Жанр: Научная фантастика
Торговцы космосом
...пециальных людей. Мне кажется, я хорошо знаю "консов" и поэтому не боюсь
саботажа или демонстраций на своем участке. Здесь у них ничего не выйдет.
В самолете, откинувшись на спинки сидений, мы с Кэти смотрели, как на
уровне наших глаз вдоль пассажирской кабины парадным строем проплывала
реклама. Это была старая добрая реклама для детей, текст к которой я
написал много лет назад, еще в пору моего ученичества. Легонько толкнув
Кэти локтем, я сообщил ей об этом, пока реклама подмигивала нам под звуки
детской песенки Виктора Герберта "В стране игрушек".
Вдруг мелодия оборвалась, экран погас и холодный голос диктора объявил:
"Самолет пролетает над сдвигом Сан-Андреас. Начинается зона
землетрясений. Пассажиры ставятся в известность, что, согласно федеральным
законам, пока самолет находится над зоной землетрясений, любые страховые
полисы от несчастных случаев при землетрясениях не действительны".
Потом опять парадным строем поплыла реклама.
- Надо думать, - заметила вдруг Кэти, - где-нибудь здесь в самом конце
совсем крошечными буквами набрано: "Страховые полисы от увечий, нанесенных
яком, действительны везде, кроме Тибета".
- Страховой полис на такой случай? Неужели он у тебя есть? - в
недоумении спросил я.
- Кто знает, где бедной девушке может повстречаться разъяренный як?
- Ты, кажется, изволишь шутить? - заметил я обиженно, стараясь
сохранить достоинство. - Через несколько минут посадка. Я хотел бы
нагрянуть к Гаррису без предупреждения. Парень он неплохой, но Ренстед мог
заразить его пораженческими настроениями. В нашей профессии это самое
опасное заболевание.
- Можно я поеду с тобой, Митч?
Мы смотрели в окна, пока наш самолет медленно кружил над аэродромом
Сан-Диего, дожидаясь сигнала на посадку. Кэти была в этих краях впервые, а
я однажды уже приезжал сюда. Но в этом районе тебя всегда ждет что-нибудь
новое. Дома здесь то и дело рушатся и воздвигаются новые. Да разве это
дома! Они скорее похожи на шатры из пластмассы. Когда случается
землетрясение, они шатаются, но стоят на месте, а если землетрясение такой
силы, что не выдерживают даже эти конструкции, потери не так уж велики -
несколько потрескавшихся пластмассовых щитов да сборные детали, которые на
худой конец всегда можно извлечь из-под обломков и снова пустить в дело.
Развертывать капитальное строительство в Южной Калифорнии не имело
никакого смысла. С тех пор как испытания водородных бомб в районе
Сан-Андреас привели к сильным сдвигам почвы, возникла реальная опасность,
что в один прекрасный день весь район преспокойно сползет в Тихий океан.
Случиться это могло в любую минуту. Но, глянув вниз, мы убедились, что
Сан-Диего все еще стоит на месте и, как всякие приезжие, понадеялись, что,
пока мы здесь, ничего не произойдет. Говорят, что раньше землетрясения
случались чуть ли не каждый день и вызывали панику среди населения,
главным образом потому, что здания старой конструкции, разрушаясь,
загромождали улицы грудами обломков. Но постепенно, как и следовало
ожидать от местных уроженцев, они привыкли к землетрясениям и, пожалуй,
теперь даже гордились ими. Ссылаясь на многочисленные статистические
данные, они даже могли убедить вас, что в этих краях куда больше шансов
погибнуть от удара молнии или упавшего метеорита, чем от землетрясения.
Мы наняли быстроходный педальный лимузин с тремя водителями, и он мигом
доставил нас в местное отделение фирмы "Фаулер Шокен". Я не очень доверял
сотрудникам Отдела рынков. Чутье подсказывало мне, что у Хэма Гарриса
наверняка есть свой человек на аэродроме, который не замедлит предупредить
его о моем приезде. Гаррис, конечно, соответствующим образом подготовится,
а в таких случаях, как известно, любая ревизия ничего не даст.
