Рассказы

Сергей Подгорный.
Рассказы
Чужой мир
Свидание
Мексиканский гриб
"Если к нам прилетят со звезд..."
Предварительный контакт
Дом со статуями
Выход
Оптимальное решение
Расследование
Сергей Подгорный.
Чужой мир

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

Был уже поздний вечер, а Булочкин не уходил из карьера. На дне его,
начавшем местами зарастать мелким березняком, лежала густая тень, но верх
восточных, почти отвесных стен был еще освещен багровым заходящим солнцем.
Щемяще тихо было на дне заброшенного гранитного карьера. Когда-то
гремели здесь взрывы, дробящие спрессованный миллионами лет монолит, а в
перерывах между ними надрывались дизеля самосвалов, откашливаясь
перегоревшей соляркой, и скрежетали о розовые крупнозернистые глыбы зубья
экскаваторных ковшей. И вот ушло все, и теперь казалось, что ничего этого
никогда здесь и не было, хотя продолжали валяться полусгнившие,
измочаленные колесами доски, часть ржавой гусеницы, куски черного
кабеля...
Там, над карьером, извивались ветви и шумели июльской листвой деревья,
стаю грачей, неподвижно раскинувших крылья, быстро пронесло в небе над
ним, а на сумеречном, неровном дне все было недвижимо, казалось
отстраненным от беспокойной жизни наверху, погруженным в грустную и вечную
тишину.
Булочкин неподвижно сидел на прохладной гранитной плите, наполненный
этим освобождающим от каждодневной неизбежной суеты покоем, смотрел на все
багровеющий свет заходящего солнца и чувствовал, что ему не хочется никуда
отсюда идти.
Тоскливо было у него на душе. Он подумал вдруг, что этот его покой на
самом деле просто апатия и усталость. Лихорадочно жил в горячке неотложной
работы, в ежедневно появляющихся заботах и делах, и не было времени толком
оглядеться вокруг; что-то неизбежно упускал, что-то не доводил до конца,
что-то делал не так - и вот оказался захлестнутым неприятностями.
Булочкину не хотелось о них думать (достаточно было предыдущих
бессонных ночей), он чувствовал только, что не хочет возвращаться, хочет
до предела оттянуть момент возвращения в город.
Багряная полоса на гранитной стене делалась все тоньше и тускнее,
сумрак быстро сгущался, на небе желто загорелись несколько крупных звезд,
но Булочкина не пугало, что ночь застает его здесь. С некоторых пор он не
делал сверхценности из своего бытия, и это было то немногое, чем тайно в
душе гордился.
Звезд загоралось все больше, темная синева неба переходила в черноту, и
Булочкин решил разжечь костер. Он вяло поднялся с плиты, без труда
насобирал целую груду обломков досок, щепок, каких-то чурок... Дождя давно
не было, костер легко загорелся от газовой зажигалки. Блики красноватого
света хаотично, но мягко задвигались по отвесной стене, заблестели
кристаллы кварца; костер очертил колеблющийся освещенный круг, за которым
сразу налился и словно бы загустел мрак, а звезды будто бы потускнели.
Когда Булочкин взглянул на небо над своей головой, то, всмотревшись,
увидел беззвучное, как во сне, мелькание летучих мышей. Ветер стих после
захода солнца, и они выбрались из чердаков полуразрушенных зданий, бывших
раньше мастерскими, бытовками и складами.
Булочкин вдруг представил, что снова вернулся в город, в свою
запущенную холостяцкую квартиру, всегда почему-то напоминавшую ему комнату
в Доме для приезжих, к своей работе, в полезности которой окончательно
разуверился благодаря новому начальнику отдела, к своим конфликтам и
долгам, к приятелям, которым был так же мало нужен, как мало нужны ему
они, к измене Ольги... и чуть не застонал от ощущения беспросветной
пошлости, никчемности такого существования.
