свой состав". Владельцы остальных 47 команд НФЛ подали официальный протест с требованием запретить вышеуказанной пятерке нападающих участие в предстоящих плей-офф.
"МЕДВЕДИ" ПОБЕЖДАЮТ 77:10, ВПЕРЕДИ - СУПЕРКУБОК
15 января 2038 г. (ЮПИ). Сегодня "Чикагские медведи" взяли верх над "Гавайскими вулканами" со счетом 77:10, сделав еще один шаг к Суперкубку. К концу первого тайма, пока Верховный суд не отменил решения комиссара НФЛ, запретившего выходить на поле нападающим Смиту, Макферсону, Коэну, О'Маре и Такенхейму, они проигрывали 0:10. В 1:37 Верховный суд вынес вердикт. В 1:43 "Медведи" вышли вперед и довели матч до победы.
"МЫ "МОНСТРОВ" НЕ БОИМСЯ", - ГОВОРИТ МАКНАБ
23 января 2038 г. (ЮПИ). Сегодня, за неделю до Суперкубка, на который "Чикагские медведи" идут явными фаворитами (ставки 45:1), Терри Макнаб, тренер "Аляскинских лаек", заявил, что его команда не боится "Монстров Мидуэя" и с нетерпением ждет встречи с ними. На вопрос, что оборона "Лаек" (средний вес игроков 387 фунтов) сможет противопоставить ураганному натиску нападения "Медведей", Макнаб улыбнулся и ответил, что работает над тактическими схемами. Ожидается, что в день матча ставки на "Медведей" будут никак не меньше 50:1.
МАКНАБ ПРОПУСКАЕТ ТРЕНИРОВКУ
24 января 2038 г. (ЮПИ). Тренер Макнаб отсутствовал сегодня на очередной тренировке "Аляскинских лаек". Руководство команды воздержалось от комментариев.
РАТЕРМАНН ВОЗВРАЩАЕТСЯ
26 января 2038 г. (ЮПИ). Лауреата Нобелевской премии Альфредо Ратерманна, не появлявшегося на публике с 28 декабря прошлого года, видели на трибуне во время тренировки "Аляскинских лаек", готовящихся к борьбе за Суперкубок с "Чикагскими медведями". На вопрос, что привело его на трибуну, Ратерманн ответил коротко: "Профессиональный интерес". Позже его видели обедавшим с тренером Макнабом и владельцами "Лаек".
"МЕДВЕДИ" ПОДАЮТ ИСК С ТРЕБОВАНИЕМ ЗАПРЕТИТЬ МАКНАБУ УЧАСТИЕ В СУПЕРКУБКЕ
28 января 2038 г. (АП). Как только стало известно, что в черепе тренера Терри Макнаба теперь функционируют два мозга - его собственный и профессора Стивена Хаукинга, подвергнутый криогенной заморозке после смерти профессора в 1998 году, "Чикагские медведи" обратились в суд, пытаясь воспрепятствовать появлению Макнаба у кромки поля в завтрашнем Суперкубке. Профессор Альфредо Ратерманн, пересадивший Макнабу второй мозг, назвал поведение руководства "Медведей" неспортивным и указал, что присутствие тренера на матче не противоречит новым правилам НФЛ, поскольку на поле Макнаб не выйдет. "Кроме того, - заявил Макнаб на срочно созванной пресс-конференции, - я по-прежнему тот же человек, пятидесяти семи лет от роду, весом 183 фунта, каким и был на прошлой неделе. И каким образом пересадка мозга покойного профессора Хаукинга может повредить "Медведям"? Неужели я похож на монстра Мидуэя?"
СУД ВЫНОСИТ РЕШЕНИЕ В ПОЛЬЗУ МАКНАБА
28 января 2038 г. (ЮПИ). Окружной суд постановил, что присутствие тренера Терри Макнаба на матче не противоречит новым правилам НФЛ, поэтому в завтрашнем финале Суперкубка он будет руководить действиями "Аляскинских лаек" (заведомых аутсайдеров, ставки на которых принимаются в отношении 1:53) в борьбе с "Чикагскими медведями".