Но поведение секретарши Гарриса немало удивило меня. Ни мое имя, ни мое
лицо не были ей знакомы. Когда я назвал себя, она лениво ответила:
- Пойду узнаю, сможет ли мистер Гаррис принять вас, мистер Коннели.
- Мистер Кортней, а не Коннели, милая барышня, а к тому же я -
начальник вашего мистера Гарриса.
А потом перед нашими глазами предстала картина такого безделья и
нерадивости, что у меня от ужаса волосы встали дыбом.
Сняв пиджак, Гаррис дулся в карты с двумя младшими клерками. Двое
других юнцов с остекленевшим тупым взором сидели перед гипнотелевизором,
находясь, несомненно, в состоянии полного транса. Еще один клерк, сидя у
стола, рассеянно постукивал пальцем по клавишам счетной машины.
- Гаррис! - рявкнул я громовым голосом. Все, кроме тех, кто сидел перед
телевизором, вздрогнули, повернулись в мою сторону и застыли с открытыми
ртами. Я подошел и выключил телевизор: теперь и эти двое тоже осоловело
уставились на меня.
- М-м-истер Кортней, - запинаясь, пробормотал Гаррис. - Мы вас не
ждали...
- Вижу, что не ждали. Можете продолжать, - заявил я клеркам, - а мы,
Гаррис, пройдем в ваш кабинет.
Кэти скромно последовала за нами.
- Гаррис, - сказал я. - За хорошую работу многое можно простить. А вы
посылали нам чертовски ценные для нашего проекта сведения. Но меня
беспокоит, серьезно беспокоит то, что я здесь увидел. Надеюсь, все еще
поправимо...
В это время на столе Гарриса зазвонил телефон, и я снял трубку.
- Хэм! - послышался взволнованный голос. - Он здесь, поторопись! Он
взял лимузин.
- Благодарю, - заметил я и положил трубку на рычаг. - Ваш "жучок" с
аэродрома. - Гаррис побледнел. - А теперь покажите образцы рекламы, записи
интервью, анализ общественного мнения, карточки учета, короче - всю
работу, включая и вашу собственную. Покажите то, что вам хотелось бы
скрыть от меня. Выкладывайте-ка все на стол.
Он долго молчал, стоя передо мной, и наконец сказал:
- У меня ничего нет.
- Что же вы можете мне показать?
- Общие сводки, - пробормотал он, - сводные отчеты.
- Иначе говоря, фальшивки? Фиктивные сводки, которыми вы потчевали нас
все время по телеграфу?
Он кивнул головой. Вид у него был несчастный.
- Как вы могли, Гаррис! - воскликнул я, - как - могли - вы так
работать!!!
Он стал сбивчиво оправдываться. Здесь не было злого умысла: это его
первая ответственная должность. Допустим, он не справился, но он старался,
чтобы нижние чины его не подвели, вникал в мельчайшие детали, а все
сделать самому невозможно; подчиненные это поняли, обленились, и теперь их
не призовешь к порядку. Однако от жалостливого тона он вскоре перешел к
воинственно-наступательному. Да так ли уж он виноват? Ведь проект
существует только на бумаге, не все ли равно, как его выполнять. Может, он
весь полетит в мусорную корзинку. Не он первый, не он последний - так
работают все, и ничего страшного в этом нет.
- Хватит, - сказал я. - Вы не правы и сами должны бы это понять.
Реклама - это искусство, но искусство, требующее строгого изучения
средств, вкусов потребителя. Вы буквально выбили у нас почву из-под ног.
Придется спасать то, что можно, и начинать все сначала.
Но он не собирался сдаваться.
- Напрасная трата времени, мистер Кортней, поверьте. Я работаю с
мистером Ренстедом не первый год и знаю его мнение, а он не меньшая шишка,
чем вы. Он уверен, что все это бумагомарание - чушь, которая влетит в
копеечку и ничего не даст.