Когда-то, в классе девятом или десятом, Булочкину казалось, что наделал
слишком много непростительных глупостей, и он мечтал тогда начать жизнь
сначала, но только обогащенным этим своим, как тогда считал, "громадным
опытом". Сейчас, у костра в заброшенном карьере, Булочкин уже не верил,
что если начать жизнь сначала, даже обладая всем опытом ранее прожитого,
можно прожить, как когда-то мечталось. Он был уверен, что рано или поздно
обстоятельства все равно запутают и подчинят себе. Он был уверен в
могуществе обстоятельств, и ему не приходило в голову объяснять их силу
своей слабостью.

Глядя на оранжевое, бесконечно изменяющееся пламя, на розовые угли
костра, Булочкин думал, что все время мечтал о путешествиях и невероятных
приключениях, о неведомом и удивительном, а жизнь текла скучно и буднично,
словно запрограммированная занудой-программистом.
"Ведь сколько интересного в Мире... - подумал он. - Где-то джунгли
Амазонки, остров Пасхи, города инков, буддистские монастыри, Бермудский
треугольник... А сколько потрясающего во Вселенной, в ее
беспредельности... Даже в Солнечной системе: на Марсе, Юпитере, даже...
Луне..."
Булочкин почувствовал нервный озноб, не представив даже, а только
ощутив неисчислимость потрясающего, которое ждет за миллионы километров и
за световые годы от Земли. На мгновения в его воображении пронеслась
путаница картин далеких миров и образов их обитателей, запомнившихся из
множества прочитанных книг. Булочкин подумал, что стал бы счастлив, если
бы вдруг очутился на неведомой планете, среди иной цивилизации, среди не
похожих на людей разумных существ. Он согласился бы на это, даже зная, что
никогда не сможет вернуться на Землю. Ведь какой захватывающей и
удивительной была бы там его жизнь!.. Каждый день, час, минута несли бы
новые знания и впечатления. Но он не был бы просто экскурсантом в чужом
невероятном мире, он был бы исследователем и многое смог бы рассказать о
людях, их достижениях и истории Земли. Разве это не интересовало бы
инопланетян? Возможно, он стал бы даже директором специального
научно-исследовательского института, посвященного проблемам Земли...
Огонь костра расплывался перед глазами Булочкина в оранжевый мерцающий
фон, Булочкин грезил наяву, в его воображении возникали неясные картины,
одна фантастичнее другой.
И вдруг Булочкин вздрогнул и вскинул голову, словно от резкого толчка:
мрака, плотной черной стеной стоявшего за пламенем костра, уже не было:
весь карьер заливал серебристый, призрачный, но в то же время достаточно
яркий свет, который не давал теней. Этот свет настолько преобразил все
вокруг, что Булочкину в первую минуту показалось, что он внезапно очутился
в другом, непонятном месте. И звук - тихий, но проникающий, казалось, в
каждую клетку, заставляющий тревожно напрягаться и в то же время
нетерпеливо ждать чего-то невероятного и неизбежного, услышал он. Ничего
из слышанного за жизнь не напоминал этот звук, и, вслушиваясь в него,
ошеломленный происходящим, Булочкин непроизвольно сознавал, что _такого_
звука не может быть, что он никогда ничего подобного не должен был
услышать.
Он встал с камня, выпрямился во весь рост и потряс головой, словно
стряхивая сон, протер ладонью лицо, хотя почему-то понимал, что это не
сон, все происходит на самом деле. Чувства его словно притупились,
сознание затормозилось, он воспринимал происходящее, отдавал себе отчет в
его неправдоподобности, но происходящее не вызывало ответного действия: он
просто наблюдал, погруженный в обволакивающее тело и мозг оцепенение.
Огромный - не меньше тридцати метров в диаметре - светящийся диск
появился внезапно. Еще мгновение назад ничего не было, но неярко и
молниеносно блеснуло сверху, из темной бездны неба, и над дном карьера,
метрах в трех, оказался диск; он плавно опустился и лег на куски гранита.
Булочкин смотрел на него, как завороженный, не двигаясь с места, попросту
забыв, что может двигаться.
