Жанр: Научная фантастика
Шкатулка рыцаря
... бульдозерист не дожил до пятнадцатого.
- За дело!
Нападавший впал в эйфорию. От него густо несло спиртным. Не пытаясь
вырваться, он торжествующе вопил прямо в лицо Шурику:
- Смаху! Полморды! Одним выстрелом.
"Скотина Лигуша. Свою смерть предсказал. Пары минут не прошло, как
трепался, и вот... полморды..."
- За что ты его?
- А тебе за что нужно?
- Мне? - изумился Шурик.
- Я и спрашиваю...
- Не дергайся! - приказал Шурик. - Ты арестован.
И полез в карман за удостоверением.
- А вот хрен! Это ты мои бумажки будешь читать, козел! Я самый тихий
в дурдоме!
Для порядка поддав придурку ногой, Шурик выпрямился.
Тощий официант деловито собирал побившуюся посуду.
- Это что... - бормотал он негромко. - Вот в День ВДВ или в ночь
Пограничника... А то бандиты придут, сладких ликеров требуют...
- Точно, полморды... - мужики поднимались с пола, неторопливо
отряхивались. Тинейджеров, кстати, не было, слиняли тинейджеры. - Смаху,
смотри!.. Прав Иван, зря спорили...
Ничего не понимая, Шурик обернулся.
В неярком, по-провинциальному уютном свете фонарей он увидел
пригнувшегося за сиренью Константина Эдмундовича. С серпом в руке и с
полуснесенным картечью лицом первооткрыватель выглядел устрашающе. Так
устрашающе, что каменный пионер уже точно теперь драпал не за вторым
серпом, а просто драпал.
- За что ты его? - повторил Шурик беспомощно.
- За дело! - самодовольно выпрямился террорист. Он был в восторге от
им содеянного и все порывался шагнуть через ограждение. Тощий официант его
не пускал:
- Закрыто!
- Полморды! Одним выстрелом!
- Вот и хватит. Домой сваливай.
- Как это домой? - удивился Шурик.
- А куда? - удивился официант. - Это ж Дерюков. Он псих. Его ни в
милицию, ни в дурдом не возьмут. У него от всего освобождение.
- Разберемся, - Шурик подтолкнул Дерюкова к тротуару. - Идем,
придурок. Я тебя повязал. За хулиганство в общественном месте. Даже в
первопокорителей нельзя стрелять.
Москва. 2 октября 1641 года.
Сенька Епишев, дьяк Аптекарского приказа, с откровенным недовольством
смотрел на помяса, выставившего на стол тяжелую, даже, похоже, очень
тяжелую, металлически поблескивающую шкатулку.
Не след приносить в Аптекарский приказ предметы, никак не связанные с
прямыми делами приказных дьяков. В Аптекарский несут сборы лекарственных
трав и цветов, это важное государево дело. Если ты истинный помяс,
собиратель трав, сберегатель жизни, собирай травы да коренья, очищай их,
перебирай тщательно, чтоб земля не попала в сбор, а там суши собранное на
ветру или в печи на самом лехком духу, чтобы травы да коренья от жару не
зарумянились. И в приказ, само собой, неси сделанный сбор в лубяном
коробе...
Этот дурак, помяс Фимка Устинов, шкатулку припер.
Дьяка Сеньку Епишева точил бес любопытства. Не стой помяс напротив,
пуча бессмысленно голубые глаза, толстый палец дьяка давно лег бы на алое,
бросающееся в глаза пятно, четко обозначенное на темной, как бы неведомым
огнем опаленной крышке... Непонятно, как шкатулка открывается? Не видно ни
замков, ни запоров. Это как так? В тундре, в сендухе, в халарче, как
тундру по-своему зовет самоядь, как в тундре найти такую вещицу?
Земли у нас немеряны, подумал дьяк, границы не определены. Идешь на
север, идешь на восток, и нет никаких границ. Ни он, умный дьяк, ни этот
помяс, ни многие промышленники, ни даже сам царь-государь и великий князь
Михаил Федорович не знают, где пролегают восточные или северные границы
страны. Идешь, слева речка выпадет, справа серебряная жила откроется, хоть
руби ее топором. На камне орел сидит, прикрылся, как шалью, крыльями,
робкая самоядь на олешках спешит. Рухлядь мяхкую, дорогую спешат в срок
доставить. Откуда в тундре шкатулка? Где самояды взять медь?.. Или золото?