Я знал Мэтта Ренстеда получше этого Гарриса, знал, что он, как и все
мы, предан фирме.
- Что? - возмутился я. - Вы можете это доказать? У вас компрометирующие
письма, подслушанные телефонные разговоры?
- Кажется, у меня что-то сохранилось, - пролепетал Гаррис и нырнул в
стол. Он рылся в бумагах, вытаскивал куски магнитофонных лент, тут же
прослушивал их, и на лице его все больше застывало выражение испуга и
растерянности.
- Ничего не могу найти, но я абсолютно уверен... - лепетал он в полном
отчаянии.
Конечно, он был уверен. В этом и состояло величайшее искусство нашей
профессии - вбить человеку в голову любую идею, да так, чтобы он и сам
того не заметил. Вот так Ренстеду и удалось разложить этого слабовольного
типа, посеять в его душе неверие, а затем послать его сюда, чтобы он
провалил мой проект.
- Вы уволены, Гаррис, - сказал я. - Убирайтесь и никогда больше не
попадайтесь мне на глаза. Не советую вам пытать счастья в рекламном деле.
Я вышел в контору и объявил сотрудникам:
- Вы уволены. Все. Поживей собирайтесь и проваливайте. Расчет получите
по почте.
Они остолбенели, а Кэти шепнула мне:
- Неужели так надо, Митч?
- Да, именно так, черт побери! Почему никто из них не сообщил о том,
что здесь творится? Они все преспокойно бездельничали и прохлаждались. Я
говорил тебе, - в нашем деле это самая страшная болезнь. Теперь ты сама
убедилась.
Мимо нас с обиженным и недоумевающим видом прошмыгнул к выходу Хэм
Гаррис. Он был уверен, что мистер Ренстед вступится за него. В одной руке
он держал плащ, в другой - разбухший портфель. И даже не взглянул на меня.
Я вернулся в опустевший кабинет Гарриса и связался по телефону с
Нью-Йорком.
- Эстер? Говорит мистер Кортней. Я сейчас уволил весь штат конторы в
Сан-Диего. Сообщите об этом в Отдел личного состава, пусть подготовят им
расчет. А теперь соедините меня с мистером Ренстедом.
Я ждал целую минуту, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. Наконец в
трубке снова послышался голос Эстер.
- Простите, что заставила вас ждать, мистер Кортней. Секретарь мистера
Ренстеда сообщила, что его нет в городе. Он уладил конфликт с Институтом
гинекологии и решил отдохнуть несколько дней в Литтл-Америке.
- Отдохнуть, черт побери! Срочно закажите мне билет на первую же
ракету, отбывающую в Литтл-Америку. Я вылетаю в Нью-Йорк, а оттуда - на
Южный полюс. Понятно?
- Да, мистер Кортней.
Я повесил трубку и только тогда заметил, каким пристальным и
сочувствующим взглядом смотрит на меня Кэти.
- Знаешь, Митч, - наконец сказала она, - пожалуй, я была к тебе
несправедлива, когда упрекала за несносный характер. Теперь я понимаю,
откуда он, если вся работа у тебя такая.
- Ну, пожалуй, не вся, - ответил я. - Это один из самых злостных
случаев саботажа, с которым мне приходилось сталкиваться. Но и других
неприятностей хватает. Каждый норовит подложить тебе свинью. Надо спешить
на аэродром, дорогая. Ты едешь со мною?
Она помедлила, прежде чем ответить.
- Ты не рассердишься, если я останусь и осмотрю город?
- Конечно, нет. Надеюсь, ты найдешь здесь много интересного. А когда
вернешься в Нью-Йорк, я уже буду там.
Мы поцеловались на прощанье, и я выбежал из кабинета Гарриса.
Контора к тому времени уже опустела. Я велел сторожу, как только уйдет
Кэти, запереть помещение и никого не пускать до особого распоряжения.
