Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...а грибы не реагируют животные?..
Почему А.Гофман увидел индейские орнаменты, которые до этого никогда в
жизни не видел?..
Я с нетерпением ждал нового разговора с Петром Ивановичем, но не мог
даже предположить, что дело не ограничится "мозговым тренингом", а
выльется в _конкретную программу действий_...
- Подождите, подождите, Федор Ильич, - с мягкой, но ироничной улыбкой
остановил меня Крохин, когда снова встретились. - У меня нет сомнений, что
ваши мысли гениальны, и я их с большим удовольствием выслушаю... немного
позже. Пока сделаем вот что: представим, что мы с вами инопланетяне и нам
- лично! - необходимо оставить сумму знаний нашей цивилизации аборигенам.
Какие задачи перед нами встают?
- Ну... сначала надо найти... организм - носитель нашей информации, -
ответил я, с трудом перестраиваясь.
- Верно, - развел руками Крохин. - И каким он быть должен?
- Он должен... не только выдержать возможные изменения природных
условий... конкурентную борьбу... но и... выстоять под все возрастающим
давлением развивающейся цивилизации аборигенов.
- Знаете, о чем я всегда жалею? - с глубоким вздохом спросил Крохин. -
О том, Федор Ильич, что вы не работаете в моей лаборатории.
- Ну и... - смущенно и благодарно улыбаясь, закончил я, - он не должен
до поры привлекать внимание.
- Великолепно! - восхитился Петр Иванович и спросил, словно уже для
проформы, словно заранее был уверен в моем ответе: - А сама информация?
- Она тем более не должна до определенной поры привлекать внимание.
- Все! - удовлетворенно хлопнул Крохин ладонью по крышке стола. - В
общем виде мы задачу решили. Осталось лишь решение конкретизировать.
И он начал излагать то, что уже было им обдумано.
Как на первый взгляд ни странно, говорил Петр Иванович, но рекордсменов
по выживаемости больше всего среди простейших. Споры плесневых грибов,
например, при температуре минус 253 Цельсия выдерживают трехсуточное
пребывание в вакууме, а почвенные бактерии выживают и после нагрева до 140
градусов.
Среди простейших легко найти таких, которые, даже будучи нам уже
известными (и в немалой степени именно потому), долго еще не привлекут к
себе особого внимания.
Хорошо, а подойдут ли простейшие грибы, бактерии или водоросли для
стоящей перед нами задачи? Можно ли в их объеме, без ущерба для их
жизнестойкости, поместить громадный объем информации?..
То, что я знаю о биологии, начиная с молекулярной, кибернетике,
информатике и многом другом, говорит мне, что это возможно.
- Хорошо, пусть для нас это не проблема, - подвел предварительный итог
Петр Иванович, - но встают, по крайней мере, еще две существенные. Мы-то,
допустим, сможем втиснуть колоссальную информацию в мизерный объем
вещества, но ведь аборигенам надо будет _извлечь ее и расшифровать_.
Задача?..
Я только покачал головой, глядя от напряжения всех своих умственных сил
в пространство...
Петр Иванович вдруг грустно усмехнулся:
- У этой сложнейшей задачи есть ошеломляюще простое решение...
Я удивленно взглянул на него.
- Мексиканский гриб - вот ответ на эту головоломную задачу... - А зачем
аборигенам заниматься титаническим делом - расшифровкой?.. - пожал он
плечами. - Суть вот в чем... Так как-то в природе устроено, что сложнейшие
структуры, системы обязательно имеют относительно простой выход; слово
"выход" я тут употребил в том же смысле, как выход, допустим, компьютера.
Он подождал, пока я усвою услышанное, но понял, что ждать придется
долго.
- Я хочу сказать, что совершенно не обязательно знать, из каких веществ
и элементов состоит компьютер, принципы его работы, чтобы воспользоваться
информацией, которую работающий компьютер выдает.
Я торопливо закивал головой.
- То есть аборигенам могут быть и неизвестны принципы, на основе
которых мы запрячем информацию в какую-то примитивную водоросль, но мы
можем сделать так, чтобы они, не зная их (и многого другого), смогли
информацией воспользоваться.
Вот мы и уткнулись в мексиканский гриб. Это действительно всестороннее
и гениально простое решение задачи! Почему бы аборигенам, когда
цивилизация их достигнет необходимого уровня развития, не посмотреть
увлекательный и поучительный, цветной и объемный, вдобавок, "сон" о том,
что мы хотим им сообщить, причем мы (не только мы с вами, Федор Ильич)
будем в этом "сне" толкователями, гидами, преподавателями и прочее?..
