Жанр: Научная фантастика
Ангел-Хранитель 3. Знакомьтесь - юджин уэллс, капитан
...ад головой. Снизу
ритмично бухают разрывы. Клубы дыма обгоняют нас.
- Приближение противника, шесть единиц, угроза снизу!
Прощай, Эндрю Эдамс. Подтягиваю дробовик к коленям. Опасаясь, что не удержу
мокрое железо, накручиваю ремень на руку. Просовываю ствол сквозь витые прутья
ограждения. Спине отчего-то мокро. И когда вспотеть успел?
- Мишель. Давай наверх, - ее гневные возражения не слышны - звук выстрела с
размаху бьет мне по ушам. Мощь оружия вселяет в меня уверенность. Картечь
выбивает целый сноп искр из перил внизу.
- Пошла наверх, взбалмошная капризная девчонка! - ору я, не глядя. Снова стреляю
в дым. Приноравливаюсь. Теперь бы не пропустить момент, когда снизу высунут
ствол. Я твердо знаю - они для начала дадут пару выстрелов из подствольника. А
уж потом полезут, стреляя на ходу, да так, что головы не высунуть. Тогда и
кранты. Вглядываюсь в полутьму, изо всех сил напрягая зрение. Досадую - в
тусклом свете аварийного освещения тень человека в дыму заметишь не сразу.
- ... пойду! - проступает из низкого гула в ушах звенящий крик Мишель.
- Уходи, дурочка... - устало шепчу я, вновь спуская курок.
- БРОСИТЬ ОРУЖИЕ! - перекрывая шум боя, раскатывается над нами оглушительный
голос. - ДОКУМЕНТЫ!
- Дружественные силы, - синхронно комментирует Триста двадцатый.
Двое гигантов в мимикрирующей броне перегибаются через перила, стволы их оружия
плюются дымными выхлопами. Лестница внизу превращается в море огня. Кожа на лице
натягивается от прикосновения волны раскаленного воздуха. Кипят ручьи тающего
снега, пар поднимается над ступенями. Ствол почти касается моего затылка. Я
отпускаю дробовик. Он повисает, раскачиваясь на ремне, зацепившемся за какое-то
декоративное украшение перил. Шарю за воротником, нащупывая шнурок жетона.
Поворачиваю голову. Вижу, как еще один верзила возвращает Мишель кусочек
пластика, козыряет ей. Нас подхватывают под руки. Меня и Мишель. Аккуратно и
быстро несут вверх. Морпехи парами присоединяются к нам на каждом этаже. Время
от времени кто-то из них свешивается через перила и стреляет вниз, в ревущее
пламя.
Ступени под нами потеряли форму, словно оплыли. Вместо перил - скрюченные
оплавленные обрывки. Лужи застывшего металла на полу. Дрожит раскаленный воздух.
Надо полагать, тут побывала плазменная граната. У треснувшей от жара стены -
наполовину превращенное в пепел обугленное тело. Сквозняк сдувает с него серые
хлопья. Звездное небо. Запах свободы. После вони пороха вперемешку со сгоревшим
пластиком, ночной воздух кажется мне пряным, будто сдобренным восточными
благовониями. Край крыши полыхает, закрывая полнеба хвостом черного дыма. Всюду
на выщербленной посадочной площадке - разбросанные как попало тела в черном,
смешанные с кусками бетона.
- Сэр! Мэм! Лейтенант Бок, Имперская Морская Пехота. Выполняю задачу по вашей
эвакуации! Сопротивление противника подавлено! Поступаю в ваше распоряжение,
сэр! - козыряет выбежавший откуда-то очередной морпех, совершенно неотличимый от
окружающих.
Меня, наконец, ставят на ноги. Растерянная, измятая Мишель - рядом со мной.
Ошарашено оглядывается, вроде не верит в происходящее. Улыбается мне почему-то
виновато. Двое на дальнем конце крыши бьют вниз через ограждение.
- Уходим, лейтенант, - говорю я. - Отвечать на огонь.
- Есть, сэр! - и нас снова подхватывают под руки и несут к темно зеленой туше
десантного бота с подкопченными боками. Перед тем, как меня по языку короткой
аппарели вносят в пахнущее резиной нутро, успеваю заметить несколько выбитых
ячеек брони.