Выйдя на улицу, я поднял глаза и увидел Кэти: она махала мне рукой из
окна этого неправдоподобного, зыбкого здания.
6
Когда в Нью-Йорке я сбежал по трапу, Эстер уже ждала меня.
- Молодчина, - похвалил я ее. - Когда отлетает ракета на полюс?
- Через двенадцать минут, с шестой полосы, мистер Кортней. Вот ваш
билет. А это завтрак на всякий случай...
- Прекрасно. - Я действительно не успел поесть. Мы направились к шестой
полосе; жуя на ходу бутерброд с эрзац-сыром, я спросил:
- Что нового в конторе?
- Ваши увольнения в Сан-Диего наделали много шума. Отдел личного
состава пожаловался мистеру Шокену, но он вас поддержал - так балла на
четыре, не больше.
Новость была не из приятных. Двенадцать баллов - это ураган, буря. Из
кабинета Шокена доносились бы громовые раскаты: "Да как смеете вы, мелкая
сошка, критиковать действия члена правления, облеченного правами?!. Чтоб я
больше этого не слышал!.." и так далее. Четыре балла - это всего лишь
крепчает ветерок, и мелким суденышкам лучше укрыться в гавани, ну,
что-нибудь вроде: "Джентльмены, я уверен, что мистер Кортней имел все
основания принять подобные меры. Занимаясь будничными делами, люди часто
теряют чувство Большой перспективы..."
Я спросил у Эстер:
- Что, секретарша Ренстеда - просто одна из его сотрудниц или... - я
хотел было сказать "наушница", но вовремя удержался: - ...э-э... его
доверенное лицо?
- Да, он ей очень доверяет, - уклончиво ответила Эстер.
- А как она отнеслась к скандалу в Сан-Диего?
- Мне передали - хохотала, как безумная.
Больше я не стал расспрашивать. Выяснить как бы невзначай, что думает о
тебе большое начальство, - это одно, но выспрашивать, что говорят рядовые
сотрудницы, - все равно, что поощрять подчиненных к доносам. Хотя не
скажу, чтобы у нас в конторе было мало охотниц до этого.
- Я хочу тут же вылететь обратно, - сказал я Эстер. - Только выясню
кое-что с Ренстедом.
- Ваша жена не едет с вами?
- Нет. Я собираюсь разорвать Ренстеда на куски, а она хирург и, чего
доброго, еще вздумает сшить его.
Эстер вежливо хихикнула.
- Приятного путешествия, мистер Кортней, - сказала она. Мы подошли к
шестой полосе.
Но путешествие оказалось не из приятных. Летели Мы довольно низко на
отвратительной маломестной туристской ракете. Призматические стекла
иллюминаторов неизменно вызывают у меня приступы воздушной болезни. Когда
поворачиваешь голову и смотришь в такое стекло, видишь все внизу, прямо по
вертикали. Но, пожалуй, хуже всего оказалась реклама - творение фирмы
"Таунтон и Кь". Глядишь в иллюминатор и только начинаешь внушать своему
проклятому нутру, что все в порядке, а самому себе - что внизу под нами
немало любопытного, как на стекла наплывает начальная и бесстыжая
таунтоновская реклама, и в уши назойливо лезет идиотский мотив.
Пролетая над долиной Амазонки; по интереснейшим местам, я с
любопытством разглядывал "Третью электрическую" - величайшую в мире
гидроэлектростанцию, как вдруг началось:
Чудо-бюст, чудо-бюст,
Чудо из чудес!
Сопровождавшие эту пошлятину изображения были выдержаны в самом
низкопробном духе. Я в который уже раз возблагодарил Господа бога за то,
что не работаю у Таунтона.
Примерно то же повторилось над Огненной Землей. Ракета описала большой
круг, чтобы туристы могли посмотреть китобойные промыслы. Под нами было
огромное водное пространство, огороженное плавучими бонами - туда свободно
проникал планктон, но попавшие в западню киты уже не могли выбраться
оттуда. Я с восхищением смотрел, как самка кита кормит детеныша - это
напоминало заправку самолета в воздухе. Но тут иллюминаторы опять
помутнели - пассажиров начали потчевать очередной порцией таунтоновской
рекламы:
Не мудрено, что он к тебе нейдет!
