Жанр: Научная фантастика
Русские ушли
...иво погромыхивая в такт перестуку колес по рельсам.
Едкий нашатырный запах мочи после смердилова в коридоре почти освежал. Майкл
приспустил фрамугу, закурил. Дым медлительно пластался, но вот он, неспешно осваивая
пространство, достигал мощной струи воздуха, бьющей из фрамуги, - и тут же белесые хвосты
и кольца рвались на мелкие клочки. Картина показалась Майклу столь же медитативной, как
языки пламени, переменчивые по форме, неизменные по сути.
Бросив окурок в унитаз, осторожно повернулся к тусклому зеркалу. Вспомнил, что
оставил щетку и зубную пасту в купе. Причем не первый уже раз. Собственно, он никогда не
спохватывался вовремя. А потому зубы не чистил с самого Новгорода. "Ничего, - подумал
Майкл, - через четыре часа нас с Никитенко сменят, тогда и займусь гигиеной".
Напарник, ожидая его в коридоре, посмотрел жалобно и с легким укором. Глянув на
вагонные часы, Майкл заметил, что уже три минуты идет его вахта, но раскаяния не ощутил. И
Никитенко не отпустил. Майкл медленно прошел вдоль решеток, задерживая дыхание. Его
интересовали заболевшие.
Начинало темнеть, но до включения искусственного освещения оставалось полчаса, и
разглядеть что-либо в глубине арестантских купе было сложно. Тем более что дристуны жались
к дальним стенкам. Майкл хмурился. Даже то, что удавалось рассмотреть, наводило на
нехорошие мысли. По крайней мере, открывать окна для проветривания ему расхотелось.
Толстый мужик в четвертом купе неуверенно ерзал задницей по полке. Майкл мимоходом
ткнул его шокером в жирное плечо, чтоб не прижимался к решетке - запрещено. Мужик
зашипел и отодвинулся. Майкл сделал еще несколько шагов, обернулся. Тот пытался передать
записку в третье купе, правую руку ему парализовало, так он повернулся спиной и просунул
сквозь прутья левую. Майкл неспешно подошел, ткнул шокером в отставленный зад, стараясь
угодить в мягкое, подальше от крестца. Арестант заорал в голос. Из сжатого кулака на пол
упала записка-малявка. Майкл подобрал, двинулся дальше.
По мере приближения Майкла к концу вагона, несчастный Никитенко отступал к
служебному купе, откуда тянуло воздухом из раскрытого окна. К тому моменту, как Майкл
завершил осмотр, солдат допятился почти до двери.
- Я, конечно, не знаю, как должны выглядеть больные холерой, но эти не тянут даже на
дизентерию, - сказал Майкл негромко.
- Во-во, - согласился Никитенко. - Дрищут, но до горшка скачут бодренько.
- Им как будто клизму поставили... - задумчиво протянул Майкл. - Как в таких
условиях можно поставить клизму, чтоб мы не заметили?
- Никак. У них воды для этого нет. А там еще трубки всякие нужны, или эти, груши
резиновые.
- Ладно, вали спать. Дверь не запирай. И не разувайся. На всякий случай.
- Думаешь?
- Я ж сказал - на всякий случай. Окно запри тоже. Мало ли что.
Никитенко проникся.
"Клизма, - думал Майкл. - Клизма..." Вынул записку, развернул. Четыре слова. "Пятое
согласно. Карты давай". Карты? Зачем им карты? И при чем тут пятое купе? А ведь пятое купе
не дристало, осенило Майкла. Может тут быть связь?
В шестом купе, прямо за его спиной, кто-то с треском и стоном испражнился. Майкл
зажмурился, еле справляясь с тошнотой. Когда вонь стала невыносимой, неслышно скользнул в
сторону. Глаз ухватил странность, Майкл обернулся.
В седьмом купе один мужик нагло имел другого. Огромный бугай стоял нагнувшись, а
сзади пристроился тощенький, студенческого вида юнец в прыщах. Штаны здоровяк снял,
аккуратно положил на полку. Майкл вспомнил, что и в срущих купе "больные" сидели без
штанов, и у всех одежда была сложена, будто они готовились.