Нас грубовато опускают в жесткие кресла. Со стуком прижимают страховочными
скобами. Топоча армированными ботинками, бойцы организовано вбегают парами,
падают, вколачивая стволы в держатели, рвут вниз страховочные скобы, замирают.
Вносят раненых. Укладывают их в специальные боксы по бортам, предварительно в
момент раскидав бронированную скорлупу с неподвижных тел. Мишель наблюдает за
этой организованной суетой с открытым ртом. Последняя пара делает залп прямо с
аппарели. Одновременно с их выстрелами палуба под ногами вздрагивает и
заваливается набок. Весь процесс занимает меньше минуты. Слаженно работают
парни. Ощущаю невольное чувство гордости, точно я один из них. Что-то давно
забытое шевелится внутри. Или это ностальгия Триста двадцатого? Упруговибрирующее
гудение закладывает уши. Ладонь Мишель находит мою руку. Крепко
ухватывает меня за палец. Поворачиваю голову. Молодец, хорошо держится.
Испачканное копотью лицо подчеркнуто спокойно. Хотя я-то вижу, как стиснуты ее
зубы.
Морпех с едва заметным крестиком на груди - медик, склоняется надо мной, качаясь
на широком привязном ремне. Протирает мне лицо чем-то едко пахнущим. Лоб сначала
вспыхивает огнем, потом начинает неметь. Тычет мне в шею жало диагноста.
Обращается со мной так, будто я разобранный пулемет, не иначе.
- У вас спина задета, сэр, - говорит он. - Вкачу вам немного боевого.
Одновременно и кровь остановит.
Я не успеваю понять - спрашивает он или утверждает, как пневмошприц уже обжигает
руку. Непроизвольно вздрагиваю. Мишель сжимает мой палец. Заглядывает мне в
глаза. Ее ладонь прохладна и суха. Я киваю ей успокаивающе. Лица вокруг вдруг
приобретают четкость. Исчезает шум в голове. Тело становится легким. Кажется:
расправь я плечи - и страховочная скоба не выдержит напора моих мышц. Воздух
струится жидким серебром. Раскаленный и прохладный одновременно. Медик
нахлобучивает на меня легкий шлем. Жестом показывает на микрофон. Я отмахиваюсь
- учи ученого!
- Есть подключение к бортовой сети, - докладывает Триста двадцатый. -
Задействован боевой стимулятор.
- Сэр, какие будут распоряжения? - раздается в голове голос лейтенанта. Нас
снова сильно качает - бот закладывает крутой вираж.
- Возвращаемся на корабль. Что за судно?
- "Протей", легкий крейсер, Третья эскадра, Первый Колониальный флот, сэр!
- Как только сможете начать разгон - уходите.
- Понял, сэр!
- Дайте мне внешний обзор.
- Выполнено.
Я парю в воздухе над стремительно уносящимся вниз городом. Оптические системы,
повинуясь мысленному приказу, увеличивают изображение. На улицах царит хаос.
Машины полиции врезаются в ограждения. Грузовики, ревя клаксонами, таранят блокпосты.
Кругом заторы. Люди-муравьи, суетясь, перебегают дорожки улиц. Там и тут
над домами поднимаются столбы дыма, заслоняя звезды - начинаются пожары.
Беснующиеся толпы заполоняют площади, громят магазины. В темноте огни пожаров
зловеще отсвечивают багровым. Сверкающие синие точки - бортовая система
указывает, откуда по нам ведут огонь. Вычислитель снабжает каждую цель столбцом
быстро меняющихся комментариев. Ниточки наших пусков то и дело уносятся вниз и
тогда яркие пятна плазменных разрывов выхватывают из расчерченной световыми
пунктирами темноты целые кварталы. Город погружается в хаос. Подчиняясь новым
приоритетам, машины пресекают все новые попытки уничтожить нас. Управление
полиции пылает. Системы пожаротушения отчего-то не работают. Пожарные расчеты
остановлены пошедшими на таран автоматическими такси. Аппаратура узла связи
регионального управления СБ умирает от чудовищного скачка напряжения.