Скорей купи наш дивный "Антипот"!
Дальнейшее предназначалось непосредственно для органов обоняния. Это
уже было свыше моих сил, и мне пришлось воспользоваться бумажным кульком,
которым авиакомпания предусмотрительно снабжает пассажиров. А реклама
чирикала дальше.
Затем музыка и пение прекратились и последовал грубоватый, прозаический
медицинский совет:
"Не задерживайте естественное потовыделение. Это равносильно
самоубийству. Врачи рекомендуют пользоваться дезодоратором, но ни в коем
случае не астринджентом".
Потом еще раз густо шибануло в нос. Но мне было уже все равно - и в
голове, и в желудке у меня было пусто.
Таунтоновские парни любят грубо приправлять свою рекламу медицинскими
советами; можно подумать, будто они сами изобрели этот прием.
Мой сосед, невзрачный потребитель в костюме фирмы "Юниверсал", не без
удовольствия смотрел, как меня выворачивало наизнанку.
- Что, многовато для тебя, приятель? - наконец спросил он
снисходительно-покровительственным тоном человека, не подверженного
воздушной болезни. Этот тон хорошо знаком и ненавистен всем, кто страдает
ею.
- Угу, - промычал я, чтобы отвязаться.
- Да, от такой рекламы немудрено и захворать, - продолжал он, явно
воодушевленный моим красноречивым ответом. Однако этого я уже не мог
снести.
- А, собственно, что вы имеете в виду? - спросил я его ледяным голосом.
Он струхнул.
- Я только хотел сказать, что запах, пожалуй, бил немного резковат, -
поспешно пролепетал он. - В этой, последней рекламе. А так я ничего не
имею против рекламы, я только об одной... Я лояльный гражданин Америки,
приятель...
- То-то же, - сказал я и отвернулся.
Но он перепугался не на шутку.
- Я человек благонадежный, приятель. Вся семья проверена, учился в
хорошей школе. Сам - по производственной части, у меня в Филадельфии
мастерская по изготовлению штампов. Я соображаю - товар-то надо сбывать!
Всякое там создание новых рынков сбыта, вертикальная интеграция экономики
и прочее. Я вполне надежен... на меня можно положиться, приятель...
- Ладно, - буркнул я. - Тогда не распускай язык.
Он боязливо съежился в своем кресле. Я не испытывал ни малейшего
удовольствия от того, что заткнул ему глотку, но дело тут в принципе.
Пусть не болтает лишнего.
Над Литтл-Америкой нас продержали в воздухе, пока приземлялись два
туристских самолета. Один из них прилетел из Индии, и при взгляде на него
я просто просиял от удовольствия. Весь он от носа до хвоста принадлежал
"Индиастрии", экипаж его был обучен "Индиастрией" и служил только ей.
Пассажиры денно и нощно, ежечасно и ежеминутно обогащали "Индиастрию", а
она в свою очередь обогащала рекламное агентство "Фаулер Шокен".
Наконец, тягач подтащил нас к гигантскому тороиду с двойными стенами из
пластической массы. Это и была Литтл-Америка. Здесь размещался всего один
контрольный пункт для регистрации пассажиров. Литтл-Америка - это
долларовая ловушка для туристов со всего света. Военно-стратегического
значения она не имеет. На полюсе есть несколько военных баз, но они
невелики, находятся на значительном расстоянии друг от друга и упрятаны
глубоко под лед. От небольшого ториевого реактора Литтл-Америка получает
тепло и электроэнергию. Даже если бы какому-нибудь государству,
отчаявшемуся получить собственные расщепляющиеся материалы, вздумалось
захватить реактор, с военной точки зрения оно ничего бы не выиграло. Для
получения тепловой энергии в помощь реактору использовались еще ветряные
двигатели, которым в свою очередь каким-то непостижимым для меня образом
помогали специальные "тепловые насосы".