"ЛАЙКИ" "СДЕЛАЛИ" "МЕДВЕДЕЙ" 7:3
29 января 2038 г. (АП). Одним из величайших сюрпризов нашего времени стала победа "Аляскинских лаек" над "Чикагскими медведями" со счетом 7:3 в 73-м розыгрыше Суперкубка. Используя нестандартные защитные построения и атакуя с необычных направлений, "Лайки" своей "векторной защитой" остановили ранее неудержимое нападение "Медведей". И в четвертом тайме, через три минуты и двенадцать секунд, четвертной Педро Кордеро с подачи Филандера Смита занес победный мяч в "город" соперника. На вопрос, как его защите удалось сдержать нападающих "Медведей", тренер Терри Макнаб ответил коротко: "Е=mс2 ".

У "МЕДВЕДЕЙ" БОЛЬШАЯ ЧИСТКА
19 февраля 2038 г. (ЮПИ). После обескураживающего поражения в Суперкубке владелец "Чикагских медведей" уволил тренера Раттлера Ренфро и нападающих Увальня Смита, Уилли Кита Макферсона, Ганнибала Коэна, Гору О'Мару и Крошку Такенхейма. Все пять игроков выразили надежду, что им удастся начать новую карьеру во Всемирной федерации спортивной борьбы.
ЮПИ (Юнайтед пресс интернейшнл/UPI - United Press International) и ниже АП (Ассошиэйтед пресс/АР - Associated Press) - крупнейшие информационные агентства.
Мидуэй - район Чикаго, где находится футбольный стадион.
Майк Резник Смерть во благо
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com Оригинал: Mike Resnick, "Death Is an Acquired Trait", 1988
Майк Резник Смерть во благо
Получается так, что Кентуккское дерби 2043 года выиграет жеребец Привет Фалутин. Довольно дурацкая кличка для лошади, но к тому времени, когда его скаковая карьера закончится, в моду войдут клички ничуть не менее глупые, вроде Швепс, Там-Тут или Сиэтлское Болото. Он выиграет полкорпуса, вырвавшись вперед на последней прямой, а кобылу Барфли, которая финиширует третьей, дисквалифицируют и поставят позади трех лошадей, закончивших дистанцию после нее. Семь тысяч сто пятьдесят лет спустя звезда, известная под названием Антарес, обратится в сверхновую. А еще через два миллиона и три года первые проблески разума появятся у моллюсков, обитающих в приливных озерах четвертой планеты, вращающейся вокруг звезды, занесенной в каталоги под названием Спика. Я бы назвал вам свое имя, но, боюсь, вы не сможете его произнести, да я и сам не повторю его второй раз. Оно постоянно меняется, знаете ли (а может, не знаете, меня это особо не волнует). Впрочем, скажу вам, откуда я родом. Название этого места тоже меняется. Сейчас это Квиггл. А может, Квиббл. Короче, шестая планета звездной системы, известной вам как Бетельгейзе. Во всяком случае, была там шестая планета. Сейчас ее, может, и нет. И меня это печалит. Все-таки там похоронено мое тело. Но что-то я забежал вперед. Когда-то я принадлежал к цивилизации гуманоидов, населявших шестую планету Бетельгейзе, которую мы называли Профф. Разумеется, я использую термин "гуманоиды", чтобы дать вам точку отсчета. Откровенно говоря, я всегда думал, что скорее мы - люди, а вы - гуманоиды. Такой вот квиббл получается. Пожалуй, со следующей недели будем называть наше обиталище Квиббл. Я жил в то время, когда на нашей планете царил золотой век, хотя мы называли его розовым, поскольку золота у нас всегда было вдоволь. Гигантские небоскребы высились на суше, огромные города-острова неторопливо дрейфовали по морским просторам нашей прекрасной планеты от одного материка к другому. За несколько столетий мы освоили космические полеты, перевели наши заводы и фермы на солнечную энергию, полностью избавились от расовых предрассудков, освободились от суеверий и начали познавать самые сокровенные тайны природы. К сожалению, деяния наши требовали времени, особенно познание тайн природы, и, хотя наша медицина быстро прогрессировала, мы старели и умирали, пусть и жили дольше, чем кто-либо во всей Галактике. Что ж, не буду отрицать, что среди прочего мы искали и секрет вечной жизни. Жили мы уже больше чем по тысяче лет, так что следующим естественным шагом было бессмертие. Мы перепробовали инъекции, глубокую заморозку, гипноз, молекулярную хирургию (да, в те далекие времена мы могли оперировать на молекулах ДНК), гормоны, но ничто не приносило должного эффекта. Но однажды Ранкгф Фхоуул, сейчас его зовут иначе, но именно это имя я проклинаю вновь и вновь, нашел изящное