Ни бугай, ни юнец не обращали внимания на конвоира, целиком занятые процессом. На
лицах у обоих было написано искреннее любопытство. Нет, понял Майкл, это не опускалово.
Хотя с виду оно - один позади другого, пидор держит руками раздвинутые ягодицы. Но оба не
шевелятся. И тут юнец отступил, сделав характерный жест: он стряхнул с конца каплю. А из
анального отверстия бугая выпала свернутая воронкой игральная карта. Король -
разглядел Майкл.
Тут они его заметили. Юнец тонко взвизгнул, бугай побелел, но "клизма" дала о себе
знать, и он метнулся к горшку. Майкл, не дожидаясь развития событий, треснул кулаком по
ближайшей тревожной кнопке.
Одновременно вывалились две рещетки - спереди и позади. Озверевшие каторжники,
огромные и жуткие в сгустившихся сумерках, вырвались в коридор. Горло Майкла захлестнуло
обжигающей болью. Он бросил шокер, обеими руками вцепился в удавку. Черная фигура перед
ним. Молния по нервам, дикая боль в паху. Потом - в сердце. И еще раз, еще...
...Он очнулся в лазарете. На койке рядом сидел Никитенко в больничной пижаме.
Улыбающийся.
- Наши успели вовремя, - похвастался он.
Майкл прикрыл глаза. Сердце еще болело. О том, что мерзавцы натворили с его
гениталиями, страшно было подумать. Он и не думал. Разряда шокера хватает, чтоб бабы месяц
не снились.
Пострадал от собственного оружия, хмуро признал он. Хотя какое это оружие - шокер?
Так, средство для воспитания. Их использовали преимущественно для вразумления истериков,
расстроенных потерей свободы. Ну и, конечно, для наказания.
Самым частым нарушением режима была переписка между арестантами. Им запрещалось
разговаривать и общаться иначе чем с соседом по купе. Но решетки позволяли высунуть руку
наружу. При определенной невнимательности конвоиров заключенные могли обмениваться
короткими малявами. Особого вреда от переписки не происходило, но распорядком
запрещалось. Потому солдаты обычно пришпаривали неосторожно высунутые конечности
шокером. Исключительно для острастки - дураку понятно, кто захочет, тот улучит момент.
Шокер был единственным видом оружия, положенным охранникам в вагоне. Из-за узости
коридора риск, что заключенные попросту притянут конвоира к рещетке и обезоружат,
увеличивался. А шокер - это несерьезно. Даже если выставить переключатель на максимум,
парализует конечность на полчаса. В роте Майкла было двое дедов, любителей поиздеваться, -
они так и делали. Каторжники их люто ненавидели и называли фашистами. А остальные ребята
настраивали шокеры так, чтоб разряд причинял ощутимую боль, но не мучения. Ни к чему
зверствовать. В России ты сегодня на конвое, а завтра под конвоем. Майкл об этом не забывал.
Сейчас умеренность спасла его самого. Лучше не представлять, что с ним произошло бы,
выставь он переключатель на максимум. Его ведь саданули не только в пах, но и не менее двух
раз - в область сердца.
- Как ты догадался? - Никитенко на месте усидеть не мог от любопытства.
- Не догадался. Увидел. - Собственный голос показался Майклу надтреснутым.
Потрогал горло, обнаружил вспухшую борозду от удавки. Закашлялся. - Вода для клизмы не
нужна, они ж поссать могут. Но непосредственно член в жопу вставить не позволят, это
опускалово. Кроме того, стоячим не поссышь, а мягкий не всунешь. У кого-то были игральные
карты. Сворачивали их воронкой, засовывали и ссали друг другу в очко.
План, по мнению Майкла, был достаточно остроумен. Бежать из арестантского состава
теоретически проще, чем с каторги. При посадке шмонают не так строго, пилку пронести
можно. Но подточить решетки мало, потому что вагон заперт. У конвоиров ключей нет, они,
заступая на пост, их снаружи в специальный шкафчик вешают - чтоб арестанты к решетке не
притянули и ключи не отобрали. Так что каторжникам, чтоб выбраться, остается только
прыгать в окна на полном ходу. При известном искусстве можно вылететь и отделаться
синяками, а не сломанными костями. Но: выбить окна нельзя, они бронированные. Значит, надо
заставить конвоиров их открыть. А для этого нужно как следует провонять тюрьму на колесах.