В контрольно-таможенном пункте я справился о Ренстеде. Чиновник
заглянул в регистрационный журнал:
- Он прибыл из Нью-Йорка, пробудет два дня. Его обслуживает
туристическая компания "Томас Кук и сыновья". Разместился в III-C-2205.
Чиновник достал план и показал мне, где находится кольцо III, третий
этаж, пятый сектор, комната двадцать два.
- Найти нетрудно. Если хотите, могу поместить вас в соседней комнате, -
предложил он.
- Благодарю, только не сейчас.
Пустив в ход локти, я протиснулся сквозь шумную многоязычную толпу
туристов, и, найдя после недолгих поисков кольцо III-C-2205, позвонил у
двери двадцать второй комнаты. Никто не ответил.
Вдруг ко мне подскочил молодой человек приятной наружности.
- Камертон, директор туристического бюро, - представился он. - Чем могу
служить?
- Мне срочно нужен мистер Ренстед. По очень важному делу.
- Что вы, сюда приезжают, чтобы забыть о делах! Если подождете минутку,
я взгляну в свой реестр.
Я прошел за ним в его контору - она же спальня и ванная комната. Он
полистал регистрационный журнал.
- Восхождение на ледник Старзелиус. О-ля-ля! Он пошел туда один, ровно
в семь ноль-ноль, в электрокомбинезоне, с радиопеленгатором, взяв полный
рацион питания. Должен вернуться часов через пять или около этого. Вы уже
получили комнату, мистер... э-э?..
- Нет еще. Но я намерен сейчас же отправиться на ледник. Дело не терпит
отлагательства.
И это была сущая правда. Я чувствовал, что меня хватит удар от
бешенства, если Ренстед сейчас же не попадется мне в руки.
Суетливый директор турбюро принялся меня убеждать, что я многое
потеряю, если не воспользуюсь его услугами. Он берется все устроить. В
противном случае, сказал он, мне самому придется покупать или брать
напрокат у разных посредников необходимое снаряжение, а оно при проверке
может оказаться неисправным. Поди ищи тогда тех, кто тебе его всучил. Так
и отпуск кончится. Я согласился, и мистер Камертон просиял. Он отвел мне
вполне комфортабельную комнату в этом же секторе. Она была бы даже
просторной, если бы не имела формы клина.
Через пять минут мистер Камертон уже выдавал мне снаряжение.
- Батарею прикрепите вот сюда. Это единственное, что может вас
подвести. Если прекратится подача электроэнергии, примите таблетку
снотворного и не беспокойтесь ни о чем. Мы разыщем вас еще до того, как
мороз повредит ткани. Вот ботинки. Подключать их надо сюда, а рукавицы -
вот сюда. Комбинезон, капюшон, темные очки, радиопеленгатор. На
контрольном пункте скажете: "Ледник Старзелиус" - и вам настроят
пеленгатор на нужное направление. Два простых переключателя: "подъем",
"спуск". При подъеме тональность сигналов повышается: "бип-би-ип,
бип-би-ип!", при спуске понижается: "би-ип-бип, би-ип-бип!". Запомнить
легко. Если нужно дать сигнал бедствия, дерните вот за эту красную
рукоятку и переходите на передачу. Вертолет прибудет через пятнадцать
минут. Расходы по поискам и спасению - за ваш счет, поэтому не советую
дергать рукоятку только для того, чтобы поскорее вернуться на базу. Лучше
отдохните, выпейте глоток Кофиеста и продолжайте путь. Маршрут отмечен на
карте. Лыжи, гирокомпас, полный рацион питания... Вот, мистер Кортней, вы
и снаряжены. Я провожу вас до контрольного пункта.
Снаряжение оказалось не слишком обременительным, как это подумалось мне
поначалу. Зимой в Чикаго, когда с озера дуют сильные ветры, мне
приходилось таскать на себе и побольше. Такие громоздкие предметы, как
батарея, радиопеленгатор и запас еды, были удобно размещены в комбинезоне.