- подумал дьяк... Дурак Фимка!
А Фимка Устинов, помяс, уставясь на дьяка выпученными немигающими
глазами, пришептывал виновато: вот де искал везде, всякие травы искал. И
траву колун, к примеру, цвет на ней бел. Горьковата трава колун, растет
при водах, но не на каждом озере... И корень искал - просвирку... Тоже
растет при воде от земли в четверть, а ягода на нем чуть меньшая, чем
курье яйцо, видом зелена, на вкус малина...
Дьяк с укором, но и с некоторым испугом слушал пришептывания помяса.
Безумен помяс, думал. В одиночестве человек как бы сламливается,
становится открытым для бесов. Вот и Фимку настигли, подсунули шкатулку...
Он в гиблых местах скаредной пищей питался, много непонятного видел, чего
осознать не мог, без греха такую шкатулку, тяжести столь необычной, из
пустынных землиц не вынесешь; Сибирь, известно... Там карлы живут, в
локоть величиной, не каждый такой осмелится один на один с гусем выйти,
там на деревьях раздвоенные люди живут, их пугни, они с испугу
раздваиваются и падают в воду... И там студ такой, что воздух, как масло,
можно резать ножами...
Палец дьяка сам собой лег на алое пятно. Вот истерлось, видно, за
время... Вот говорит помяс, ссыпался перед ним крутой берег. Подмыло,
значит. А в глине, как берег ссыпался, шкатулка открылась. Удивился помяс,
никогда ничего такого не видел в сендухе, потом задумался: государево,
видно, дело, нельзя такую вещь оставлять дикующим! И даже вскрыть не
решился шкатулку - законопослушен, богобоязнен, так и нес ее на плечах...
Глупый помяс!
Палец дьяка лег на алый кружок. Он, государев дьяк, только глянет, не
потерялось ли что из шкатулки? Только глянет и передаст все наверх. Он
понимает, дело впрямь государево...
Нажал пальцем пятно. Глаза жадно вспыхнули.
Изумился.
Будто металлическая струна, напрягшись, лопнула, долгий звон вошел в
стены приказа, легкий, ясный, высокий, будто птичкины голоса славу
пропели, а сама шкатулка, обретение дьявольское, морок, наваждение, начала
стеклянеть, подрагивать, будто постный прозрачный студень, и сама собой
растаяла в воздухе...
- Свят! Свят!
Крикнул на помяса:
- Людей пугаешь!
Помяс Фимка Устинов честно пучил испуганные голубые глаза, левой
рукой растерянно держался за бороду. Не было у него сил возразить дьяку.
Шепнул только:
- Свят! Свят!
И дышал густо.
4. "Я ЛЕЧУ СИЛЬНЫМИ СРЕДСТВАМИ..."
14 июля 1993 года.
"Лучше всего праздничный вечер запомнится вашим гостям, если вы
отравите их копчеными курами, купленными в магазине "Алау"."
Шурик раздраженно проглотил слюну.
Уже собравшись позавтракать, он не нашел в кармане бумажник. Скорее
всего, выронил его, когда прыгал с балкона. Прекрасная возможность
проверить талант Лигуши. Но почему-то это не радовало Шурика.
Анечка, опять же... Работник библиотеки и телефонный секс... Времена,
времена... И безумец Дерюков, стрелявший в Константина Эдмундовича...
Как выяснилось в отделении, куда Шурик доставил человека с обрезом,
Дерюков совсем недавно вышел из психлечебницы, прикрытой по финансовым
обстоятельствам. Печальным, разумеется. Дерюков жил светлой мечтой:
победить бесчисленных каменных гостей, заполонивших страну.
Первооткрыватели и первопокорители, герои и просто лучшие люди,
неизвестные мужчины в орденах и мускулистые типы в шляпах... "Куда ни
сунься, - искренне сказал Дерюков, - везде каменные гости... А теперь еще
живые пошли... Видели? Максимка на максимке! Кто их звал?.."