Гражданский самолет неуклюже пытается протаранить нас и разваливается в воздухе
от попадания зенитной ракеты, уносясь за корму снопом осыпающихся вниз огней. И
вот - кульминация: центральный компьютер системы энергоснабжения обесточивает
город и очищает свою память. Линейки улиц, протянувшиеся до самого горизонта,
смываются волной черных чернил. И только пятна пожаров продолжают тлеть в ночи
рубиновыми сигналами. А потом погасший город сворачивается в точку. Перегрузки
сжимают мое парящее тело. И вскоре поверхность скрывается под быстро уносящимися
вниз клочьями серого вещества. Облака. Поди ты к черту, сумасшедший город
Миттен. Вот она - обжигающая чернота космоса. Яркие колючки звезд. И только
кулачок Мишель, сжимающий мой палец, продолжает связывать меня с окружающим
миром.
Глава 23. Легкий крейсер "Протей"
Узкие переходы забиты разнокалиберными трубопроводами. Палуба окрашена в любимый
военными серый цвет. То и дело мы пересекаем поперечные переборки с массивными
выпуклыми крышками переходных люков на них. Сопровождающие нас матросы
прикладывают пальцы к огонькам идентификаторов, короткое шипение, и, пригибая
головы, мы просовываемся дальше, и за нашими спинами слышим мягкий лязг: отсек
снова задраен. Ничего не поделаешь - крейсер в состоянии повышенной готовности.
В одном из изгибов коридора сворачиваем налево. И оказываемся в низком,
заставленном оборудованием отсеке с пульсирующей в центре голубой тактической
голограммой. Люди в легких скафандрах застыли в массивных ложементах вдоль стоек
с аппаратурой - вахта. Один из них поднимается нам навстречу. Голубые глаза его
безмятежны. Голос мягок и доброжелателен. Только меня не проведешь этой
ангельской улыбкой. Наслышан, сколько грязи надо хлебнуть, чтобы заполучить
судно.
- Приветствую на борту, господа. Я капитан второго ранга Свенссон, командир
корабля.
- Добрый день, капитан.
- Здравствуйте, сэр.
- Прошу сдать оружие, мэм. На борту моего судна вы в безопасности.
Мягкая улыбка командира не обманывает и Мишель. Она спокойно кивает.
- Пожалуйста, капитан, - и поднимает руку, давая одному из матросов вытащить
пистолет из-за пояса ее брюк.
- Благодарю вас, мэм, - снова улыбается офицер и поворачивает голову ко мне. - И
вас, сэр.
- У меня только нож. Именное оружие. Я с ним не расстаюсь.
- Правила одни для всех, сэр, - тон его голоса не меняется, хотя я чувствую
спиной, как напрягаются люди вокруг.
- Обнаружена автоматическая турель. Устройство активировано, - тревожно сообщает
Триста двадцатый.
- Сэр, не стоило тащить нас на орбиту, чтобы застрелить на борту имперского
боевого корабля, - стараясь быть спокойным, говорю я. - Ваши люди могли
расстрелять нас еще в Миттене. Ну, или просто не прийти на помощь. Результат был
бы одним и тем же. Я не расстаюсь с этим ножом. Никогда, - с нажимом добавляю я.
- Я не ставлю целью убить вас, - улыбка напрочь прилипла к широкому лицу
офицера. - Более того, я получил приказ оберегать вас и доставить в указанное
вами место. Мне непонятна ваша настойчивость, мистер Уэллс.
- Я ни в коей мере не ставлю под сомнение ваш авторитет, сэр. Я просто привык
иметь под рукой средство самообороны. Моя настойчивость продиктована
обязательствами перед моей спутницей.
- Да, мне сообщили. Что ж, это меняет дело, - офицер старательно давит
вспыхнувшее внутри раздражение. Все-таки привычка безоговорочно повелевать
людьми в отдельно взятом пространстве плохо сказывается на характере. - Я слушаю
ваши распоряжения, госпожа баронесса, - на этот раз меня игнорируют, показывая,
ради кого затеян спектакль. Впрочем, мне плевать. Боевой коктейль еще будоражит
мне кровь, делая мир предельно четким и заставляя получать наслаждение просто от
сознания того, что я жив. И буду жив еще несколько чертовых дней. А там - будь
что будет. И Мишель со мной. Одно только это наполняет меня радостью. Каждая
проведенная рядом с этой женщиной минута - волшебное ожидание, предвкушение
чего-то искрящегося и запретно-сладкого. С опозданием в несколько часов до меня
доходят слова, которые она произнесла там, в развороченной мною спальне. И
поэтому я временно утрачиваю способность рассуждать здраво.