- Да... - проговорил я, и Крохин понял, что мне надо дать отдохнуть.
Мы пошли пить кофе.
- Так, значит, мексиканский гриб и есть это Послание, оставленное для
нас инопланетянами? - мой вопрос говорил о том, что я еще не совсем пришел
в себя.
Крохин выглядел непривычно усталым, вялым, даже подавленным, словно он
протащил на своих плечах чертову тяжесть, благополучно донес до места,
свалил и только теперь почувствовал, как болят плечи, спина и ноги.
- Нет, конечно, - вздохнув, ответил он. - Это просто вешка, какие
ставят зимой на степных дорогах... Мексиканский гриб (и, вероятно, не он
один) только _сигнал_, - объяснил Крохин, - который мы должны заметить и в
определенное время понять. Лично мы можем поздравить друг друга с этим.
- Но что из сказанного следует? - прервал затянувшееся и какое-то
тревожное, пронизанное напряжением предчувствия молчание Петр Иванович. -
Пусть даже с мексиканским грибом дело обстоит не так, как мы решили,
однако он в самом деле дал толчок. И не только мыслям.
Разве из всего сказанного не вытекает конкретная _программа
действий_?..
Тогда я был захвачен перспективой возможности - просто
головокружительной, и прошло немало времени, произошло событие
трагическое, прежде чем я увидел все в настоящем свете и поразился.
Как же неодолима сила любопытства в человеке... И даже в самом
разумном, здравомыслящем скрыты зерна удивительнейших противоречий.
И я, и Крохин были убеждены, что цивилизация может воспользоваться
суммой знаний другой, более развитой, _не раньше_, чем достигнет
определенного уровня своего развития; не раньше, иначе ничего не
произойдет, кроме беды. Но куда делась эта убежденность, стоило лишь
замаячить перед нами даже не возможности - призрачной надежде на
возможность поразительного открытия?!
Возможность же, действительно, оказалась крайне призрачной, как только
опьянение ею прошло и мы с Крохиным начали обретать реальный взгляд на
вещи.
Уже сам колоссальный объем предстоящей работы сводил шансы одиночки на
нет, а сделать исследования по-настоящему коллективными, масштабными, на
уровне современных достижений и возможностей нельзя было с одной стороны
по причине сугубо принципиальной: открытие ведь явилось бы
преждевременным, а с другой, чисто практической - как заинтересовать (не
отдельных энтузиастов) соответствующие организации и учреждения столь
сомнительной (говоря мягко) идеей?..
Прояснились и другие аспекты, сводившие шансы Крохина (я мог и играл во
всем этом деле лишь вспомогательную роль) на нет.
Ну, например: Икс-вещество - так мы договорились его называть - могло
соседствовать (или даже быть химически связанным) в тех же грибах или
водорослях с ядом, и, прежде чем принять его строго определенное,
возможно, количество и начать смотреть "сны", Икс-вещество надо отделить
от яда. А как узнать, что оно есть?..
Или подобный вариант, но еще хуже: "Икс вещество связано с
анти-Икс-веществом, совершенно нейтрализующим его действие. Их тоже
сначала надо разделить. Но, если Икс-вещество действует лишь на мозг
человека, то вместе они вообще не оказывают никакого биологического
воздействия...
Может быть и так, что Информация заложена инопланетянами в сам наш
мозг, а в грибах или водорослях, бактериях - лишь ключ для отмыкания этой
заветной двери...
Но - мудра все же пословица, что всякая палка о двух концах - по мере
напряженных размышлений и практической работы Крохина, постепенно
выяснялись и обстоятельства, способные увеличить шансы на успех. Крохин
ведь был не дилетантом в тех исследованиях, за которые брался, занимался
ими не в кустарной лаборатории где-то в сыром чулане, а в Институте
молекулярной биологии, где у него были знакомства (а ради пользы дела он
их резко расширил, сойдясь даже с неприятными ему людьми), дававшие
возможность пользоваться не только всевозможной аппаратурой, но и
вычислительным центром.
Крохин принадлежал к людям, которых стоящая идея делает одержимыми, но
даже при его целеустремленности и упорстве, чудесах работоспособности,
которые он показал в тот, длившийся больше двух лет период, при его уме,
невероятной интуиции надеяться можно было - и он тоже это понимал - только
на удачу...