Майкл не знал, кто разработал этот план и как беглец убедил остальных ему помогать.
Обещал вызволить всех? Не иначе. А как он собирался реализовать свою идею? Положим, две
или три рещетки незаметно подпилить можно, но не все. Значит, арестанты надеялись взять
отмычки у конвоира. Наверное, понятия не имели, что охране запрещено носить их с собой. Тут
у них недоработка вышла. Да и набросились зря - окна-то были заперты. Майкл полагал, что у
каторжников сдали нервы, когда он застукал парочку в седьмом купе. А может быть, они
услыхали, как Майкл сказал Никитенко "дверь не запирай". Так-то проникнуть в служебное
купе у них возможности не было - а вот если дверь открыта, то запросто.
"Боже мой, - страдал Майкл, - чего только люди со своим говном не вытворяют!
Произведения искусства создают, теперь как оружие использовать научились... Осталось
только сделать из дерьма философию, и можно смело утверждать, что людям мозги не зря были
дадены...".
Обосравшийся вагон расформировали, раскидав арестантов по всему поезду. Вслед за
ними распространился запах. Амбре чувствовалось даже в закрытом вагоне, где отдыхал
конвой.
Майкл стоял у открытого окна. Гадостные ароматы нисколько его не раздражали. Он
ловил себя на желании высунуть голову в окно, подставить лоб упругому ветру. Устав
запрещал детские выходки, поэтому Майкл косил одним глазом в сторону унтер-офицерского
купе. Убедившись, что начальство скрылось за дверью, немедленно и с наслаждением нарушил
Устав.
Он вытянул шею, стараясь вывернуться и увидеть небо, не спрятанное за бронированным
пыльным стеклом вагонного окна. Небо неподвижно висело над саванной, в свете звезд
казавшейся не рыжей, а серебристой. Звезды были чужими.
Когда-то Силверхенд, будучи крепко пьяным, проболтался Майклу, что русские - не
миф. Они первые синтезировали "третий изотоп", используя его в качестве источника энергии
для Щита. Что такое Щит - Силверхенд не знал. Да и неважно это было, когда адмирал
пиратской флотилии откровенничал со своим пилотом, счастливо вызволенным из "Вечного
солнца".
Русские включили свой Щит, говорил Силверхенд. И провалились в параллельную
Вселенную, оставив за собой несколько летных коридоров. По ним они иногда проникают в
старую Вселенную, чтобы раздобыть немного "третьего изотопа", ну, и узнать последние
новости. Возвращаться не собираются. Зачем? У них там целый мир. А Силверхенд ворует и
продает им "третий изотоп". Он вообще им сочувствует. Чего б не сочувствовать, если он
женат на русской? Нормально женат - зарегистрировал брак в имперском реестре и
обвенчался с любимой в православной церкви. Все честь по чести. И две дочки у него растут.
Двойняшки Анька и Машка.
Потом пират сказал такое, от чего Майкл протрезвел и запросился в ту жутко секретную
команду, которая возила русским "третий изотоп". Силверхенд, приняв на грудь лишнюю
рюмку, пьяненько засмеялся и признался, что женился на... матери Майкла. Он отбил ее у
Железного Кутюрье. "Ты, парень, смело называй меня папашей, - добавил Силверхенд,
хлопнув офонаревшего Майкла по плечу. - Уж я-то с тобой точно не поступлю, как этот
мерзавец. Я тебя, знаешь, местами где-то даже люблю. Как сына, которого у меня уже не
будет", - тут пират уронил буйную голову на руки и горько заплакал.