- Летим на Кришнагири Упаван, капитан. Если не трудно, найдите нам что-нибудь
переодеться.
- Принято, госпожа баронесса. Что-нибудь еще?
- Каюту, где можно выспаться, естественно.
- Естественно, госпожа баронесса, - кивает командир. - Правда, судно у нас
маленькое, адмиральских апартаментов не предусмотрено. Надеюсь, каюта для
старших офицеров вас устроит. И мистера Уэллса. Его каюта будет рядом.
- Мы будем находиться в одной каюте, - безаппеляционно заявляет Мишель.
- Там не слишком просторно, госпожа...
- Не беспокойтесь об этом, мистер Свенссон.
- Как вам будет угодно, баронесса. Вас проводят. Почту за честь пригласить вас
на ужин в кают-компанию.
- Благодарю, капитан. Я польщена, - устало улыбается Мишель. - С вашего
позволения, отложим все торжественные мероприятия. Надеюсь, господа офицеры
простят меня и не сочтут это знаком неуважения.
- Что вы, мэм! Мы все понимаем, через что вам пришлось пройти. Я пришлю медика.
Мне сообщили, что мистер Уэллс легко ранен.
- Спасибо, капитан.
Я киваю. Получаю в ответ вежливый полупоклон. Вахта украдкой бросает на нас
любопытные взгляды. Я чувствую их спиной.
- Капитан! - оборачивается Мишель.
- Да, мэм?
- Благодарю вас за помощь, - она изображает вежливую улыбку.
- Рад оказать вам услугу, госпожа баронесса. К тому же, мы выполняем приказ.
И мы, наконец, пускаемся в обратный путь по узким серым коридорам. Когда
добираемся до каюты, на заправленной белоснежным бельем койке нас уже дожидаются
аккуратно сложенные комбинезоны и две пары легких ботинок. На небольшом столике
- большое блюдо с соблазнительно пахнущими мясными сэндвичами. Рядом - пара
накрахмаленных салфеток. Пузатый сосуд наполняет каюту ароматом свежезаваренного
кофе. Янтарно светится крохотная бутылочка бренди.
- Да уж. Флот в своем репертуаре. Вежливость, радушие и педантичность, -
несколько шкодливо улыбается Мишель, разглядывая уложенные под комбинезоном
детали тонкого белья из комплекта обмундирования женщин-офицеров. - Ничего не
забыли. Не удивлюсь, если в кармане своей одежды ты обнаружишь парочку маленьких
резиновых штучек.
- Госпожа баронесса, ты выражаешься, словно официантка в офицерском баре, -
укоризненно качаю я головой.
Мишель оборачивается. Смотрит на меня так, будто бы увидела впервые.
Стремительно бросается мне на шею. Я небрит и грязен, губы мои запеклись от пыли
и пересохли, бронежилет на мне заляпан засохшей кровью пополам с грязью, от меня
за версту разит прокисшим потом, и я боюсь потревожить ноющую ссадину на лбу.
Вся эта чушь на мгновенье возникает в моей голове и тут же меркнет перед
ураганным напором вспыхнувшей страсти. Все смешивается - ощущение наших горячих
тел, усталость, облегчение, сумасшедшая радость от того, что мы живы. Голова
кружится от аромата дыхания Мишель. Триста двадцатый тактично помалкивает.
Делает вид, что его нет.
- Ты сошла с ума. Точно, - выдыхаю я, вырвавшись из плена ее губ.
- И очень давно, - счастливо хихикает она и снова тянется ко мне.
Вежливый стук в дверь. Наверное, медик явился. Дыша, как после долгого бега, мы
отрываемся друг от друга.
Мы никак не можем насытиться друг другом. Словно стараемся наверстать то, что
так долго сдерживали. Я даже не могу разобрать, насколько красиво тело Мишель.
Все время перед глазами какие-то отдельные фрагменты. Завиток волос над
порозовевшим ушком. Голубая жилка на шее. Почему-то твердый кончик носа.