решение этой проблемы, то единственное сочетание биохимии, философии, физики и еще двух-трех наук, которые еще не получили у вас названий. В результате его экспериментов мы полностью освободились от наших тел и превратились в сгустки мыслей. Или, если хотите, энергии. Я не уверен, есть ли тут какая-то разница, теперь это и не важно: тело мое обратилось в пыль восемь миллиардов лет тому назад. Поначалу мы радовались обретенному бессмертию. Мы сохранили свою индивидуальность и, хотя больше не могли слышать, видеть или осязать, приобрели новую гамму чувств. Разумеется, кое-что мы потеряли навсегда. К примеру, крачхм. Вы никогда о нем не слышали? Крачхм очень схож с телячьим филе, запеченным в пармезане, только пряности острее, а у сыра более приятный цвет. Вы можете представить себе, каково обходиться без крачхма почти восемь миллиардов лет? Или мой критц. Не просто несколько жен, но четыре, по одной каждого пола. Секс впятером - дело непростое, даже когда у тебя есть тело, а без оного о сексе пришлось просто забыть. И правда, можно ли найти что-то сладострастное в сгустках энергии, которые ничем не отличаются от тебя? Даже мысль о сексе с ними в их новом облике вызывала отвращение. Надеюсь, вы меня понимаете. Впрочем, со временем, через пару-тройку миллионов лет, я уже не чувствовал себя обманутым. В конце концов жизнь состоит не только из еды и совокуплений. Об утерянном оставалось только сожалеть, разумеется, не мне одному, но мы с этим свыклись и обратились к более серьезным проблемам. Мы проникли в прошлое, к заре Вселенной, увидели, как сформировался Первый атом, заглянули в будущее, изучили жизнь и смерть каждой звезды, каждой планеты, каждого разумного и неразумного существа и, наконец, стали свидетелями того, как вся Вселенная замерла в энтропийном коллапсе. Потом, поскольку число вариантов будущего бесконечно, мы решили рассчитать их все, исходя из любого возможного события, которое могло произойти где бы то ни было. Сначала наш энтузиазм хлестал через край, потом поостыл, но вы должны понимать вставшую перед нами дилемму: если изучена вся Вселенная, больше делать просто нечего. Вот тогда скука начала брать над нами верх. О, мы боролись отчаянно. Мы изучали параллельные миры, исследовали бесконечное их число, даже проникли во времена, предшествующие формированию Первого атома (грустная картина, знаете ли, никакой музыки, только двадцать три элемента периодической таблицы). Ничего не помогало. Мы скучали. Тогда мы начали создавать новые миры, исходя из логических предпосылок, магии, алхимии и, наконец, из всего, что только приходило на ум. Я, помнится, "построил" целую Галактику, богом в которой был утенок Дональд, и произошло это за пять миллиардов лет до рождения Уолта Диснея. Бесполезно. Раньше или позже скука клала на лопатки каждого из нас. Думаю, первым эту идею высказал Рилас Праннч, но обдумывали ее многие: общее самоубийство. Ах, что за милая мысль, какая приятная фантазия! Я все еще помню, как мы, словно мыши в море, вошли в ближайшую звезду, готовые сгореть дотла. И ничего с нами не случилось, разве что мы узнали, как выглядит звезда изнутри. Затем старик Кланненн Порвишт предложил отключить все органы чувств. Я хочу сказать, мы не могли просто закрыть глаза. Короче, и из этой затеи ничего не вышло. Роббат Хаззар попытался изучить рай и ад, чтобы понять, а не примут ли нас в одно из этих заведений. В итоге наш коллективный разум более не занимался проблемами существования и созидания, но сосредоточился на одном: как добиться общей смерти. Мы испробовали практически все. Религию, философию, пытались растянуться до бесконечности, чтобы раствориться в пространстве, подставлялись под всевозможные излучения. Мы посещали планеты, где Смерть боготворят и ей поклоняются, мы наблюдали обряды, в ходе которых живое погибало, а мертвое оживало. Мы перерыли все библиотеки во всех галактиках. Мы искали ответ среди кварков и квазаров. И после трех миллиардов лет бесплодных усилий пришли к неутешительному выводу: самоубийство, безусловно, желательно, но по-прежнему недостижимо. Вывод этот лишь подхлестнул нас. Каждая теория, уравнение, молитва, заклинание, лемма, гипотеза изучались, анализировались, выворачивались наизнанку. Каждая