"Вы и с беженцами ведете войну?" - поинтересовался Шурик.
"Я не дурак, - весело ответил Дерюков, шумно сморкаясь в огромный
клетчатый платок. - Я не потяну на два фронта. Дайте покончить с
каменными, вот тогда..."
Милиционеры, присутствующие на допросе, хихикали.
"А мне показалось, - как бы между прочим заметил Шурик, - что целился
ты в Лигушу..."
Ничего ему показаться не могло, ибо вмешался он в происходящее уже
после выстрела, но на всякий случай он так спросил.
"В Ивана? - искренне удивился Дерюков. - Зачем мне стрелять в Ивана?"
"Значит, ты не в Лигушу стрелял?"
"Сдался он мне!.."
Пустое дело оказалось с Дерюковым. Отпустили психа.
Вот обрез, правда, оказался меченым. И в Лигушу из него точно
стреляли. В апреле небезызвестный Костя-Пуза стрелял. Неважно, из
ревности, как считала Анечка Кошкина, или из хулиганских побуждений, как
считал следователь. Шурик, кстати, со следователем познакомился.
Неторопливый кудрявый человек пил чай в отделении, приходил беседовать с
кем-то из будущих подследственных.
"Вы-то как думаете? - простодушно спросил следователь у Шурика. - Из
каких побуждений Соловьев пальнул в Лигушу?"
"Да из обыкновенных, - ответил Шурик. Его разозлила история с
Дерюковым. - Припекло, похоже, Соловья. Вот с обрезом решил расстаться...
Выбросил, скотина, а патроны из стволов не извлек... Много у вас таких
Дерюковых?"
"Хватает, - простодушно ответил следователь. - Вы-то как думаете,
этот Соловей, он еще в Т.?"
"Об этом я у вас хотел спросить."
"Да черт его знает", - простодушно ответил следователь.
"Господин президент! Софию Ротару как делить будем?"
Перерыв карманы, Шурик набрал мелочишки на кофе. Официант, не
вчерашний, свежевымытый, благоухающий одеколоном, понимающе сощурился:
- Без полного завтрака?..
- Это что такое?
- Холодная курица, салат, просто овощи, немного фруктов, сыр и
печенье, кофе со сливками...
- А неполный?
Официант ухмыльнулся, правда, не обидно.
- Я вам булочку принесу. Мы вкусно готовим булочки.
"Вся страна говорит о приватизации. Я тоже за, но с контролем, а то
тысячу за подошвы с меня содрал, он еще и запил на радостях. А теперь,
придя в себя, говорит: ни туфлей нет у него, ни денег. Ну, не скотина? Я
ему подпалил будку, чтобы наперед знал: в приватизации главное - честь и
достоинство, а остальное в гробу видели мы при всех вождях и режимах!"
Крик души.
Не мог написать такое Иван Лигуша!..
Шурик припомнил огромную рыхлую фигуру бывшего бульдозериста, его
опухшее лицо, пегий ежик над низким лбом... Будку подпалить Лигуша бы мог,
но дать грамотное объявление?.. Бред какой-то...
"Всем джентльменам, помнящим нежность путаны Алисы, гостиница
"Сибирь": срочно необходима помощь в СКВ. Срок отдачи - полгода.
Гарантирую приличный процент. Вы меня знаете!"
Шурик не выспался. Его раздражал официант, скромно устроившийся за
крайним столиком. Перед официантом тоже стоял завтрак. Скромный, но не из
самых простых. Кроме пухлой горячей булочки, официант взял на завтрак
куриную ножку, салат, колбасу и крупно нарубленные на блюдечко помидоры.
Шурика раздражал утерянный бумажник. Раздражала Кошкина. Еще больше
его раздражала нелепая история с психом Дерюковым.
"Пятнадцатого меня убьют..."
Как Роальд купился на просьбы Лигуши?..
"Мужчина, пятьдесят пять, крепко сложен, продаюсь бесплатно. Условия:
сон - шесть часов в сутки, личное время - три часа, плотный обед, плотный
ужин и пачка сигарет "Астра" каждое утро."
