Жанр: Научная фантастика
Анналы Хичи
...й руки здесь не было,
сейчас она здесь, какое-то время спустя ее снова здесь не будет. Так что
если вы хотите точно указать координаты какой-то системы, вы должны
добавить и это измерение. Трехмерное "где" плюс четвертое "когда" - таково
пространство-время.
Я терпеливо сказал:
- Я жду, когда все это изменится и ты скажешь, что все не так.
- Конечно, Робин, но прежде чем переходить к этой трудной части, я
должен был убедиться, что вы усвоили легкую. Теперь переходим к трудной.
Она связана с суперсимметрией.
- Отлично. У меня уже начали стекленеть глаза?
Он вопросительно посмотрел на меня, так серьезно, словно у меня
действительно есть глаза и ему есть на что смотреть. Он хороший парень,
Альберт.
- Еще нет, - довольно сказал он. - Постараюсь, чтобы они не
остекленели. Я знаю, "суперсимметрия" звучит ужасно, но это всего лишь
название математической модели, которая чисто статистически описывает
основные особенности вселенной. Она включает в себя такие понятия, как
"супергравитация", "теория струн" и "археокосмология". - Он снова
посмотрел на меня. - Все еще не остекленели? Хорошо. Сейчас начнем
разбираться в значении этих терминов. Их смысл гораздо легче самих слов.
Это прекрасные области для изучения. Взятые вместе, они объясняют
поведение материи и энергии во всех их проявлениях. Больше того. Они не
просто объясняют их. Законы суперсимметрии и остальные буквально управляют
поведением всего. Я хочу сказать, что из них логично вытекает наблюдаемое
поведение всего, что составляет вселенную. Вытекает даже неизбежно.
- Но...
Он шел на всех парах; взмахом руки заставил меня замолчать.
- Оставайтесь с нами, - приказал он. - Это _о_с_н_о_в_ы_. Если бы
древние греки понимали суперсимметрию и все относящиеся к этому понятия,
они могли бы дедуктивно вывести законы Ньютона - законы движения и
всемирного тяготения, могли бы вывести квантовые правила Планка и
Гейзенберга и даже, - он подмигнул, - мою собственную теорию
относительности, и общую, и специальную. Им не пришлось бы для этого
экспериментировать и наблюдать. Они знали бы, что все это истинно, потому
что вытекает, точно так же как Эвклид знал, что его геометрия истинна,
потому что вытекает из общих законов.
- Но она не истинна! - удивленно воскликнул я. - То есть я хочу
сказать - ты же сам рассказывал мне о неэвклидовой геометрии...
Он помолчал и задумался.
- В этом вся штука! - признал он наконец. Посмотрел на свою трубку,
обнаружил, что она погасла, и начал снова методически набивать ее,
продолжая говорить: - Эвклидова геометрия не неверна, она просто истинна
для одного особого случая плоской двухмерной поверхности. В реальном мире
таковых не существует. Есть своя штука и в суперсимметрии. Штука в том,
что она тоже неверна для реального мира - по крайней мере для
воспринимаемого нами трехмерного мира. Для того чтобы действовала
суперсимметрия, требуется девять измерений, а мы можем наблюдать только
три. Что происходит с остальными шестью?
Я с удовольствием сказал:
- Не имею ни малейшего представления, но ты действуешь гораздо лучше,
чем обычно. Я еще не заблудился.
- У меня большая практика, - сухо ответил он. - У меня есть для вас и
хорошая новость. Я могу математически продемонстрировать вам, почему
необходимы девять измерений...
- О, нет!
- Конечно, нет, - согласился он. - Хорошая новость в том, что это не
обязательно для вашего понимания.
- Признателен.
- Конечно. - Он снова зажег трубку. - Теперь относительно недостающих
шести измерений... - Он задумчиво попыхтел немного. - Если необходимы
девять пространственных измерений для объяснения поведения вселенной,
почему мы можем воспринимать только три?
- Это имеет какое-то отношение к энтропии? - предположил я.