вселенная, сосуществующая с нашей в разных временных плоскостях или частотных интервалах, досконально исследовалась в поисках требуемого решения, но оно так и не нашлось. Мы вернулись к прежним нашим занятиям, но постоянно, хотя изучали что-то иное, помнили о нашем стремлении умереть. Я помню, как в конце концов мы начали играть со Временем, сворачивая и разворачивая его, как рулон материи. Естественно, происходило все это мысленно, но любой из нас знал цель этих размышлений: если бы мы нашли способ повернуть Время вспять и оказаться рядом с Ранкгфом Фхоуулом за несколько секунд до того, как он нашел способ освободить нас от тел, мы бы сумели отправить его к праотцам и, таким образом, сами обрели бы желанное забвение. Не вышло. Время подавалось тут и там, где-то уступало нашему нажиму, однако нам пришлось признать, что мы не в силах заставить Время повернуть назад и вернуться в то судьбоносное мгновение. И настал день, когда маленькая Плука Питзм, одна из моих любимых критц, исчезла. Поначалу мы не могли в это поверить, потом встревожились и, наконец, обрели надежду. Неужели ей удалось умереть? Как мы хотели в это поверить, и сколь велико было наше разочарование, когда мы нашли ее в вонючей вселенной Блишма (созданной главным образом из выдержанного мюнстерского сыра и отстоящей от нашей на три частотных уровня), где она, всем довольная, что-то мурлыкала себе под нос. Мне уже показалось, что Плука тронулась умом, но вскоре она заметила наше коллективное присутствие и заявила, что жить скучно, но особенно ей наскучила наша компания и у нее больше нет ни малейшего желания общаться с нами. Естественно, мы не могли пойти против ее желаний. Хотя и одобрить решение Плуки мы не могли: чем больше членов нашего сообщества выбирали уединение, тем меньше оставалось тех, кто работал над проблемой всеобщей смерти. Внезапно Пратч Пратч Пратч (ему очень нравилось его имя) сошел с ума. Бормотал что-то нечленораздельное, распевал похабные песенки, собранные с триллиона планет, ругался на всех известных языках, а его маниакальное хихиканье просто выводило из себя. Какое-то время мы решали, лечить его или нет, и пришли к выводу, что лучше не вмешиваться: в безумии он, возможно, более счастлив, чем в здравом уме, в обнимку со скукой. Так вот, Пратч Пратч Пратч буянил и верещал тридцать семь миллионов лет, а потом безумие иссякло, и он снова стал самим собой. К тому времени мы уже начали осознавать, что безумие - желанный оазис в пустыне скуки. Вот так мы живем и сейчас. Половина из нас порвала все отношения с нашим сообществом, каждый десятый безумен, к сожалению, временно. Мы все еще ищем способ умереть, как вместе, так и поодиночке, но надежды наши тают. В конце концов в этом трагедия бессмертного: он по определению не может умереть. Нынче я нахожу удовольствие лишь в одном: пытаюсь не допустить, чтобы другие цивилизации повторили нашу чудовищную ошибку. Думаю, я спас от нее обитателей Альдебарана XII. Моими стараниями этот химик с Гамма Эпсилон II занялся изучением совсем другой проблемы. Потому-то, кстати, я говорю с вами. Видите ли, один парнишка из Омахи соорудил в подвале маленькую лабораторию. Там у него аккумуляторы, несколько мотыльков, но он, похоже, на правильном пути (достичь бессмертия совсем просто - спросите у Ранкгфа Фхоуула, он все расскажет). Разумеется, парнишка понятия не имеет, к чему могут привести эти эксперименты, но его сестра встречается с выпускником Небраскского университета, а лучший друг этого студента... Короче, вы все поняли. Есть только одно прошлое, и изменить его невозможно. А вот будущих сколько хочешь. В большинстве из них секрет бессмертия будет для вас благополучно утерян, но в некоторых - нет. И поверьте мне, не стоит так рисковать. Лучше встать перед движущимся поездом, принять безболезненный, но смертельный яд или сунуть голову в газовую плиту. Я наблюдаю за вашей планетой. Я видел, как расплавленная лава уступала место тверди и воде, пока не возник тот прекрасный мир, в котором вы живете. Я наблюдал, как вы вылезли из воды, встали на ноги, научились пользоваться руками, покорили огонь, изобрели колесо, укротили атом. Я люблю вас как своих детей. И желаю вам только одного. Смерти и уничтожения. Таков наказ отца вашего.