Несколько чудовищно долгих секунд ничего больше не происходило, потом
неуловимо быстро на ребре диска показался овальный люк, освещенный
изнутри, и почти сразу в проеме люка возникла фигура в светло-зеленом
тускло поблескивающем комбинезоне, который ее обтягивал, как трико; рядом,
так же внезапно, возникли еще две. Шагнув в воздух, они плавно, одна за
другой опустились на гранитное дно карьера и начали приближаться. Они
двигались как будто не быстро, но в то же время как-то судорожно, трепеща,
словно огромным усилием сдерживали и замедляли свои движения, навязывая им
совершенно чуждый, слишком трудный ритм.
В свое время Булочкин перечитал гору научно-фантастических книжек, в
популярных журналах ему приходилось не раз читать якобы свидетельства
якобы очевидцев о якобы встречах с инопланетянами. Читать всегда было
интересно, интересно было думать об обстоятельствах этих встреч и о самой
их возможности, в которую он в глубине души все же не очень верил, но вот
- в серебристом призрачном свете от диска-корабля, поражающего
совершенством, в которое - не увидев - невозможно поверить, поражающего
угадываемой мощью, к нему двигались среди глыб гранита три маленькие, не
выше метра, светло-зеленые фигурки...
Булочкин смотрел на них пристальным и словно бы рассеянным взглядом, не
думая даже о попытке хоть что-то предпринять. Теперь, когда они подошли
ближе, он мог уже разглядеть их лица. Они не были ничем защищены, по
крайней мере, не было видно ничего похожего на шлемы скафандров. Лица
пришельцев - ярко-желтого цвета - чертами напоминающие лица людей, хранили
общее выражение непоколебимой доброжелательности, но оттенки чувств и
мыслей менялись, сменяли друг друга с непостижимой быстротой, так что
Булочкин не мог их разделить. (Гораздо позже он подумал, что это
напоминает пламя костра, которое оранжево и сейчас, и через секунду, но
сколько разнообразных очертаний оно примет, пока истечет секунда, и какое
множество раз изменятся оттенки его цветов.)
Пришельцы остановились метрах в четырех от человека. Теперь, когда они
остановились, они стали выглядеть еще призрачнее, чем тогда, когда
двигались от своего корабля. Они были материальны, вещественны - в этом не
возникало сомнения, - но тела их под светло-зелеными тускло
отблескивающими трико непрерывно колебались, то замирая на едва уловимое
мгновение, то вновь так же быстро изменяя жесты и позы. Самыми
неподвижными были толстые подошвы их оранжевых ботинок, но и они,
казалось, ерзали.

Булочкин подмечал все.
Происходящее ярко, до мельчайших деталей фиксировалось в его памяти, но
чувства были будто притуплены, он не обобщал и не делал выводов, был не в
состоянии понять, объяснить и предугадать, а только запоминал.
Несколько секунд пришельцы не предпринимали никаких действий, они лишь
смотрели на человека глазами, переливающимися, как ртуть, но вдруг тот,
что стоял справа, издал негромкий, но очень резкий короткий щелчок, и тут
же из небольшого плоского прямоугольника, укрепленного поверх трико у него
на груди, заспешили слова родного Булочкину языка, хотя он не сразу это
понял: настолько непривычны были их тембр, темп, ритм и эмоциональная
окраска.
- Мы, обитатели звездной системы Орион, приветствуем тебя,
представитель цивилизации Земли. Мы отдаем полный отчет в том, что
происходящее может казаться тебе невероятным и вызывать различные
опасения. Заверяем, что для опасений нет оснований: наше отношение к людям
всегда было и есть доброжелательным отношением, наши действия на Земле -
гуманными и предельно осмотрительными. Ваша цивилизация еще очень молода,
но со временем она займет свое место в Содружестве Разумных Миров. Мы не
можем вмешиваться в ход протекающих на Земле событий, однако следим за
ними с заинтересованностью и сочувствием. Наступит время, когда отношения
между нашей и вашей цивилизациями примут характер тесного, взаимного, все
углубляющегося сотрудничества...
Булочкин, потрясенный, вдруг понял, что вся эта пространная и
напыщенная речь есть не что иное, как перевод короткого щелчка, изданного
пришельцем.