Альберт выглядел ошеломленным.
- Энтропия? Конечно, нет. Зачем?
- Ну, тогда к гипотезе Маха? Или еще к чему-то такому, о чем ты
говорил в глубинах времени?
Он укоризненно сказал:
- Не гадайте, Робин. Вы только усложняете мою задачу. Что произошло с
другими измерениями? Они просто исчезли.
Альберт счастливо пыхтел трубкой и смотрел на меня с таким
удовлетворением, словно объяснил что-то важное.
Я ждал продолжения. Так как он молчал, я почувствовал раздражение.
- Альберт, я знаю, тебе нравится время от времени щипать меня, просто
чтобы поддержать интерес, но какого дьявола должно значить "они просто
исчезли"?
Он усмехнулся. Я видел, что он доволен.
- Они исчезли из нашего восприятия. Это не означает, что они
уничтожены. Вероятно, это просто значит, что они очень малы. Сморщились до
такой степени, что перестали быть видимыми.
Я гневно посмотрел на него.
- Объясни мне, как измерение может сморщиться!
Он улыбнулся.
- К счастью, не могу. Я говорю, "к счастью", потому что если бы мог,
объяснение было бы чисто математическое, и вы сразу остановили бы меня.
Однако я могу пролить некоторый свет на случившееся. Говоря "сморщились",
я имел в виду, что они больше не регистрируются. Позвольте привести
иллюстрацию. Подумайте о точке - скажем, кончике вашего носа...
- Послушай, Альберт! Мы уже обсудили трехмерное пространство!
- Кончик вашего носа, - повторил он. - Соотнесите эту точку с
какой-нибудь другой, скажем, с вашим кадыком. Кончик ваше носа на столько
миллиметров выше, дальше по ширине и дальше по длине - таким образом вы
обозначаете точки x, y и z на оси координат. Можете обозначить их какими
угодно буквами, но, - он перевел дыхание. - Но для любых нормальных целей
вам не нужно точно определять эти координаты, потому что расстояния
настолько невелики, что мало что означают. Вот так, Рабий! Поняли?
Я счастливо ответил:
- Мне кажется, что почти.
- Отлично, - сказал он, - потому что это почти верно. Но, конечно, не
так просто. Эти недостающие шесть измерений - они не только малы, они еще
и _и_з_о_г_н_у_т_ы_. Они подобны маленьким кругам. Маленьким свернутым
спиралям. Они никуда не уходят. Они просто сворачиваются.
Он замолчал, посасывая трубку и одобрительно глядя на меня.
Он снова меня щиплет. Было в этих невинных глазах нечто такое, что
заставило меня спросить:
- Альберт, один вопрос. Правда ли то, что ты мне рассказываешь?
Он колебался. Потом пожал плечами.
- Правда, - основательно сказал он, - это очень тяжелое слово. Я еще
не готов говорить о реальности, а вы именно ее имеете в виду под
"правдой". Эта модель очень, очень хорошо помогает объяснить положение.
Она вполне может считаться "правдой", по крайней мере до тех пор, пока не
появится новая модель. Но, к несчастью, если вы помните, - сказал он,
закидывая голову, как всегда поступает, цитируя самого себя, - как однажды
сказал мой плотский оригинал, математика "истинна", когда она "реальна" и
наоборот. Существует еще много элементов, которые я здесь не
охарактеризовал. Мы еще не коснулись теории струн, или принципа
неопределенности Гейзенберга, или...
- Дай отдохнуть, пожалуйста, - взмолился я.
- С радостью, Робин, - сказал он, - потому что вы очень старательно
пытались разобраться. Я ценю ваше внимание. Теперь есть некоторая надежда,
что вы поймете Врага и, что еще важнее, поймете основное строение
вселенной.
- Еще важнее! - воскликнул я.
Он улыбнулся.
- В объективном смысле, о да, Робин. Гораздо важнее знать, чем
делать, и не имеет особенного значения, кто знает.