Quibble - каламбур (англ. ).

4

Майк Резник: "Смерть во благо" Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Майк Резник Уходя, гасите Солнце
Рассказы -
http://www.oldmaglib.com Оригинал: Mike Resnick, "Will the Last Person to Leave the Planet Please Shut off the Sun?", 1992
Майк Резник Уходя, гасите Солнце
Началось все с евреев. В один прекрасный день они объявили, что эмигрируют на планету Новый Иерусалим. Простенько и без затей. Даже не стали прощаться. "Нас недооценивали и притесняли, - гласило их заявление. - Нам это надоело. Мы дали вам Ветхий Завет и Десять заповедей, теорию относительности и квантовую механику, вакцину против полиомиелита и межзвездные полеты, Голливуд и Майами-Бич, Шестидневную войну 1967 года и Двадцатитрехминутную 2041-го, и, откровенно говоря, мы сыты вами по горло. Не звоните нам, мы свяжемся с вами сами". На следующий день они отбыли, все до единого. Произошло это 21 июня 2063 года. Я помню, как мой приятель Берт раздавал всем желающим футболки с надписью: "ЗЕМЛЯ: ЛЮБИ ЕЕ ИЛИ ПРОВАЛИВАЙ". Он еще вещал, как нам повезло, что мы от них избавились, и теперь жизнь наша начнет улучшаться не по дням, а по часам. Три месяца спустя Одинго Нкомо объявил, что кикуйу отбывают на Бету Пикама IV, после чего Джошуа Галовандо увез зулусов на Исландхвану II, и, прежде чем мы успели оглянуться, Африка опустела. Остались несколько арабов на севере да горстка индусов, которые вскорости подались в Бомбей. Едва ли кого это взволновало, в конце концов кому есть дело до этой Африки, но внезапно отпала необходимость кормить два миллиарда лишних ртов и в некоторых заповедниках появились дикие животные. А потом Моисей Смит потребовал, чтобы федеральное правительство Соединенных Штатов обеспечило транспортом всех черных, которые желают уехать. Эрл Мингус ("Гордость Миссисипи"), как раз избранный президентом, согласился незамедлительно, и в одночасье мы стали нацией белых. Ну, почти белых. На самом деле миновал почти год, прежде чем Гарви Бегущий Жеребец убедил всех коренных индейцев Америки сопроводить его к Альфарду III, который он переименовал в Маленький Большой Рог. - Теперь, - Берт раскупорил бутылку пива, - нам осталось избавиться от испаноязычных, а может, и от католиков... Два месяца спустя испаноязычные улетели к Мадриду V, и Берт устроил грандиозную вечеринку. - Наконец-то я могу гордиться тем, что я американец! - воскликнул он и вывесил перед домом огромный флаг. Разумеется, эмигрировали не только евреи, черные и испаноязычные, так что пустели не только Америка с Африкой. Китайцы отбыли годом позже, за ними турки, болгары, индусы, австралийцы и полинезийцы. Отъезд демократов из округа Кука даже не попал на первые полосы газет. Отправились же они на Дэлиуорд, объявив, что там никто не посмеет дискриминировать курящих. - Великолепно! - довольно потирал руки Берт. - Наконец мы сможем вздохнуть полной грудью и вытянуть ноги. И правда, жить стало легче, и мы как-то не заметили, что за два года Землю покинули англичане, немцы, русские, албанцы, суниты и шииты. - Превосходно! - вырвалось у Берта в тот день, когда улетели турки и пакистанцы. - Да, нам по-прежнему приходится ходить в масках из-за загазованности воздуха, воду пить небезопасно, и мы еще не решили проблему Восьмимильного острова (из-за этой "проблемы" он превратился в тридцать два Четвертьмильных островка , но, клянусь Богом, это все пустяки в сравнении с тем, что на нашей планете останутся только стопроцентные американцы. Мы видели надпись на заборе, свидетельствующую о том, что две последние футбольные