Лыжи складывались и превращались в палки с крючьями на концах для
восхождения на ледник, и все это удобно пряталось в чехол за спиной.
На контрольном пункте все тщательно проверили, начиная с моего сердца и
кончая снаряжением, а строже всего - батарею. Наконец контролер настроил
мой пеленгатор на ледник Старзелиус, в который раз предупредив о том, что
нельзя перегружать прибор.
В комбинезоне мороз не чувствовался, но, когда я на мгновение приоткрыл
лицевое стекло шлема, мне тут же пришлось захлопнуть его. Ух! Сорок
градусов ниже нуля, сказали мне. Эта температура ровным счетом ничего не
значила для меня, пока я за одну секунду не проверил ее на кончике
собственного носа.
У стен гигантского пластмассового здания Литтл-Америки лыжи мне не
понадобились. Шипы моих ботинок только слегка пробивали крепкий наст. Я
сориентировал карту по гирокомпасу и зашагал в необъятную белую мглу.
Время от времени я касался левого рукава, нажимал на рычажок пеленгатора и
слушал ободряющее, веселое: бип-би-ип, бип-би-ип, бип-би-ип.
Я обогнал группу туристов и приветственно помахал им рукой. Они были не
то из Китая, не то из Индии. Вот, должно быть, приключение для них!
Однако, подобно неумелым пловцам, предпочитающим боязливо плескаться у
берега, они не решались отходить далеко от Литтл-Америки и резвились на
снегу прямо у ее стен.
Немного поодаль другая группа туристов играла в незнакомую мне игру.
Установив по обеим сторонам квадратного поля, очерченного на снегу, шесты
с корзинками без днищ, они пытались забросить туда большой силиконовый
мяч. Еще дальше инструкторы в красных костюмах обучали туристов ходить на
лыжах.
Когда через несколько минут я оглянулся, инструкторов в красных
костюмах уже не было видно, а здание Литтл-Америки превратилось в
бледно-серое пятно. "Бип-би-ип", - пел мой пеленгатор, а я уверенно
продолжал путь. Скоро, Ренстед, ты услышишь меня. Скоро. Литтл-Америка уже
совсем скрылась из виду - исчезло даже бледно-серое пятно. Но меня это не
тревожило. Одиночество рождало жутковатое и вместе с тем приятное чувство.
Я подумал, что, должно быть, Джек О'Ши испытывал такое же чувство, когда
попал на Венеру. Не потому ли он с трудом находил слова, когда рассказывал
о ней, и не потому ли всегда оставался недоволен своим рассказом?
Одна нога провалилась в сугроб, и я достал лыжи. Щелкнув, они
раскрылись, и после нескольких неудачных попыток я наконец перешел на
легкий скользящий шаг.
Я шел по азимуту, выбирая все новые ориентиры: причудливо торчащий
ледяной торос, голубую тень во впадинке на белой равнине. Пеленгатор
подтверждал правильность курса. Я не на шутку возгордился своим уменьем
ориентироваться в белой пустыне.
Через два часа я почувствовал сильный голод, остановился, присел на
корточки и, поставив палатку из силиконовой ткани, забрался в нее.
Осторожно высовывая нос, через пять минут я убедился, что температура
воздуха в палатке вполне терпима. Я с аппетитом съел саморазогревающееся
жаркое, запил его горячим чаем и попытался было выкурить сигарету. Но
после того, как я затянулся второй раз, крохотная палатка наполнилась
дымом, и я буквально ослеп от слез. С сожалением загасив сигарету о
подошву башмака, я опустил лицевое стекло шлема, убрал палатку и с
наслаждением распрямил затекшую спину.
Еще раз проверив маршрут по карте, я снова пустился в путь. Черт
побери, сказал я себе, вся эта история с Ренстедом - просто из-за разницы
в характерах. Очевидно, он не способ
...Закладка в соц.сетях