Я встал и прошелся. Мне казалось, мы говорим очень давно, и я решил,
что это хорошо, потому что именно этого я и хотел. Я сказал:
- Альберт? Сколько времени длилась эта твоя лекция?
- Вы имеете в виду галактическое время? Посмотрим. Да, чуть меньше
четырех минут. - Он увидел мое лицо и торопливо добавил: - Но мы уже
проделали почти треть пути, Робин! Еще пару недель, и мы будем у
Сторожевого Колеса!
- Пару _н_е_д_е_л_ь_!
Он озабоченно посмотрел на меня.
- Мы все еще можем остановиться... Нет, конечно, нет, - сказал он,
наблюдая за мной. Какое-то время он выглядел нерешительным, потом принял
решение. И совсем другим тоном сказал: - Робин. Когда мы говорили обо
"мне", когда я не являюсь вашей программой, вы сказали, что не верите мне.
Боюсь, вы были правы. Я был не совсем откровенен с вами.
Никакие другие слова не могли больше поразить меня.
- Альберт! - завопил я. - Ты мне лгал? Но это невозможно!
Он виновато ответил:
- Совершенно верно, Робин, я вас никогда не обманывал. Но говорил не
все.
- То есть ты что-то испытываешь, когда тебя выключают?
- Нет. Я вам уже говорил. Нет "меня", который мог бы испытывать.
- Тогда что, ради Бога?
- Кое-что я... ощущаю... кое-что такое, что вам совершенно
неизвестно, Робин. Когда я сливаюсь с другой программой, я становлюсь ею.
Или им. - Он подмигнул. - Или ими.
- И ты больше не такой, как прежде?
- Да, это верно. Не такой. Но... может быть... лучше.
17. ПЕРЕД ТРОНОМ
И время шло, и время шло, и бесконечный перелет продолжался.
Я делал все, что можно было.
Потом делал все это повторно. Потом еще кое-что. Потом даже начал
серьезно думать о предложении Альберта побыть пару недель "в готовности",
и это так меня напугало, что даже Эсси заметила.
Они выписала мне рецепт.
- У нас будет пирушка, - провозгласила Эсси, а когда Эсси говорит,
что будет пирушка, можно расслабиться и наслаждаться ею.
Это, конечно, не значит, что я именно так и поступил. Во всяком
случае не сразу. Я был не в настроении для пирушки. Еще не успел отойти от
шока своей "смерти" в доме на Таити. Не перестал нервничать от перспективы
снова встретиться с Убийцами - с _м_и_л_л_и_о_н_а_м_и_ их - и у них дома.
Дьявольщина, я еще даже не разобрался со всем, что произошло в моей жизни,
начиная от отвратительного умственного срыва, когда я был ребенком, смерти
матери, катастрофы в черной дыре и вплоть до настоящего. Жизнь у каждого
полна трагедий, катастроф и срывов. Продолжаешь жить, потому что временами
бывает и хорошее, которое возмещает плохое, или по крайней мере ты
надеешься, что возместит, но. Боже мой, через какое количество несчастий
мы проходим! А когда живешь долго, и не только долго, но и _б_ы_с_т_р_о_,
эти несчастья только умножаются.
- Старый брюзга, - рассмеялась Эсси, поцеловав меня в рот, -
подбодрись, просыпайся, развлекайся, какого дьявола, потому что завтра мы
умрем, верно? А может, и нет.
Она очень энергичная женщина, моя Эсси. И плотская, которая послужила
моделью, и портативная, которая сейчас делит со мной жизнь, и не будем
углубляться в споры по поводу того, что означает "энергичная".
Поэтому я постарался улыбнуться, и, к моему изумлению, это мне
удалось. А потом огляделся.