Шурик даже не усмехнулся.
"Первого августа моей родной тетке исполнится сорок лет. От зверств и
безысходности коммунального бытия тетка не хочет жить. Люди! Вас я прошу!
Говорят, доброе слово спасает. Скажите по телефону хорошему человеку
несколько добрых слов!"
Шурик знал коммунальное бытие.
Это легко сказано - зверство и безысходность.
Именно в таких зверских и безысходных квартирах произрастают самые
диковинные извращения и уродства, возникают самые диковинные религиозные
секты, подрастают на страх людям Кости-Пузы, Соловьи, Дерюковы. Именно в
таких зверских и безысходных квартирах среди банок с солеными огурцами
можно увидеть гранату Ф-1 в рубчатой оболочке и совершенно случайную
книжку с идиотическим названием вроде этого: "Восход звезд. История
Понта".
Честно говоря, подумал Шурик, для полной картины жителей коммуналок
логично бы и хоронить в братских могилах...
Все путем, все, как у всех. Правда, намного свирепей, намного круче.
"Отвечу всем Ивановым Иванам Ивановичам, отцам которых были Ивановы
Иваны Ивановичи. Обещаю содержательную переписку. Иванов И.И."
Я не могу этого читать!
Шурик отложил вырезки.
У меня голова идет кругом. Я не знаю, что правильнее - ненавидеть или
жалеть? Это Роальд все знает о ненависти и сострадании. Меня на то и на
другое не хватает. Я могу только ненавидеть или только страдать. И,
похоже, мне лучше удается первое...
"Мы обуем всю страну."
Охотно верю.
Не раз уже обували.
"Барон! Барон!.." - донеслось откуда-то издалека, кажется, из-за
магазина "Русская рыба".
Как ни странно, голос, тоскливый, но полный надежды, успокоил Шурика.
Что, собственно, произошло? Встречусь с Анечкой, поговорю с Врачом,
проверю способности Лигуши, а завтра пятнадцатое...
Роальд твердо сказал: с шестнадцатого хоть в Марий Эл!
Допивая свой бедный кофе, Шурик как будто заново, как будто впервые,
очень внимательно всматривался в дымку березовых и сиреневых ветвей, в
прозрачный утренний воздух над первооткрывателем, которому кто-то
сочувственно натянул на разбитую голову целлофановый пакет.
Константин Эдмундович, впрочем, не выглядел сломленным, серп в его
откинутой руке угрожающе поблескивал.
В Т., в сущности, ничего не изменилось.
Да и не могло измениться.
Можно менять форму грелки, делать ее круглой, квадратной,
прямоугольной или ромбической, можно украшать ее аппликациями и
вологодскими кружевами, все равно грелка останется грелкой...
Что нужно сделать, чтобы изменить жизнь в Т.?
К черту!
"В одном и том же месте, в парке на седьмой улице, чуть ли не с
начала перестройки тощая белая собачонка в вязаном ошейнике терпеливо ждет
бросившего ее хозяина."
Шурик поднялся.
Сразу за площадью начинался пустырь.
Когда-то там начали возводить современную гостиницу, подняли целых
семь этажей, даже застеклили, но на этом все и кончилось. Стекла выбили и
разворовали, рамы унесли, забор, окружавший стройку, повалили, а под
капитальными кирпичными стенами, в белесых полувытоптанных зарослях
лебеды, действительно обосновались беженцы из солнечного Таджикистана.
Заграничный кишлак, совсем как в старом кино, был слеплен из картонных
коробок и деревянных ящиков. Иногда в кишлак забредали местные алкаши. Их
никто не гнал, русских в кишлаке держали за туристов.
Смутная жизнь...
Оглядываясь на картонные хижины, Шурик пересек пустырь и свернул на
Зеленую.
Эта улица всегда была зеленой. Шурик помнил, лет десять назад в
канаве под трансформаторной будкой цвела ряска. Веселый ярко-желтый ковер,
радость домашних уток.
Цвела ряска и сейчас, уток не было...