Наутро выяснилось, что пират расчувствовался, но помнит все до последнего слова. И
Майкла он в секретную команду перевел. Удовольствия от пролетов на ту сторону Майкл не
получал: координаты "коридоров" были зашифрованы и введены в автопилот, который работал
весь путь. Строго говоря, роль экипажа сводилась к тому, чтобы следить за роботами, а по
прибытии сдать груз. Майкл ходил на Землю-2 пятнадцать раз, изнывая от рутины - старт,
анабиоз, пробуждение, посадка, космодром, мотель, опять старт, анабиоз, неделя гульбы на
базе, старт... А потом на местном космодроме что-то взорвалось, и Майкл не смог улететь.
Подумал - и остался навсегда.
Он смотрел в бездонное русское небо и улыбался. Его ни капельки не тянуло назад.
Наверное, он тайно ненавидел Космос. И очень рад, что в него не надо возвращаться. Ему
хорошо тут, на русской земле. На его родной земле. Ему нигде так хорошо не было. Да,
Зем-ля-2 - не рай обетованный. Есть, есть проблемы. Но Майкл понимал, что в своих бедах
повинен сам. А так ему поразительно комфортно. На своем он месте, вот что. И это очень
важно.
Небо... Где-то там бродят Чужие. В старину люди ужасно боялись Чужих, как в
древности - демонов. Ни для тех, ни для других в той Вселенной места не нашлось. А тут
Чужие были. Они многократно пытались высадиться на планете, чтобы колонизировать ее, но
русские сбивали их корабли. Для того им и потребовался "третий изотоп", что никакое другое
оружие Чужих не брало.
Майкл счастливо хлопал глазами. Поезд летел стрелой, серебристая саванна колыхалась
волнами под ветром. Звезды висели, как прибитые гвоздями. И где-то там, на этих звездах,
Чужие ехали на своих поездах, вынашивая злодейские планы по захвату русской земли. А вот
хрен им, а не русская земля!
Майкл отдыхал. После неудавшегося побега заключенных ему выписали увольнительную
на трое суток. Смех, да и только. В нормальных частях он мог бы погулять по прилегающему
городку, деревне или что там найдется. В крайнем случае, побыл бы наедине с природой. А
куда сходишь в поезде? Только и преимуществ, что можно спать круглые сутки да еще в
солдатском вагоне-столовой отпускникам наливают халявного пива.
В первый день решили с Никитенко врезать по пивку. Взяли нормально, по пять литров на
нос, сели в уголке столовой и под умиротворяющий стук колес поговорили за жизнь. Майкл
нутром ощущал, что простоватый парень из русской глубинки стал ему если не братом, то
корешем уж точно. Странное многозначительное русское слово "кореш" - корешок, отросток
от общего корня. У Майкла теплело на душе от мысли, что Россия в лице Никитенко дала ему
еще один признак своего благоволения. Урожденный русский считает, что у них с Майклом
общий корень.
- Нас в семье шестеро, - рассказывал Никитенко. - У меня еще четыре сестры и брат.
Я самый старший. И самый умный - нашу церковно-приходскую школу с отличием закончил.
Батяне губернатор написал, если у тебя сын такой одаренный, давай мы его дальше учиться
пошлем. За обучение из казны заплатим, все дела. Ну, нам нужны специалисты. Во всей
губернии еще туда-сюда, а в нашем уезде со специалистами просто беда. И тут я задумался. Я
хотел стать ветеринаром, но у нас уже есть два. Один старый, Егорыч - он всю жизнь с
коровами, так руку набил, что людей лечит. И еще один приехал, ссыльный. Я не спрашивал,
что он там натворил в столице, но мужик - зубр! Прикинь, его Егорыч уважает, а ведь Егорыч
- всю жизнь!..
Никитенко шумно схлебнул пену. Присосался к кружке. По подбородку, чисто выбритому
по случаю увольнительной, текли пивные ручейки. Майкл смотрел и думал: парень напоминает
Шанка. Только без дурацкой склонности умереть красиво. Никитенко был сама жизнь, простая,
от земли и для земли.
- Ну, я и подумал: может, агрономом? У нас нет приличного агронома. А я ведь знаю,
почвы у нас неплохие. Не Зауралье, конечно, и не Сибирь, но уж точно не Поволжье. В
Поволжье на самом деле пшеницу особо не сажают, ей там не нравится. А у нас, в средней
полосе, - только в путь. Два урожая в год - как с куста. Если с умом, то и три. И почти уже
решил, когда мужик к нам приехал, лектор. Про железные дороги рассказывал. Меня заело. Ни
спать, ни жрать сил нет. Хочу инженером быть. Тут, пока думал, в армию повестка прилетела.