Приветственная речь продолжалась еще пару минут, во время которых
инопланетяне, как могли, старались сохранять неподвижность, потом тот, что
был справа, вновь издал резкий щелчок. С первых же слов, вырвавшихся из
переводного устройства, Булочкин понял, что торжественная часть встречи
закончена и обитатели созвездия Орион приступили к деловой. Они сообщили,
что в течение часа наблюдали за ним, потому что его поведение выглядело
странным, но затем им в значительной мере удалось настроиться на его мысли
и ощутить эмоциональную окраску переживаний, что и позволило сделать
правильные выводы. Его желание переменить образ жизни и жажда своими
глазами увидеть другие миры не только вызвали сочувствие, но потрясли их
глубиной и искренностью. Именно поэтому они решили вступить в контакт и
несколько отойти от своих обычных правил поведения на планетах, подобных
земной цивилизации. По их тщательным расчетам исчезновение Булочкина
ничуть не скажется на ходе земных исторических процессов, и если события
последних минут не изменили его желание стать гостем и представителем
человечества в другой цивилизации, то они будут рады исполнить его мечту.
Переводное устройство замолчало, обитатели созвездия Орион ждали
ответа. Человек казался им персонажем из чудовищно замедленного фильма, им
было невероятно трудно подлаживаться под его временной ритм.
Никогда еще Булочкин не испытывал столько противоречивых чувств. Исходя
из своего жизненного опыта, он должен был воспринимать происходящее, как
ошеломляющую убедительностью галлюцинацию, сценарий которой был
безукоризненно выверен, а декорации и действующие лица обладали
достоверностью голограммы. И, одновременно, он должен был бороться с этим
ощущением, упорно твердящим о свершившемся безумии, воспринимать
пришельцев, их слова и корабль, призрачный свет, невесть откуда льющийся,
как абсолютную реальность, и принимать решение, сами мысли о котором
казались углублением психического расстройства.
- Да! - вдруг сказал Булочкин. - Я согласен. Я очень рад. Я
действительно мечтал... Я хочу полететь с вами, - речь его постепенно
становилась более связной. - Я хочу побывать на вашей планете. Я давно
мечтал о подобном, но никогда не верил, что это возможно. Да, я,
безусловно, согласен...
Устройство на груди пришельца перевело его слова таким коротким звуком,
что Булочкин не смог его воспринять.
Рукой колеблющейся, словно бы меняющей очертания, пришелец указал ему в
сторону корабля.
Булочкин нетвердо сделал первый шаг...
По ограниченному отвесными стенами пространству, залитому серебристым
светом, между гранитных глыб, шли к исполинскому диску четверо, отдаленно
похожих лишь силуэтами, но свидетелями этого были одни летучие мыши,
закладывавшие над карьером бесшумные виражи. Трое из идущих, в
светло-зеленых обтягивающих комбинезонах были по пояс четвертому, одетому
в цвета хаки штормовку и синие джинсы. Когда они приблизились к кораблю,
люк его мгновенно стал шире и выше и к земле от него прыгнули ступени
легкой лестницы. Человек невольно оглянулся на своих спутников, а потом
первым взялся за перила. Стоя в проеме люка, он еще раз оглянулся, но на
этот раз посмотрел на догорающий костер.

Вход исчез, словно его и не было, погас серебристый свет, и пропало
свечение корабля, сразу сделавшегося черным, почти неразличимым в густой
темноте июльской ночи. Летучие мыши вскоре осмелели и проносились почти
над его корпусом. Так продолжалось минут шесть, потом корабль плавно
поднялся на несколько метров от поверхности и мгновенно и без следа исчез
в усыпанной звездами бездне...
Когда Булочкин проснулся, у него не было сомнений, что спал долго.
Некоторое время он лежал, не открывая глаз, а потом открыл их и увидел,
что находится внутри цилиндра, выстланного мягким материалом с сиреневым
покрытием. Он скосил глаза влево, посмотрел перед собой, потом скосил
вправо и остановил взгляд на ярко-желтой кнопке - единственном, что
нарушало сиреневое однообразие. Под кнопкой была табличка с крупной
надписью по-русски: "СИГНАЛ ВЫЗОВА".