Маленькая ступня, отдергивающаяся от щекотки. Эта чертова узкая офицерская
койка... Мы боремся с перепутанным бельем, задыхаясь от дикого притяжения, что
вновь и вновь толкает нас друг к другу. Я хрипло дышу. Быстрые прикосновения
Мишель пронзают меня, словно разряды электричества. Я и представить себе не мог,
насколько чувственным может быть мое тело. Потому что ничего подобного до этой
ночи я не испытывал. Дурочки-подружки, которых во множестве приводил в нашу
квартирку в мансарде разбитной Васу; и дорогие девушки, что профессионально
доказывали мне свою "любовь" в домах с мягкой кожаной мебелью; и жадные
стыдливые прикосновения земных женщин - все это меркнет перед тем обжигающим
ураганом, что крутит и швыряет наши тела. Мы шепчем что-то бессвязное, неловко
прикасаясь друг к другу. Стесняясь поднять глаза, будто делаем это впервые.
Чтобы через мгновенье бесстыдно потребовать новой ласки. И рычать, и стонать
просительно, и впиваться губами в податливо-мягкое, и расширенными ноздрями
впитывать наш запах, еще больше пьянея от него и вновь впадая в сладкое
безумство. И Триста двадцатый молчит, потрясенный, и никак не решается
обозначить свое существование, и его неуверенность только выдает его незримое
присутствие, так, что Мишель вдруг отстраняется и пожирает меня взглядом
совершенно незнакомых глаз, которые тут же подергиваются бархатной поволокой
желания. И, наконец, мы окончательно сплетаемся искусанными телами, замираем,
вытянувшись, вжавшись друг в друга, и только наш едва слышный шепот, который
скорее угадывается по щекотке от запекшихся губ, позволяет отличить нас от
мертвых. Это волшебное ощущение разговора, когда души открыты и нет никаких
запретных тем, и когда все, что сказано - истина, и когда слова рождаются вне
зависимости от того, что ты хотел сказать...
- Я сошел с ума.
- И я...
- Ты самое непонятное существо на свете...
- Тоже мне, новость, - прижимаясь крепче, она щекочет мою пятку пальцем ноги.
Озноб наслаждения пробегает по мне. Спина моя тут же покрывается гусиной кожей
от непередаваемого ощущения. - Мой отец сказал однажды, еще когда я была
сопливой девчонкой: никто не может понять ее.
- Я ведь просто отставной офицер. А ты - ну, сама знаешь кто.
- Глупости. В старину всем офицерам присваивалось дворянские звания. Ты офицер,
а значит - мы равны. И пусть эта ерунда больше не приходит в твою красивую
голову. Мы - равные.
- Здорово.
- И мне...
- А я тебя ревную, - признаюсь я и краснею. Сейчас так легко говорить глупости.
- Дурачок... - ее губы касаются моей шеи в утомленном, едва ощутимом поцелуе. В
ответ я лишь крепче стискиваю коленями ее бедра.
- Этот твой чертов Готлиб... И муж... И все мужчины, что едят тебя глазами...
Кажется, я бы убил их всех...
- Кровожадное чудище. Ты и так всех убил. Почти. Слава о тебе переживет
столетия. Тебе будут ставить памятники. В Миттене твоим именем назовут какуюнибудь
площадь. Толпы поклонниц будут писать тебе тысячи писем ежедневно...
- Перестань, - я толкаю ее носом. В ответ она еще глубже зарывается лицом между
моим плечом и ухом. Тихо смеется. Спиной я ощущаю легкую дрожь переборки -
крейсер идет полным ходом.
Внезапно Мишель становится серьезной.
- Мне так хотелось объяснить тебе... Извиниться. Все произошло так глупо. Там,
на лайнере. Я не думала, что ты так отреагируешь. Все время забываю о разном
воспитании. Каждый человек воспринимает мир по-своему. Ты - так. Я постараюсь
соответствовать твоим представлениям.
- О чем ты?