Я и пошел служить. А что? После армии учиться поступлю. А в армии хоть людей посмотрю,
жизни поучусь у нас в уезде скучно, каждый день одно и то же, и людей всех с пеленок знаю.
Надо и других посмотреть-послушать. Ну, и подумать: может, я стране в другом месте нужней
буду, чем в уезде? Ну, мало ли? На агронома мне поступить легко, за меня из казны заплатят,
чтоб я в уезд вернулся после учебы. А если я, к примеру, на инженера задумаю, то фигушки,
никто платить не станет. Но я умный, я экзамены сдам. Зато работать буду где захочу. В общем,
не стоит торопиться. Жизнь сама натолкнет.
- Выпьем, - сказал Майкл и стукнул своей кружкой о край вновь наполненной посуды
Никитенко, выбив на стол несколько пышных хлопьев пены.
Картина показалась знакомой. Вспомнил - стол в длинном кормежном зале "Вечного
солнца", рядом профессор, еще живой, и фельдшер-каннибал по имени Себастьян. Майкл
подавился куском синтетического овоща, а Себастьян треснул его по спине. Овощ вылетел изо
рта. Клочья пены были похожи на тот бледный и пористый кусок синтетики. Майкл засмеялся,
чувствуя, что пьянеет.
Никитенко тоже заметно повеселел. Хлопнул Майклa по плечу, сказал, что все мальчики
из столицы - те еще хлыщи и в армии их терпеть не могут. Поделом. Мальчики из Москвы на
провинциалов глядят свысока, а сами даже средней силы удар не держат. Но к Майклу это не
относится.
На третьем литре Никитенко захотел поговорить о Боге.
- Миха, ты веришь в Бога, если честно?
Майкл задумался.
- Не знаю. Нет, не в том смысле, что не знаю, есть Он или нет. Есть. У меня в жизни
такое случалось, что без Его помощи никак не выкарабкался бы. Один раз прямое указание
было - меня священник спас. Да собственно, он и раньше спасал, еще пока священником не
был...
- Это как? Они ж с детства учатся!
- Не все. Иной живет раздолбай раздолбаем, потом его как торкнет! Вот и у меня
приятель такой был... В смысле, есть. Я только его повидать не могу при всем желании.
- Что, - Никитенко понизил голос, подался вперед, - он юрский?
- Типа того, - согласился Майкл. - Только еще сложней.
- Ладно, - покладисто сказал Никитенко, - я не спрашиваю, сам понимаю, наверняка
государственная тайна. А что с тобой такое было?
- Жизнь он мне спас. Меня подставили, я год на каторге оттрубил...
У Никитенко глаза стали как пятаки.
- Ну а чего? В жизни всякое бывает. Мне даже переписку запретили. Думал, хана
настанет полная. - Майкл вздохнул. - Педераста одного собственными руками в параше
утопил...
Никитенко боялся дышать.
- Он, гнида, достойных людей подставлял. Меня потом за убийство в карцер, а я, как за
наградой, шел. Потому что первый по-настоящему мужской поступок в своей жизни совершил
- убил мерзавца. А потом в зону священника занесло. Гляжу - а я ж его знаю! Потом я
окончательно влип, меня к стенке поставили, а тут как раз он, и не один, а с моими корешами.
За пять секунд до расстрельной команды успел...
Майкл говорил медленно, стараясь не запутаться в реалиях и в собственном вранье. Он
уверен был, что Никитенко не выдаст его. Но вываливать на голову парня ненужные знания о
том, что "за горизонтом" есть люди, тоже не стремился. Наверное, не стоило бы упоминать о
"Вечном солнце", но Майкл был пьян - и хотел общения.
- Лихо, - уважительно заметил Никитенко. - Выпьем. Эх, под такое дело водки бы...
- Оглянулся с сомнением. - Ты не уходи, попробую уболтать буфетчицу.