команды, "Лесорубы Аляски" и "Картежники Луизианы", отбыли в созвездие Квинеллус. До нас доходили слухи о том, что центр Бостона хотят использовать для испытаний новой Джи-бомбы, а отходы производства заполнили-таки до краев Великие озера, превратив их в сушу. Вот тогда-то и началась настоящая эмиграция, как говорится, с нашего заднего двора. Невада, Мичиган и Флорида снялись первыми. Потом Нью-Гемпшир и Делавер, за ними - Техас и, наконец, бар "У Кэти" на углу. Дольше всех держалась Калифорния. Но и они нашли планету с пляжем протяженностью в девять тысяч миль и туземцами, тачавшими сандалии да изготавливающими дешевые золотые украшения. И вдруг выяснилось, что Соединенные Штаты начинаются в Сент-Луисе и кончаются в шестидесяти милях к западу от Консил-Блиффс. - Пусть уходят, - махнул рукой Берт. - К чему они нам! Без них даже лучше, верно? А перемены продолжались. Северная ледниковая шапка доползла до Миннеаполиса, гора Килиманджаро начала изрыгать лаву на равнину Селингери, Средиземноморское море выкипело, Национальная хоккейная лига обанкротилась, а люди все уезжали и уезжали. Было это десять лет тому назад. Сейчас нас осталось восемь. На этой неделе Берта заставили возложить на себя обязанности президента Мира, потому что Арни Дженкинс повредил запястье и не мог подписывать документы, а Сибил Миллер, которая обычно занимала этот пост следом за Арни, сослалась на плохое самочувствие, обусловленное месячными, и не пожелала брать на себя эти обязанности. Почту и припасы мы не получаем с год. Пилоты говорят, что Земля слишком загрязнена и приземляться на ней опасно. Вот Берт и решил, что долг президента требует от него взять один из двух оставшихся кораблей и слетать на марсианскую базу за почтой и сигаретами для Арни. Утром я заглянул к нему в кабинет, чтобы вернуть разводной ключ, который брал двумя днями раньше. На столе Берта лежало адресованное мне письмо. Я распечатал его и прочитал следующее: "Хорошенько обо всем поразмыслив, я пришел к выводу, что крепко ошибся. Конечно, хорошо быть президентом Мира, но только в том случае, когда твои обязанности не ограничиваются уборкой мусора и доставкой почты. Президенту необходимы армия и флот, чтобы поддерживать мир, избиратели, которые платят налоги, и все такое. У меня нет охоты уезжать именно сейчас, когда на Земле остались только стопроцентные американцы, но, к сожалению, нет никакого смысла становиться президентом каждые восемь недель, не имея за это никаких привилегий. Поэтому я отправляюсь в бескрайнюю Галактику, чтобы посмотреть, не нужен ли кому человек с президентским опытом. Я готов возглавить любое государство, лишь бы его населяли белые христиане, в большинстве своем американцы, и там была бы футбольная команда. Я не буду настаивать на том, чтобы меня избирали президентом. И не стану возражать, если меня наймут королем. Окажи мне услугу и вывеси мое последнее официальное распоряжение". К письму прилагался листок с надписью:

"ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОГАСИТЬ СОЛНЦЕ, ПОКИДАЯ ЗЕМЛЮ ПОСЛЕДНИМ".
Вы даже представить себе не можете, как мы обрадовались. Разумеется, для баптиста Берт был хорошим парнем, но вы же знаете, чего можно ждать от баптистов. Теперь нам бы найти способ избавиться от Миртл Бреммер с ее пресвитерианской галиматьей. И вот тогда у нас будет Америка, которой я смогу гордиться.
Намек на аварию на атомной станции, расположенной на Тримайл-Айленд (Трехмильном острове).
Майк Резник: "Уходя, гасите Солнце" Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Закладка в соц.сетях