Мы встречались теперь все реже, наши беседы со временем становились все
суше, все чаще говорил только я, а Крохин, усталый, беспокойно одержимый,
лишь рассеянно поддерживал разговор. Иногда он, правда, загорался, как
прежде, его мысль завораживала меня глубиной и парадоксальностью, но
хватало его ненадолго: вдруг, словно вспомнив о неотступном и неодолимом,
он становился рассеянным, а потом и вовсе отсутствующим.
Некоторое время я считал, что так и должно быть: ведь я же знал, как
адски работает Крохин, и знал о невероятной сложности его работы. Меня не
только не огорчали изменения в наших отношениях, я испытывал радость и
робость от сознания, что дружен с таким человеком, гордился Петром
Ивановичем. Гордился - слишком слабо сказано...
Но настал момент, когда мое отношение начало меняться. Что послужило
толчком?..
Однажды случайно увидел Крохина в троллейбусе. Я возвращался с
приятелями после вечернего сеанса, он - из института. Остановка была
против кинотеатра, и троллейбус оказался набит битком, я не мог пробраться
к Крохину, но мне был хорошо виден его профиль. Крохин меня не замечал, он
не замечал ничего вокруг. Взглянув раз, я уже не мог оторвать взгляда от
его лица и, помимо воли все пристальнее всматриваясь, ощущал, как у меня
возникает предчувствие _понимания_, которого заведомо боюсь.
Лицо Крохина было лицом человека, переживающего непрекращающуюся,
напряженную внутреннюю борьбу. Он ведь постоянно сознает, и наверняка
лучше, чем кто-либо другой, - понял я, - какую опасность для человечества
на нынешнем уровне развития земной цивилизации представляет то, что он
неотступно, не считаясь ни с чем, ищет, но так же хорошо сознает и то, что
_будет искать вопреки любым доводам рассудка_..."
И в первый раз, не отдавая еще себе отчета почему, я внезапно ощутил к
Петру Ивановичу острую и безнадежную жалость...
Лишь два человека - я и его отец, деликатнейший и умнейший Иван
Степанович, - знают, что удача, на которую рассчитывал Крохин, случилась.
В тот день, возвращаясь с работы (уже работал токарем на заводе
"Фотоприбор" и заочно учился в МГУ на философском факультете), у входа в
подъезд я буквально столкнулся с Иваном Степановичем. Он, всегда
сдержанный, был неузнаваем: до потерянности взволнован, с порывистыми и
суетливыми движениями. Едва взглянув на него, я почувствовал, как у меня
оборвалось в груди.
- Что? Что случилось? - выдохнул я, схватив его за рукав пальто.
Он дернулся и несколько секунд меня не узнавал.
- А... Федя... - произнес наконец.
- Пойдемте, - подтолкнул я, - расскажете по дороге. Что произошло?
- Все последнее время я боялся за него, я чувствовал душой: это
кончится страшно...
- Но что произошло, Иван Степанович?
- Петя в больнице, в "скорой помощи", мне только что сообщили из
института...
Помню, что я лихорадочно метался, ловя такси, не помню, как мы ехали,
на какой улице находилась "скорая помощь", куда доставили Петра Ивановича.
Там его не оказалось: сделали уколы и отправили в психиатрическую клинику.
- Но что с ним? - наседали мы на молодого врача в "скорой".
- Может, и ничего серьезного, - успокаивал он, - просто припадок.
Бывает и со здоровыми людьми...
Нам хотелось, чтобы было именно так, мы страстно на это надеялись, но у
меня в глубине души под успокоительными надеждами уже тогда расползалось
понимание, что я себя обманываю...
Теперь, по прошествии лет, я уже не сомневаюсь, что Крохин и сам
предполагал... нет - был уверен в подобном исходе: он не мог не понимать,
что информация инопланетян защищена от преждевременного посягательства
_совершенно надежно_. Будь по-иному - и он бы все-таки нашел в себе силы
прекратить начатое; его же собственная жизнь не представлялась ему для
этого веским доводом.
Сергей Подгорный.
"Если к нам прилетят со звезд..."
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
Случай, о котором хочу рассказать, произошел неподалеку от побережья
Африки, почти как раз между Дар-эс-Саламом и мысом Делгаду, на одном из
маленьких островов, которых там многие сотни.