Майкл все-таки отошел - до сортира. Возвращаясь, еще от дверей заметил, что
Никитенко сияет. На столике появились тарелка с солеными огурцами и чайник, весь в
облупившихся эмалевых цветочках. Рядом с кружками пристроились два граненых стакана в
подстаканниках.
- Достал! - сообщил напарник громким шепотом. - Ну, я к ней сегодня вечерком еще
загляну... Ты не обращай внимания, что водка коричневая. Ее для конспирации чаем
подкрашивают. Ну, если зайдут офицеры или унтера.
Разлил по сто граммов резко пахнущей жидкости, в которой плавали чаинки.
- Вздрогнем! - провозгласил Никитенко.
Выпили. Майкл закрыл глаза, прислушался к ощущениям. Водка была хороша, ее не
только чаем - керосином не испортишь. Потянул сморщенный, подозрительного вида огурец с
тарелки. Интересно, что с ним делали при жизни? Выжимали? А почему он тогда б спираль
свернулся?
На вкус чудо кулинарии оказалось выше всяких похвал.
- Нюська обещала попозже мяса принести. Как господа офицеры отобедают. Там всегда
что-нибудь остается. Нюська - баба понимающая.
Никитенко принялся рассказывать, какая буфетчица замечательная. Бабе лет под сорок,
поперек себя шире, овдовела года три назад. А ей же хочется! Вот она и привечает солдатиков.
- А я тоже по бабе соскучился. У меня невеста есть, но ты ж понимаешь, да? Мы тут как
на войне.
Майкл рассказал ему про Мэри-Энн. И сам удивился, как защемило сердце.
Первый раз он вспомнил о ее существовании почти через год после бегства. Осторожно
навел справки. Женщине сказали, что Майкл погиб. Замуж она не вышла, отвергла Роберта,
которого быстренько сплавили в Нижнюю. Родила до срока малюсенькую девочку. Назвала
Микаэлой, в честь отца.
Майкл мог бы усовеститься, забрать и ее, и дочь. Но то, что казалось удобным для
бессрочной каторги, стало неприемлемым для свободного человека. Тем более он опять
случайно встретился с Людмилой. Майкл через Сандерса передал Мэри-Энн половину всех
денег, какие успел заработать, и тут же забыл о существовании "вдовы".
- А дочку свою так и не видел? - посочувствовал Никитенко.
Майкл покачал головой:
- Незачем. Ну что я скажу? Что столько времени шлялся, не удосужившись сказать, что
жив?! Они привыкли, небось, что я умер. Денег я оставил достаточно. А тут я появлюсь - нате
вам, нарисовался. И что моя дочь подумает? Сейчас ничего, понятно, она маленькая еще. Но все
равно узнает. И будет думать, что отец ее предал. Нет уж.
Он крутил в пальцах чеканный подстаканник. На донышке была выбита надпись - набор
цифр. Год назад Майкл не понял бы шифра. Сейчас знал. Подстаканники вручную делали на
какой-то зоне. Резали на станке послушный лист тонкой стали, штамповали рисунок,
заваривали края.
И колесили по всей стране эти подстаканники, как металлические голуби из зоны, а
каждый пассажир, разглядывая простодушные чеканные рисунки, вспоминал тех, кто о свободе
только мечтает. Трогательная и наивная, но прочная связь между свободными и заключенными
- полоска металла. Просто полоска металла.
- Да, - вздохнул Никитенко. - У меня-то жизнь скучная. Мне вот в армии весело. Но
мне тоже Бог помог. Я на железную дорогу хотел - и попал. А сначала меня в артиллеристы
взяли. Я ж умный. Там секретность - ого-го! И учат полгода, а не три месяца. В общем, мне
еще месяц оставался, когда пришла разнарядка, чтоб артиллеристов сократить. - Подумал. -
Я Богу молился, чтоб меня на железку перевели. Но сам думаю: это как же - артиллерию
сокращать? Никак нам без нее нельзя, самое важное оружие.
- Интересно, где у нас пушки применяются? С юрскими особо пушками не навоюешь,
они на другом материке.
Никитенко посмотрел на Майкла как на идиота.