Дом номер восемнадцать стоял в глубине довольно обширного, но
запущенного двора. На скамеечке под открытым окном уныло ждал человек в
тапочках, в простых вельветовых брючишках, в потертой байковой рубашке. На
круглой голове красовалась кепка с большим козырьком. Сдвинув кепку на
загорелый лоб, он недоброжелательно взглянул на Шурика:
- Живая очередь.
Шурик огляделся. Кроме них во дворе никого не было. Успокаивая
человека в кепке. Шурик кивнул:
- Нет проблем.
Он даже собирался присесть на скамью рядом с человеком в кепке, но в
распахнутое настежь окно стремительно выглянул остроносый губастый тип,
похожий на Буратино. И он ткнул длинным пальцем в Шурика:
- С каких это пор мы все сентябрим, закутавшись в фуфайки и в
рогожи?..
Нормально, подумал Шурик. О чем еще спрашивать?
Но Леня Врач и не сомневался.
- От Роальда?
- Ага.
- Тогда заходи!
- А живая очередь? - возразил человек в тапочках.
- Подождет! - решил Врач.
Не оглядываясь на рассерженную живую очередь, Шурик прошел сквозь
темные сени и сразу оказался в просторной комнате, занимающей едва ли не
половину просторного деревянного дома. Вдоль глухих стен возвышались
книжные шкафы. Они таинственно поблескивали темным лаком и хорошо
протертым стеклом. Иностранных языков Шурик не знал, но написание
некоторых фамилий на корешках книг ухватил... Крамер, скажем, Кольдевей,
Шлиман... Бикерман какой-то, Лейард и Винклер... Ничего эти имена Шурику
не говорили.
Может, медики, подумал он. Может, психологи. Или психи.
В одном из двух простенков стояли высокие напольные часы в шикарном
деревянном резном футляре, в другом висел черно-белый портрет химика
Менделеева. Химика в прямом смысле этого слова. Правда, ручаться бы за это
Шурик не стал, в последний раз видеть портрет Менделеева ему привелось в
школе. Позорно назвав на одном из выпускных экзаменов жену грека Одиссея
Потаповной, Шурик как-то надолго утерял интерес к наукам.
- Расслабься! - крикнул из-за стола Врач.
Письменный стол перед ним был огромен, беспорядочно загружен книгами
и бумагами. Тут же стояла пишущая машинка, на ее клавиатуре дымилась
только что зажженная длинная сигарета.
- Расслабься! - крикнул Врач. - Книг не бойся. Я сам тут трети не
прочитал.
- Тогда зачем они?
Врач удивился:
- Как зачем? Атмосфера! Ты же к профессионалу пришел! Не хомуты же
тебе показывать, не бабочек и не картинки. Ты сразу должен ощутить - ты
пришел к умному человеку!
Врач вскинул над собой длинные руки:
- Что облагораживает человека без каких-то особых усилий с его
стороны?..
Цинично хохотнув, он ответил сам:
- Книги!
Шурик пожал плечами:
- У меня бумажник пропал.
- Это к Лигуше! - быстро сказал Врач, жадно изучая Шурика. Его темные
зрачки сузились, волосы встали дыбом, толстые губы, казалось, еще сильнее
распухли, с них срывались странные, никак не истолковываемые Шуриком
слова, какие раньше ему приходилось слышать только от Роальда. Впрочем,
сам Роальд слышал их от Врача и, кажется, не всегда понимал их.
- "Хлюстра упала старому графу на лысину... когда собирался завещание
одной кокотке Ниню написать!.. Он так испугался, что вовсе не пискнул..."
Наклонив голову набок, как это часто делают куры, Врач изумленно
моргнул. В его черных глазах зрели странные требования.
- Смелее! - воскликнул он. - Не учиняй над собой насилия. Я чувствую,
ты готов. Я чувствую, ты набит глупостями. Произноси их вслух, освободи
душу. Незачем стыдиться глупости, если она твоя. В конце концов, глупость,
она от природы. Именно глупость придает быту стабильность. Говори все!
- Бумажник у меня пропал... - глупо повторил Шурик.
Врач изумленно моргнул.
- Не мог мне Роальд прислать придурка!
И быстро спросил:
- Как плечо?
- Тянет. Томит... Откуда вы про плечо знаете?
- Я все знаю. Сиди.