Большая часть этих островов не заселена людьми, и на них обитает масса
птиц - чаек, цапель, буревестников, фламинго и т.д. Понятно, что эти
острова не могли не интересовать орнитологов, входивших в экипаж нашего
научно-исследовательского судна...
Как-то мы бросили якорь у маленького - не больше трех километров в
длину - острова, покрытого в основном кустарником, но награжденного
природой красивыми и обширными песчаными пляжами. Вместе с орнитологами,
киносъемочной группой из трех человек и еще несколькими специалистами
разрешено было высадиться и мне.
Судя по внешнему виду, остров был необитаем, но когда наш баркас
подошел к берегу достаточно близко, мы увидели на песке одинокую цепочку
человеческих следов.
Меня это немного огорчило: ведь кто - хоть однажды - не мечтал ступить
на необитаемый остров в океане? Но уже через минуту я забыл про
разочарование, снова захваченный полетом стаи фламинго, которую спугнуло
приближение нашего баркаса. К этому зрелищу трудно привыкнуть:
мгновение... еще мгновение - и в небе вдруг словно распускаются розовые
сказочные цветы...
Почти у каждого из нас были свои собственные задачи, заблудиться на
острове было невозможно, и я отправился в его глубь один.
С четверть часа мне пришлось идти, увязая по щиколотку в тонком горячем
песке, прежде чем достиг ближайшего от места высадки кустарника. Над ним -
в одиночку и группами - возвышались деревья в большинстве неизвестных мне
как биологу и энтомологу пород. Я выбрал самую высокую из групп в качестве
ориентира и, медленно, напряженно выискивая взглядом редкости из местного
мира насекомых, побрел вперед.
Через некоторое время человеческие следы на пляже этого экзотического
островка стали казаться мне уже не свидетельством его обитаемости, а
просто его случайного посещения людьми - до того все вокруг выглядело
диким и нетронутым, предоставленным самому себе.
К центру острова кустарник стал гуще, но не настолько, чтобы сквозь
него приходилось продираться. По-настоящему интересное все еще не
встречалось, время у меня было ограничено, поэтому я всматривался под ноги
и в ветви ближайших кустов все напряженнее. Это и позволило незнакомцу
возникнуть передо мной неожиданно, словно привидению.
Сначала я увидел только его худые рыжеволосые ноги в грубых сандалиях,
потом - заношенные шорты, из правого кармана которых торчала рукоятка
крупнокалиберного пистолета, замызганную, с темными кругами под мышками
рубашку цвета хаки и - наконец - худое, как он сам, лицо: рыжую нечесаную
бороду, под которой угадывался длинный подбородок и - глаза: пронзительно
голубые, прищуренные от слепящего солнца.
Я смотрел на него, оцепенев от неожиданности, чувствуя, как по мокрой
от горячего пота спине поднимается холодок.
Так продолжалось, наверно, с полминуты.
- Что вы делаете на моем острове? - вдруг резко спросил он, быстро
хватаясь за рукоять пистолета.
- Я?.. На вашем острове?.. (Лишь позднее до меня дошло, что - к счастью
- он задал этот вопрос на английском.)
- На _моем_ острове, - глядя по-прежнему с острой ненавистью, раздельно
повторил он. - Острове, который я купил за свои деньги и который
принадлежит мне до последней песчинки.
- Видите ли... - сказал я, стараясь тщательнее подбирать слова. - Я не
делаю ничего плохого, то есть ничего, что могло бы нанести вам ущерб. Я -
энтомолог, то есть изучаю насекомых, - пояснил я, боясь, что он не поймет.
- Я только изучаю насекомых - и все. Меня интересуют только насекомые, и я
не знал, что этот остров - ваша собственность.
Напряженность его позы немного ослабла, рука соскользнула с рубчатой
рукоятки и вытянулась вдоль бедра.
- Значит, вы - ученый? Энтомолог? - спросил он сразу более спокойным
тоном и даже как будто с долей интереса.
Мы стояли шагах в пяти друг от друга.
Он искоса взглянул на ветвь у своего плеча, быстрым движением снял с
нее что-то и щелчком бросил к моим ногам.
Это была одна из многих разновидностей тропических бронзовок. Даже не
нагибаясь, лишь посмотрев, я назвал ее по-латыни и сказал то, что принято
говорить при классификации насекомого.
Удивительно, но незнакомец, казалось, понял все до последнего слова.