- Мне было ужасно скучно тогда. И одиноко. Ты был очень мил, но вот было в тебе
что-то такое, что не позволяло к тебе прикоснуться. А Готлиб - он напомнил мне о
доме. Старый знакомый. Все понимает. Ни о чем не просит... - сбивчиво шепчет она
в подушку. - Любовь - ведь это христианское понятие. А я не верю в Бога. Хотя
мне и полагается верить. Да мало ли, что кому полагается... Я с детства
ненавидела тысячи условностей, которые окружали меня. Они меня душили. К тому
же, я женщина. Женщина из древнего военного рода. Мужчины заправляют в нем. А
женщины делают так, чтобы их мужчинам не нужно было беспокоиться. Ни о чем,
кроме долга. Кроме своей войны.
Она шепчет и шепчет, постепенно распаляясь, словно спорит сама с собой, и я
боюсь дышать, чтобы не прервать этот горячий поток:
- Мужчина и женщина ночью - это только их дело. Личное. Так меня воспитали. И
это личное любовное дело не должно иметь ни для кого, кроме них, никакого
значения. Иногда - даже для них самих. Мне было одиноко. Готлибу было одиноко. Я
позволила себе отогнать одиночество. И он тоже. Это не играет никакого значения.
Готлиб - человек моего круга. Секс - это удовольствие тела. Не души.
- Не души? - удивляюсь я. - Как такое возможно?
- Теперь и я сомневаюсь, - отвечает она. - Ты простишь меня?
- Мишель, мне кажется, что ты возненавидишь меня за то, что сейчас говоришь.
- Ну что ты за чудовище такое, Юджин? - восклицает она, и в голосе ее мне
слышится намек на слезы.
И мне хочется сказать ей что-то такое, чтобы она поняла, что она значит для
меня. Что-то очень хорошее. Так сказать, чтобы сразу забыть про все. Но что-то
держит за язык, и я дрожу, мучительно пытаясь найти слова, которые не обидят ее.
И заранее знаю, что она ждет совершенно не их. И она знает, что я не могу их
произнести, и целует меня, не давая говорить.
- Молчи. Пожалуйста. Мне так хорошо сейчас, - просит Мишель.
- Ладно, - послушно откликаюсь я, ловя ее губы. И все, что тревожит меня, мысли
о том, куда нам податься завтра, и будет ли оно, это завтра, отступает куда-то
далеко-далеко. Как будто не имеет к нам теперешним никакого отношения.
- Зачем ты прилетела за мной тогда? На самом деле.
- Кролл начал на нас охоту. Я боялась, что он доберется до тебя. И ты перестал
отвечать на письма. И я решила: добрался-таки. А ты просто влип в другую
историю, - тихо отвечает Мишель.
- Сказку о том, что я тебе нужен, ты потом придумала, да? Решила, что рядом с
тобой я буду в безопасности?
- Да. Не сердись. Я боялась за тебя. Я и сейчас за тебя боюсь. Кто же знал, что
ты на самом деле окажешься таким незаменимым?
- В каком смысле?
- Пошляк, - она легонько теребит меня за мочку уха. Я целую ее в макушку.
Мы наслаждаемся теплом наших тел. Легкая тревога исходит от Мишель. Скрывая ее,
она прижимается щекой к моей груди. Ее дыхание - горячее пятнышко, жжет и щиплет
кожу.
- Думаешь о чем-то неприятном? - спрашиваю я.
- Откуда ты знаешь?
- Чувствую.
Ее рука плавно скользит по спине, рождая прикосновением пальцев щекочущий
холодок. Кажется, Мишель даже не замечает своей нечаянной ласки.
- Тебе так необходимы эти немытые дикарки? - спрашивает она, не отстраняя лица
от моей груди, так что я едва слышу невнятно произнесенные слова.
- Какие дикарки, сладкая моя?
- Тогда, на базе, ты сказал, что тебе надо на Кришнагири. Скажи, это у тебя
идефикс - влюбиться в индийскую женщину?
- Влюбиться? О чем ты?
- Когда мы познакомились, ты мечтал найти любовь на Кришнагири, - совсем
неслышно говорит Мишель. И я чувствую, как отчаянно она смущена.
- Тогда я был... э-э-э... не в себе. Я обещал своему другу, что мы будем вместе
добывать "черные слезы". На Кришнагири. Это я и хотел тебе сообщить. Больше
ничего.
- Правда?
- Ну да, - удивляюсь я. - А ты решила, что я еду туда... за этим?
- Назови меня сладкой, - вместо ответа шепчет она. - Пожалуйста. Я такая дура!
- Сладкая моя...