Врач высунулся в окно и помахал рукой.
Через минуту живая очередь, целиком представленная человеком в
тапочках и в потертой байковой рубашке уважительно стягивала перед Врачом
кепку. При этом очередь смущенно сопела, опускала глаза, пыталась сбить с
вельветовых штанов воображаемую пыль.
- Печатнов... - очередь, похоже, стеснялась.
- Знаю! - отрезал Врач.
- Дореволюционный... - Печатнов уважительно провел рукой по
закругленным углам ближайшего книжного шкафа.
- Доконтрреволюционный! - отрезал Врач.
И крикнул в упор:
- Лигушу хочешь убить?
Печатнов вздрогнул и попытался засунуть кепку в карман штанов. Это у
него не получилось. Тогда он сказал негромко:
- Хочу!
- Отлично! - обрадовался Врач. - Со мной никогда не ври. Со мной
вранье не проходит.
Печатнов кивнул.
Врач торжествующе обернулся к Шурику:
- Открытая душа! Не скована мертвящими предрассудками!
И помахал длинной рукой:
- Кофейник на плитке. Все остальное на подоконнике. Самая пора выпить
кофе.
И быстро спросил:
- Печатнов, пьешь по утрам кофе?
Печатнов неопределенно повел плечами.
- Ладно, не ври. Ты водку по утрам хлещешь. Я тебя помню, ты шумный
мужик. Из электровозного депо, да? Говорят, неплохой слесарь. Тебя весной
менты хотели вязать. За шум в ресторации "Арион". Чего тебя туда потянуло?
- Лигушу хотел убить.
- А остановился зачем? - укорил Врач. - Зачем остановился? Лигушу все
хотят убить. Зачем упустил момент?
Заломив руки, он процитировал с чувством:
- "Эти милые окровавленные рожи на фотографиях..."
И, опершись кулаками о стол, снова укорил:
- Зря остановился. Если решение принято, останавливаться нельзя.
Никак нельзя! - Врач даже помахал перед Печатновым длинным пальцем.
Что он несет такое? - подумал Шурик. В каком решении хочет утвердить
слесаря?
- Зря ты остановился! - Врач прямо кипел. - На слизняка не похож,
руки крепкие! Какого черта остановился? Тут ведь надо лишь просчитать
последствия.
И быстро наклонился к онемевшему Печатнову:
- Последствия просчитал?
Неясно, что из сказанного Врачом дошло до сумеречного сознания
слесаря Печатнова, но он кивнул:
- Я что это... Запросто...
- Ну вот, молодец! Серьезно настроен! - обрадовался Врач. - Учти,
Печатнов, я человек прямой, плохому не научу, но сочувствовать тоже не
стану. Учти, что таких, как ты, сотни тысяч. Взялся убит Лигушу, убей! Но
сам! Сразу! Если уж садиться в тюрьму, то с приятными воспоминаниями.
Закон такой: можешь до чего-то дотянуться, дотянись! Трезвый, трезвый
подход, Печатнов!
- Так я что?.. Я и не пью... Разве по праздникам...
- Я о другой трезвости.
- А я его все равно убью! - вдруг почему-то прорвало Печатнова. -
Сядет, гусак, и твердит, твердит: пожара боись, пожара боись, Печатнов.
Дескать, домик у тебя деревянный, сухой, вспыхнет - спалишь полгорода! Вот
уж год, как рвет душу. Я лучше его убью, чем ждать пожара!
Они сумасшедшие, подумал Шурик, снимая кофейник с плитки. Почему у
Роальда все приятели сумасшедшие?
- Ты прав! - возликовал Врач, выслушав хмурые откровения Печатнова. -
Убить Лигушу! Восстановить справедливость! Успокоить душу! Одно мгновение,
зато звездное! Ты прав!
И вонзил в Печатнова буравящий взгляд:
- Способ?..
Он кричал так, что его могли слышать на улице.
- Способ? Молчи! Топор? Наезд машины? Обрез?.. Учти, Печатнов,
эстетика в этом деле немаловажна. Не станешь же ты в самом деле
размахивать окровавленным топором?..
Что он несет? - оторопел Шурик.