Теперь передо мной стоял уже просто неопрятный и издерганный человек,
который о чем-то напряженно думал.
- Как вы сюда попали? - спросил он, наконец.
- Я из экипажа научно-исследовательского судна. Мы решили попутно
ознакомиться с островом. С флорой и фауной вашего острова. На таких
островах не так уж редки неожиданности.
- Да, да... я понимаю, - погруженный в свои мысли, пробормотал он,
потом вскинул голову:
- Вы говорите с акцентом.
- Я не англичанин. Я русский. Это советское научно-исследовательское
судно.
- Отлично... - опять задумчиво пробормотал этот странный тип. - И
сколько вы намерены пробыть здесь?
- Еще часов пять-шесть. Может - восемь...
Мне начало казаться, что я все же имею дело с сумасшедшим. С
элементарным сумасшедшим, у которого из кармана шортов торчит рукоять
крупнокалиберного пистолета.
- Так, значит, вы - ученый?
- Я уже говорил вам. Энтомолог.
Он снова надолго задумался.
Я, чувствуя какую-то непонятную дополнительную тревогу, внимательно
посмотрел мимо него и вздрогнул, увидев сквозь негустой кустарник, метрах
в пятнадцати, крупную западноевропейскую овчарку. Она неподвижно лежала,
вытянув перед собой лапы и, часто дыша открытой пастью, неотрывно стерегла
каждое мое движение. В нескольких метрах правее, едва различимая под
низкими нависшими ветвями, пряталась другая овчарка. Я понял, что
полностью завишу сейчас от чужой, непонятной мне воли. Еще я подумал:
"Хорошо, что заметил собак. Они предохранили от глупости, на которую
инстинктивно почти решился: если бы я решил его обезоружить - это стало бы
последней глупостью в моей жизни..."
- Отлично! - сказал вдруг незнакомец и резко тряхнул кудлатой головой.
- О'кей.
Он посмотрел на меня и обнажил в улыбке почти все свои желтые от
никотина зубы.
Я машинально улыбнулся ему деревянной улыбкой, не понимая еще, в чем
дело.
- Все хорошо, - сказал незнакомец с вымученной приветливостью
издерганного и, может быть, в самом деле душевно нездорового человека.
Он подошел почти вплотную:
- Вытащите у меня из кармана пистолет и переложите в свой карман.
Я нерешительно выполнил его просьбу.
- Вот так-то лучше. Надеюсь, теперь вы меня не опасаетесь?
- Нет...
- Давайте познакомимся. Меня зовут Ирвинг Лоусон.
- Олег Кондратьев.
- Значит, вы - ученый?
Я утвердительно кивнул головой.
- Я тоже. Я тоже ученый, - сказал Лоусон. - Мы с вами, к тому же, не
только из разных стран, но даже принадлежим к различным социальным
системам. И - говоря прямо - ваша мне нравится гораздо больше... Вы только
что сказали, что у вас есть в запасе несколько часов. Я приглашаю вас в
гости. Мне бы очень хотелось с вами поговорить. Просто поговорить - и все.
- Хорошо, - согласился я, чувствуя, что буду жалеть, отклонив
приглашение этого странного человека.
- О'кей, - опять сказал он и, повернувшись спиной, пошел впереди меня
через кустарник.
Овчарки теперь бесшумно бежали метрах в десяти слева и справа; только
изредка в прогалинах мелькали их сероватые бока.
"Это не похоже на дрессировку, - невольно подумал я. И, взглянув на
происходящее со стороны, окончил: - И Лоусон, пожалуй, тоже не похож на
сумасшедшего..."
- Я узнал, что ваш корабль приближается к острову задолго до того, как
он бросил якорь, - размеренно шагая длинными худыми ногами, говорил, не
оборачиваясь, Лоусон. - Знал его водоизмещение и то, что это
научно-исследовательское судно. Даже приблизительное число членов экипажа.
Не знал лишь, под чьим оно флагом. Надо будет научить их этому, большое
упущение с моей стороны.
- Кого - "их"? - машинально спросил я.
- Уже совсем недалеко, - сказал он, оставив мой вопрос без ответа. -
Уже совсем близко. Вон... видите ту группу деревьев? Там моя резиденция.
При нашем приближении на одной из пальм громко защебетала черная
обезьянка и ловко соскочила на плечо Лоусону.
- Все хорошо, Джон, - сказал он, погладив ее по спине.
Овчарки вышли из кустарника и остановились чуть поодаль.