Что бы ни говорила Эсси Альберту о роскошных окружениях, которые он
нам предоставлял, она не собиралась отказываться от собственного стиля. Ее
представление о вечеринке сильно изменилось с тех пор, как мы были
записаны машиной. В старину мы могли делать все, что хотим, потому что
были богаты. Теперь еще лучше. Нет _н_и_ч_е_г_о_ такого, что доставляет
нам удовольствие и что было бы для нас недоступно. И нам не нужно садиться
в самолет или космический корабль, чтобы куда-нибудь добраться. Когда мы
приглашаем в гости, нам не нужно ждать. То, что нам нужно, возникает
сразу, и нам даже не нужно беспокоиться о похмелье, о том, как бы не
обидеть других и не потолстеть.
Итак, для начала Эсси создала помещение для пирушки.
Ничего экстравагантного. Если бы мы такое захотели еще людьми во
плоти, легко могли бы получить. Вероятно, стоило бы не больше миллиона
долларов. Ни у Эсси, ни у меня никогда не было лыжного домика, но
несколько раз мы в таких бывали. И нам нравилось сочетание огромного, до
потолка, очага в одном конце, медвежьих и лосиных трофеев на стене,
десятка окон, в которые видны горы в резком солнечном свете, удобных
стульев, диванов и столов со свежими цветами и... И, как я вдруг осознал,
множества других предметов, которые мы никогда не видели в лыжных домиках.
На столе у окна винный фонтан, в нем пузырилось шампанское. (Единственным
признаком того, что это не "реальное" шампанское, было то, что у него
никогда не кончались пузырьки). Рядом с фонтаном шампанского длинный
буфетный стол с официантами в белых жакетах, готовыми заполнить вам
тарелку. Я видел вырезку индейки и ветчину, апельсины, заполненные внутри
киви и вишнями. Посмотрел на все это, потом на Эсси.
- Копченые устрицы? - предложил я.
- Боже, Робин, - с отвращением сказала она, - конечно, копченые
устрицы! Не говоря уже о икре для меня и Альберта, ребрышек для старого
Хулио и чего-нибудь для его девушки, а еще большое ведро мягкого месива,
которое ты так любишь. Я имею в виду салат с тунцом. - Она хлопнула в
ладоши. Дирижер небольшого оркестра на помосте в дальнем, конце помещения
кивнул, и оркестр заиграл мягкую ностальгическую музыку, из-за которой
сходили с ума наши деды. - Сначала поедим или потанцуем? - спросила Эсси.
Я сделал усилие. Подыграл ей.
- А ты как думаешь? - спросил я своим самым сексуальным, самым
глубоким кинозвездным голосом, глядя ей прямо в глаза, рукой твердо сжимая
ее обнаженное плечо, потому, что, разумеется, на ней было вечернее платье
с глубоким вырезом.
- Я думаю, мы сначала поедим, дорогой Робин, - вздохнула она, - но не
забудь: мы будем танцевать, и много.
И, знаете, оказалось, для этого требуется не так уж много усилий.
Действительно, салата с тунцом было столько, сколько я никогда не надеялся
съесть, и официант накладывал его на куски ржаного хлеба и плоско
приминал, чтобы получился сэндвич: именно так, как я люблю. Шампанское
прекрасно охлаждено, и пузырьки (хоть и несуществующие) приятно щекотали
мой (несуществующий) нос. Пока мы ели, Альберт доблестно убрал оркестр с
площадки, достал скрипку и развлекал нас Бахом без аккомпанемента,
маленьким соло Крейслера, а позже, когда к нему присоединились
оркестранты, парочкой струнных квартетов Бетховена.
Понимаете, ни один из музыкантов, составлявших этот небольшой
камерный оркестр, не был "реален" - даже в таком смысле, в каком реальны
мы. Это всего лишь весьма ограниченные программы, взятые Альбертом из его
бесконечного запаса окружений, но то, что умели, делали они очень хорошо.
Отличная пища и шампанское тоже не были реальны. Но вкус их от этого не
страдал. Лук в тунцовом салате время от времени доставлял мне
удовольствие, напоминая о себе, и нереальный алкоголь в имитированном
шампанском активировал мои двигательные и сенсорные центры точно так же,
как сделал бы реальный алкоголь в реальном теле. То есть я хочу вам
сказать, что еда, питье, танцы делали свое дело, и я становился все более
возбужденным сексуально. А когда мы с Эсси сонно кружились в танце
(нереальное "солнце" село, и нереальные "звезды" ярко горели над
нереальными "горами"), ее голова лежала у меня на плече, а я пальцами
гладил ее обнаженную спину, я почувствовал, что она в таком же состоянии.