- Еще! - ее губы наливаются жаром.
- Сладкая... Чудо мое... Сумасшедшая девчонка... Котенок...
- Господи, Юджин! Иди же ко мне!
Единственное, что отравляет для меня эту вакханалию страсти - мелкая поганенькая
мыслишка. Этакое полуосознанное подозрение. Нет ли в том, что я нравлюсь Мишель,
заслуги ее центра равновесия? Я знаю, что пока не получу ответа на этот вопрос,
страсть моя не будет полной. Кому охота, чтобы в него влюбились по приказу? Я
гоню это неприятное ощущение, загоняю его в самый дальний уголок души,
прикосновения Мишель разжигают во мне жуткий пожар, но стоит огню чуть утихнуть,
как чертово сомнение вновь выползает наружу и жалит меня, тихо шипя, в самое
сердце.
Мы по очереди плещемся в тесной кабинке эмульсионного душа. Вестовой приносит
нам крепкого чаю. Мишель осторожно прикасается к залитому прозрачным клеем
красному рубцу на моей спине. След от пули, что прошла по касательной.
- Больно?
- Уже нет.
Мишель усаживается напротив меня. Складывает ладони между колен, сжимает их
ногами. Склоняется вперед. Взгляд ее серьезен. Это уже другая Мишель. Не та,
которая только что, зажмурившись, полосовала мою поясницу острыми коготками.
- Что с нами будет, Юджин?
- Это ты спрашиваешь? Мне казалось: ты на все вопросы знаешь ответы с самого
рождения.
- Не смешно. Мне казалось, ты что-то знаешь. Что-то, чего не знает моя семья. И
ты обещал мне все рассказать.
Я тяжело вздыхаю.
- Ты не решишь, что я слетел с катушек?
- Нет. Рассказывай.
И я сбивчиво выкладываю ей все, что знаю о Реформаторе. О центрах удовольствия.
Об их истинном назначении. Про покушения. Про смерть Кролла из-за дисфункции
вживленного диагноста. В общем, обо всем. Кроме Триста двадцатого. Мишель, не
перебивая, слушает меня. Не выказывая эмоций. Сама она - воплощенная
сосредоточенность. Видимо, сказывается ее колоссальный опыт делового общения.
Когда я заканчиваю рассказ, она некоторое время напряженно размышляет. Легкая
вертикальная складка появляется на ее переносице.
- Ты мне не доверяешь? - наконец, спрашивает она.
- Почему?
- Мне все равно, что мною управляет, и управляет ли вообще. И с какой целью. До
сих пор в моей жизни все складывалось почти хорошо. Так что мне грех жаловаться
на судьбу. Но ты не назвал источник своих сведений. Ты не сказал, почему нам
нельзя улететь на Рур и отсидеться в надежном убежище. Не сказал, что намерен
делать.
- Прости. Если я расскажу тебе это, ты вряд ли захочешь продолжать знакомство со
мной.
- Для тебя это важно?
- Ты же знаешь, что да, - прячу я глаза.
Она порывисто встает. Обнимает мою голову. Прижимает ее к груди.
- Черт возьми, милый, позволь мне самой это решать.
Прости, Триста двадцатый. Пора вывести тебя из тени. Будь что будет...
- Помнишь, я сказал тебе, что во мне пилотский чип?
- Помню. Чипы есть у многих.
- В моем чипе мозги боевого робота. Комплекса огневой поддержки пехоты. И он
саморазвился. Без него моя память - решето. Я забываю все через минуту.
Превращаюсь в идиота. В общем, я наполовину робот, Мишель, - убито заканчиваю я.
- Глупый, - с нежностью говорит она. Целует меня в затылок.
- Ты что, не удивлена?
- Я знаю множество людей с искусственными сердцами, почками, глазами и прочей
требухой. Во мне самой, кроме центра равновесия, есть медицинский диагност,
который обеспечивает нормальный уровень работоспособности и определяет
оптимальную диету. Не говоря уже о стимулировании сердечного ритма и контроле за
обменом веществ. И еще электронный секретарь. Человек с искусственной памятью
меня совсем не удивляет, Юджин.
- Но ведь он со мной говорит. Подсказывает мне, что делать. Я спрашиваю у не
...Закладка в соц.сетях