- Дик и Рид, - кивнул он в их сторону.
- Понятно... - рассеянно сказал я, оглядываясь в тщетных поисках его
резиденции.
То, что мне вначале показалось большим термитником, и оказалось входом
в резиденцию Ирвинга Лоусона. Это был крепчайший железобетонный колпак,
замаскированный под термитник и оборудованный, как настоящий дот, вплоть
до крупнокалиберного (у него, очевидно, была слабость к крупнокалиберному
оружию) пулемета у закрытой сейчас амбразуры.
- Тут целый арсенал... - невольно произнес я, когда массивная
бронированная дверь, повинуясь какому-то скрытому устройству, отошла в
сторону и мы очутились в этом доте-прихожей.
- Не иронизируйте, - сухо ответил Лоусон. - При образе жизни, который
мне приходится вести, никакая предосторожность не может быть лишней.
В железобетонном полу открылся еще один бронированный люк.
- ...К тому же, - продолжил он, - вот такие подземелья, оборудованные
хорошей вентиляцией и кондиционерами, - самое подходящее жилище для этого
климата.
Мы спустились но крутом винтовой лестнице и оказались в первом
помещении, судя по всему, служившем ему спальней, столовой, кухней и
рабочим кабинетом. Дверь - уже не такая массивная, как предыдущие, - вела
куда-то еще дальше.
- Там у меня лаборатория, библиотека, мастерская и подсобные помещения.
Хотите взглянуть на лабораторию?
- Да, конечно.
Он открыл дверь, за которой сразу же зажегся свет. Я взглянул через его
плечо и увидел большой зал, уставленный электронной аппаратурой - в
большинстве переносной - сложной даже на взгляд. Электронной аппаратуры
хватало и в первом помещении, но то, что я увидел в лаборатории, не могло
не вызвать, по крайней мере, удивления.
- Вы работаете от какой-то крупной фирмы? - спросил я.
- Плевать я хотел на этих выжиг! - резко ответил Лоусон.
- Тогда вы очень состоятельный человек.
- Да, пока еще у меня есть деньги, - невесело усмехнулся он. Потом
закрыл дверь и указал на стул перед обеденным столом:
- Садитесь.
Его внешний вид нелепо контрастировал с безупречным порядком, царившим
в его лаборатории и жилище. Он достал из встроенного в железобетон шкафа
бутылку джина, два стакана и бросил на стол измятую пачку сигарет; перенес
от письменного стола второй стул и сел напротив.
- Пейте джин, - сказал он мне, придвигая до половины налитый стакан. -
Уверен, что вам не каждый день доводится пить в таких подземельях.
Я вежливо улыбнулся неловкой шутке, стараясь освоиться, осматривая
поверх стакана помещение.
Почти всю стену за его спиной занимали фотоснимки дельфинов: в основном
гринд и афалин, хотя были на них касатки и даже самые примитивные -
пресноводные дельфины. Снимки были сделаны на высоком профессиональном
уровне, что сразу бросалось в глаза. На высоком профессиональном уровне и
с большой любовью.
- Все это - ваши работы? - спросил я с интересом.
- За малым исключением, - поняв по взгляду, о чем спрашиваю, подтвердил
Лоусон.
- Очевидно, не ошибусь, заключив, что вы занимаетесь изучением
дельфинов?
- Ошибетесь! - неожиданно резко и неприязненно сказал Лоусон. - Я не
изучаю дельфинов в том смысле, который вы подразумеваете, я просто пытаюсь
вступить с ними в контакт.
Он нервно закурил сигарету и с каким-то вызовом откинулся на спинку
стула.
Я вежливо промолчал.
- Меня коробит, когда слышу: "_изучать дельфинов_"! Изучать можно
элементарные частицы... распространение электромагнитных волн!.. Дельфинов
можно лишь стараться _понять_! Они - такие же разумные существа, как и мы
с вами. Когда говорят "_изучать_" - это значит говорят: "поставить себе на
службу", "постараться извлечь _одностороннюю выгоду_"!
Я понял, что - сам того не подозревая - грубо задел самое больное место
в душе этого человека.
- Да, жизнь устроена так, что выгоду необходимо извлекать, без этого
невозможно существование цивилизации, - все больше возбуждался Лоусон. -
Но нельзя же только и делать, что извлекать и извлекать из _всего_
выгоду?! Так в мире не останет
...Закладка в соц.сетях