Чашку с горячим кое он поставил перед Врачом, тайно надеясь на то,
что Врач нечаянно ее опрокинет, а значит, опомнится. Но Врач, жадно
хлебнув из чашки, без промаха сунул ее обратно в руки Шурика.
- Никогда не стесняйся своих желаний! - прорычал он, не спуская глаз
с загипнотизированного Печатнова. - Хочешь убить, убей! Только не делай из
этого проблемы. Не надо рефлексии. Ты имеешь право на все! Сам факт твоего
появления на свет дал тебе право на обман, на насилие, на измену, на
многоженство. Единственное, о чем ты должен помнить - последствия!
Подчеркиваю, Печатнов, последствия! Оно ведь как? Пять минут машешь
топоров, а потом пятнадцать лет вспоминаешь.
Врач выпрямился и рявкнул:
- Ты уже сидел?
- Нет, - испугался Печатнов, вскакивая со стула.
- Тогда читай специальную литературу. Я укажу, что тебе понадобится в
камере. Ты, наверное, слышал, наши тюрьмы самые плохие в мире. Может,
правда, где-нибудь в Нигерии... Или в Уганде... - поправил он себя. - Но в
Уганду тебя не пошлют. А наши тюрьмы, это я точно скажу, дерьмовые.
- Так я... Я это... - бормотал Печатнов, то надевая, то стаскивая с
головы кепку. - Я еще думаю... Че так сразу?.. В Уганду зачем?..
- А как? - со значением спросил Врач. - Если уж падаешь, так падай
осмысленно. Истинное падение всегда осмысленно, потому им и гордятся.
Врач снова протянул руку за чашкой и сделал основательный глоток:
- Хороший кофе, правда, Печатнов? В тюрьме такого не будет. В тюрьме
вообще никакого не будет. Ну, разве морковный. Ты же к авторитетам не
относишься, у тебя и морковный там отберут. А этот кофе, Печатнов,
называется Пеле. В честь футболиста, помнишь такого? Запомни. Пе-ле. Гол!
Сколько забили? В тюрьме вспоминать придется. Вечера в тюрьме долгие,
особенно зимой. Грязь, холод. Ты вообще-то что любишь? Детей и баранину?
Это хорошо. В тюрьме не будет ни того, ни другого. Твоя дочь, говоришь, в
третьем классе? А сын во втором? Считай, им повезло. Лучший возраст для
чрезвычайного острого восприятия новостей. В таком возрасте все
воспринимается очень живо. Отец-убийца! Им будет что рассказать! Такая
новость наполнит их сердца гордостью. В самом деле! Зарубить топором такое
большое существо, как Лигуша! Ты топором будешь его рубить?
Он перегнулся через стол и длинной рукой потрепал потрясенного
слесаря по плечу:
- Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Я умею раскрепощать. На
улицу ты выйдешь другим человеком. А из тюрьмы и вообще другим! Вот
несколько дней назад... - Врач указал на легкое кресло, поставленное у
окна, - здесь сидела женщина, влюбленная в чужого мужа. Банально, как мир.
Но я ей сразу сказал: выкладывай! Все выкладывай, не тяни! Ты же зрелая
женщина! Чем откровеннее будешь, тем серьезнее можно помочь! И она ничего
не скрыла, Печатнов, я ей в этом помог. Я ей сразу сказал: ну да, большая
любовь! Но тебя ведь мучает то, что твой самец несвободен. Ах, ты не
можешь говорить об этом! Ах, ты женщина скромная, у тебя обязательства, ты
скована цепями долга! Просто самец, которого ты хочешь, несвободен. Но ты
ведь уже спишь с ним? Ах, у вас красивые романтические отношения! То есть,
ты спишь с ним, но каким-то особенно извращенным образом? Нет? Самым
обыкновенным? Тогда зачем этого стесняешься? Прекрасный вариант: отобрать
желанного самца у его прежней самки и тем самым обрести истинную
свободу... Ах, тебе не хочется причинять боль прежней самке! Тогда убери
ее! Нет ничего легче. Полистай газеты, там есть объявления типа "Выполню
все. Недорого." И звони. Эти дела, о
...Закладка в соц.сетях