- При чем тут юрские? Мы против Чужих! - почти крикнул он, тут же испугался - не
услышал ли кто. Но вагон пустовал, и даже буфетчица Нюська ушла по своим делам.
- Что, они на самом деле существуют?
Майкл усмехнулся чуть более снисходительно, чем следовало. Никитенко покраснел от
обиды, запыхтел.
- Еще как! - выпалил он. - Сам куски кораблей видел. Мне на полигоне в учебке все
показывали. Они знаешь какие гады? У них есть вирусы, которые им безвредны, а нас убивают.
И они с собой эти вирусы везут, на тот случай, если удастся высадиться. Сядут они, вирус
выпустят, мы тут перемрем, а они потом на готовенькое прилетят и планету захватят.
Артиллерия как раз нужна, чтоб их корабли с заразой на орбите расстреливать.
- На орбите? Из пушки?!
Никитенко смутился, отвел глаза:
- Ну, в общем, на орбите, да. Мих, тайна это. Вот это - точно тайна. А давай лучше я
тебе про другое расскажу. Это тоже тайна, но не такая. Мы же кореша, да? Так вот, иногда
артиллерия не справляется. Чуть больше года назад случилось как раз. У нас космодром был,
это не секрет, но болтать не надо. Мы хотели станцию построить, чтоб не с земли, а с орбиты
стрелять. Тут юрские возмутились. Нам в учебке давали их передачи слушать. Они, сволочи,
говорят, что никаких Чужих нет, а станция нам нужна, чтоб с ними воевать. Ага, делать нам
больше нечего! Тут к нам этот корабль и валится. Аккурат на космодром. Разнесло все -
вдрызг. И ракету с разобранной станцией, и все остальное. Нет у нас сейчас ничего.
Майкл сообразил, что был свидетелем этого взрыва. Он доставил груз, сдал его, ушел
отдыхать в мотель. А ночью рвануло так, что здание гостиницы чуть не развалилось. Все стены
в трещинах были.
- Не, Миха, я понимаю: и среди юрских много хороших людей. Сами-то люди - они
что? Они такие же, как мы. Не какие-то там Чужие. Но правят ими подонки. Когда у нас
космодром рвануло, эти сволочи народные гуляния устроили! Нет, ну кем надо быть, чтоб
чужому горю радоваться?! И ладно бы чужому, так почти своему. Ну что, Чужие прилетят -
они юрских помилуют? Если бы так, я б еще понял. Так ведь они всех, до последнего ребятенка
уничтожат! Ну, может, кого для зоопарка оставят. Вот как раз этих подонков и оставят. А они и
рады за миску жратвы Родину продать! Эх, жаль, что наши их в войне недожали... Чуть-чуть
оставалось. Пожалели их. А они - сволочи, нас не жалеют. Я иногда думаю: объявит государь
войну юрским - первым в добровольцы запишусь. Потому что юрские нас предали. -
Помолчал. - Мих, ты ведь меня понимаешь?
- Понимаю, - Майклу было кисло.
- Тогда... Давай выпьем за нашу победу?
Выпили за победу. Никитенко удалился в сортир, оставив Майкла наедине с раздумьями.
Юрские... Казалось бы, все - выходцы из одной страны. У всех одна беда. Просрав
Землю и оказавшись в параллельном мире, русские ухитрились расколоться на два народа. Тот,
что побольше, выгнал меньшинство на безымянный архипелаг к югу от основного материка,
Старого. Потом меньшевики уплыли еще дальше и обнаружили второй материк. Официально
назвали его Чкаловским. Неофициально - Юга. Майкл не знал, как обитатели Чкаловского
именуют тех, кто остался на Старом. Чкаловцев звали южнорусскими, в просторечии -
юрскими.
Между собой два русских народа не дружили, потому что на Старом монархия, на Югах
тоже, и они выясняли, у кого прав на звание исконно русской империи больше. Как результат
- "железный занавес" и шпиономания. В прошлом веке война случилась, но быстро утихла за
неимением техники, способной массово поражать врага на соседнем континенте. А переплывки
закончились истощением генетического фонда и примирением сквозь зубы. Теперь опят
...Закладка в соц.сетях