И я увел ее с танцев в общем направлении, где, я был уверен, нас ждет
спальня. Альберт с доброй прощальной улыбкой посмотрел нам вслед. Они с
генералом Кассатой болтали у очага, и я слышал, как Альберт сказал:
- Это просто мое небольшое импровизированное музыкальное шоу,
генерал. Понимаете, я всего лишь старался приободрить Робина. Надеюсь, я
вас не обидел.
Генерал Кассата удивленно посмотрел на него. Он почесал шоколадного
цвета щеку, рядом с коротко подстриженными пушистыми бакенбардами, и
ответил:
- Не понимаю, о чем вы говорите, Альберт. Почему я должен обидеться?
У меня нет реального тела, мне не нужно есть реальную пищу и не нужен
реальный стул, чтобы сесть. У меня нет и тех приспособлений, которые
обычно нужны, чтобы заниматься любовью, и тем не менее мы делали то, что
делали, со страстью и удовольствием. Имитация? Конечно. Но чувствовал я
себя хорошо, как никогда, и когда все кончилось, мое сымитированное сердце
билось чуть быстрее обычного, а мое дыхание выходило имитированными
рывками, и я обнимал свою любовь и прижимал ее к себе, чтобы впитать
имитированный запах, и ощущение, и тепло.
- Я так рада, - сказала сонно моя дорогая, - что сделала наши
программы взаимодействующими.
Она пощекотала мне ухо своим дыханием. Я повернул голову, чтобы
пощекотать ее.
- Моя дорогая Эсси, - сказал я, - одна из твоих программ чертовски
хороша.
- Я бы не могла этого сделать без тебя, - ответила она и сонно
зевнула в сатиновую подушку. (Знаете, мы иногда спим. Нам это не нужно.
Нам не нужно также есть или заниматься любовью, но это доставляет столько
удовольствия, что мы это делаем, а я больше всего, всегда ценил последние
минуты, когда голова ваша на подушке и вы вот-вот уплывете в теплый
безопасный сон, где ничто во вселенной вас не тревожит).
Мне хотелось спать, потому что это часть подпрограммы. Но я знал,
что, если нужно, я могу стряхнуть сонливость, потому что это тоже часть
подпрограммы.
Я так и сделал. На время. Я подумал, что все-таки кое-что еще
осталось у меня на уме.
- Я узнаю кровать, милая.
Она хихикнула.
- Хорошая кровать, - прокомментировала она. Она не стала отрицать,
что это точная, а может, даже усовершенствованная копия анизокинетической
кровати, которая годы и годы назад была у нас в Роттердаме.
Но я хотел поговорить не об этом и потому начал снова.
- Милая? Как ты думаешь, там было только двое Врагов со мной? Я имею
в виду - на Таити?
Эсси какое-то время лежала молча. Потом осторожно высвободилась из
моих объятий, приподнялась на локте и посмотрела на меня.
Молча какое-то время разглядывала меня, потом сказала:
- Мы ведь не можем этого сказать. Альберт говорит, что, может быть,
это коллективный разум; так что на Таити, возможно, был лишь небольшой
кусочек вещества Врага и число в таком случае бессмысленно.
- У-гум.
Эсси вздохнула и повернулась. Сквозь закрытую дверь я слышал музыку в
соседнем помещении. Теперь там играли старомодный рок, вероятно, ради
генерала Кассаты. Эсси села, обнаженная, как в первый день, когда мы
занимались любовью, и щелкнула пальцами. Загорелся неяркий янтарный свет,
он исходил из скрытой в потолке арматуры. Эсси ничего не оставляет без
внимания в оснащении нашего маленького убежища.
- Ты по-прежнему встревожен, дорогой Робин, - нейтральным тоном
сказала она.
Я обдумал ее слова.
- Наверно, - сказал я в качестве первого приближения к тому, что было
бы гораздо более энергичным выражением, если бы я захотел.
- Хочешь поговорить?
- Хочу, - ответил я. Неожиданно вся моя сонливость пропала. - Я хочу
быть счастлив. Почему это так трудно?
Эсси наклонилась и коснулась моего лба губами.
- Понятно, - сказала она. И замолчала.
- Ну, я хотел сказать, - продолжал я спустя несколько мгновений, -
что не знаю, что нас ожидает.
- Но мы ведь никогда этого не знали, верно?
- Может, именно поэтому, - продолжал я гораздо громче, чем собирался,
- я никогда не бываю _с_ч_а_с_т_л_и_в_.
В ответ я получил молчание. Когда говоришь в мегабитном режиме, даже
двадцатая доля миллисекунды - значительная пауза, а эта была значительно
дольше. Патом Эсси встала, подобрала с пола у кровати платье и оделась.
- Дорогой Робин, - сказала она, садясь на кровать и глядя на меня. -
Я думаю, долгий полет плохо на тебе отразился. У тебя слишком много
времени быть глупым.
- Но у нас ведь нет выбора. Вот в том-то и дело: у меня никогда не
бывает выбора!
- Ага, - сказала она, кивнув. - Мы подошли к самому сердцу вопроса.
Откройся. Скажи мне, в чем дало.
Я не ответил. Вернее, ответил электронным эквивалентом раздраженного
фырканья. Конечно, она этого не заслужила. Она постаралась быть любящей и
доброй, и я не должен становиться вредным.
Но именно так я себя чувствовал.
- Говори, черт возьми! - рявкнула она.
Я рявкнул в ответ:
- Дьявольщина! Ты задаешь глупые вопросы! То есть я хочу сказать, что
ты сама истинная любовь и я тобой восхищаюсь, но... но... но, Боже, Эсси,
как ты можешь задавать такие вопросы? В чем дело? Ты хочешь сказать, что
хоть в опасности вся вселенная, хоть я недавно умер - снова! - и очень
вероятно скоро умру навсегда, потому что мне придется выступить против
того, о чем я и думать не хочу, хотя у меня было две жены, хотя я реально
не существую и все прочее... я не должен думать? Как вам нравится пьеса,
миссис Линкольн? [намек на театральный спектакль, во время которого в
присутствии жены застрелили президента Линкольна]
- О Робин, - в отчаянии сказала она, - ты даже выразиться не можешь
правильно!
Она застала меня врасплох.
- Что?
- Пункт первый, - заговорила она резко и деловито. - У тебя не было
двух жен, конечно, если суд не решит, что мой оригинал и я, которая только
что с таким удовольствием занималась с тобой любовью, это разные жены.
- Я хотел...
- Я отлично знаю, что ты хотел, Робин, - твердо сказала она. - Хотел
сказать, что любишь меня и любишь Джель-Клару Мойнлин, которая время от
времени снова показывается, чтобы напомнить тебе о себе. Мы с тобой
обсуждали это раньше. Это не проблема. У тебя только одна жена, которая
имеет значение, Робинетт Броадхед, а именно я, портативная Эсси, С. Я.
Лаврова-Броадхед, которая ни в малейшей степени не ревнует тебя к этой
женщине Мойнлин.
- Это не реаль... - начал я, но она махнула, чтобы я замолчал.
- Во-вторых, - твердо продолжала она, - беря в обратном порядке...
нет, на самом деле беря первый пункт как второй в настоящем обсуждении...
- Эсси! Ты меня позабыла...
- Нет, - ответила она, - я тебя никогда не забываю, ты меня тоже. Это
подпункт первого пункта, которым мы займемся в третьему Обрати внимание!
Что касается угрозы всей звездной вселенной, то да, такая проблема
существует. Это серьезная проблема. Но мы стараемся справиться с ней, как
можем. Теперь. Остается один пункт, может, пятый или шестой в
первоначальной последовательности, я забыла...
Я начал улавливать ее ритм.
- Ты имеешь в виду тот факт, что мы на самом деле не существуем, - с
надеждой сказал я.
- Совершенно верно. Рада, что ты не отстал, Робин. Мы не мертвы, ты
знаешь; не забывай об этом. Мы просто лишены тел, а это совсем другое
дело. Мы больше не плоть, но мы очень-очень живы. И ты только что
продемонстрировал это, черт возьми!
Я тактично ответил:
- Это было замечательно, и я знаю, что ты говоришь правду...
- Нет! Ты этого не знаешь!
- Что ж, знаю с точки зрения логики. Cogito ergo sum [я мыслю,
следовательно, я существую (лат.) - выражение французского философа Рене
Декарта], верно?
- Совершенно верно!
- Трудность в том, - с жалким видом сказал я, - что я никак не могу
этого интернализировать.
- Ага! - воскликнула она. - О! Понимаю! "Интернализировать", вот как?
Конечно, _и_н_т_е_р_н_а_л_и_з_и_р_о_в_а_т_ь_. Вначале у нас Декарт, а
теперь этот психоаналитический вздор. Это дымовая завеса, Робин, за
которой настоящая тревога.
- Но разве ты не понимаешь...
Я не закончил, потому что она рукой зажала мне рот.
Потом встала и направилась к двери.
- Дорогой Робин, даю тебе слово, я понимаю. - Взяла мою одежду,
лежавшую на кресле у двери, и повертела в руках. - Видишь ли, тебе сейчас
нужно говорить не со мной, а с ним.
- С ним? С кем это?
- С психоаналитиком, Робин. Вот. Надевай.
Она бросила мне одежду, и пока я ошеломленно выполнял ее
распоряжение, вышла, оставив дверь открытой, и чуть позже в ней показался
пожилой мужчина с печальным лицом.
- Здравствуйте, Робин. Давно мы в сами не виделись, - сказала моя
старая медицинская программа Зигфрид фон Психоаналитик.
- Зигфрид, - сказал я, - я тебя не вызывал.
Он кивнул, улыбаясь, идя по комнате. Опустил шторы, пригасил свет,
превращая спальню из любовного гнездышка с некое подобие его старого
помещения для консультаций.
- Ты мне даже не нужен! - закричал я. - К тому же мне нравилось
помещение в прежнем виде!
Он сел на стул у постели, глядя на меня. Как будто ничего не
изменилось. Да и кровать больше не предназначена для любовной игры, теперь
это была кушетка боли, на которой я провел столько мучительных часов.
Зигфрид невозмутимо сказал:
- Поскольку вы совершенно очевидно нуждаетесь в освобождении от
напряжения, Робби, я подумал, что стоит убрать новейшие отвлечения. Это не
очень важно. Я все могу вернуть, если хотите, Роб, но поверьте, Роб, будет
гораздо полезнее, если вы просто расскажете мне о своем ощущении тревоги
или беспокойства, а не станете обсуждать убранство комнаты.
И я рассмеялся.
Не мог сдержаться. Смеялся вслух, громкий животный смех длился долго
- много миллисекунд, а кончив смеяться, я вытер слезящиеся глаза (смех
беззвучный, слезы нематериальные, но дело не в этом) и сказал:
- Ты меня убиваешь, Зигфрид. Знаешь что? Ты ни на йоту не изменился.
Он улыбнулся и ответил:
- А вы, с другой стороны, изменились. Очень. Вы совсем не тот
неуверенный, полный сомнений и чувства вины молодой человек, который
пытался превратить наши сеансы в салонные игры. Вы прошли большой путь,
Робин. Я очень доволен вами.
- Вздор, - ответил я, улыбаясь - бдительно и осторожно.
- С другой стороны, - продолжал он, - во многих отношениях вы совсем
не изменились. Хотите провести время в пустой бес
...Закладка в соц.сетях