Осторожно, но сильно надавливая, Булочкин протер ладонями лицо и
окончательно понял: то, что он, проснувшись, считал пригрезившейся
фантасмагорией - было реальностью. Но он еще с трудом выстраивал
предшествовавшие сну события в четкую последовательность: невероятные сами
по себе, они вырвались из памяти во время сна и словно бы проигрались
заново, но в другом порядке, ярко окрашенные элементами кошмара. Булочкин
напрягся, вспоминая сон. "Нет, - сказал он мысленно, - даже не так. Они
просто послужили толчком для убедительного кошмара, и его образы
перепутались с тем, что было в действительности".
Он еще раз взглянул на кнопку сигнала вызова. Неуверенно, смутно и
неясно чувствовал он себя, словно потерял вдруг внутреннюю опору, остался
без критериев и ценностей, которыми до этого пробуждения привык
руководствоваться. Он вдруг почувствовал тоску и пустоту человека, который
_остался без ничего_. И ощущение это было настолько пугающе, мучительно,
что Булочкин застонал и затряс головой, чтобы его прогнать.
"Что случилось? - тревожно сказал он себе и несколько раз повторил этот
вопрос. - Возьми себя в руки. Все хорошо. Ничего страшного. Ведь
получилось, как ты мечтал. Ты сам хотел этого. Ты мечтал об этом давно..."
Он почувствовал, что усилие воли вновь возвращает в него по каплям
уверенность, и - так же неожиданно, как до этого тоской и пустотой - его
захлестнуло радостью от сознания, что он и в самом деле на борту
инопланетного звездолета, который с неведомой, а вернее - невообразимой
скоростью мчит через невообразимое пространство к созвездию Орион. Разве
мало людей на Земле, мечтающих оказаться в его положении, толкаемых к
этому разными причинами, среди которых главные - любопытство и жажда
знаний? Разве нет на Земле людей, готовых пожертвовать всем, чтобы
оказаться в его положении?.. Но повезло ему. Из миллионов лишь он оказался
счастливчиком. Принципиальная Вероятность подобного воплотилась именно в
нем. Быть может он, Булочкин, Первый Человек, Вступивший в Контакт с
Пришельцами, а если и нет - то уж наверняка Первый, Кто Увидит Их
Цивилизацию Собственными Глазами. Именно он поможет инопланетянам лучше
понять людей. Когда бы ни началось сотрудничество между цивилизациями
Земли и созвездия Орион - первым у его истоков будет стоять он - живший
когда-то скучной жизнью, страдавший от неприятностей и разочарований,
отважный только в мечтах. Нет, он-то знал, что всегда был другим, быть
_таким_ его заставляли неумолимые и неотвратимые обстоятельства. Когда-то
это станет понятно всем, пусть и не скоро, пусть для знакомых, родных и
друзей он просто навсегда пропавший без вести.
Некоторое время воодушевленный этими мыслями Булочкин чувствовал
радость и прилив сил. Ему хотелось вскочить на ноги, куда-то идти, что-то
делать, улыбаться и подбадривающе хлопать кого-то по плечу, чувствовать
себя щедрым, счастливым и значительным, но это чувство, все возносясь,
вдруг будто оборвалось, и по мозгу, по телу Булочкина снова стали
расползаться тревога и опасения, ощущение беспомощности и беззащитности,
его положение предстало перед ним в другом свете.
Вот он лежит, запертый в непонятного назначения цилиндр, в одном из
отсеков корабля, где ему непонятно все, среди существ, для него
непостижимых, общего у него с которыми - только разум, но даже разум их
неизмеримо более чужд и непонятен ему, чем разум дельфинов. Каковы их
мораль, понятия о Добре и Зле? Что они считают допустимым в отношении друг
друга, а что в отношении иных существ? Для чего он им _понадобился на
самом деле_, какую в действительности роль отвели они ему, прежде чем
направить свой корабль к костру на дне заброшенного гранитного карьера?..
Образы приснившегося кошмара вновь стали исподволь заполнять сознание,
подчинять себе мысли. Булочкин почувствовал, что покрывается испариной, он
заметался, замотал головой, чтобы вырваться из сознания одиночества;
беспомощности и пустоты, чтобы вновь обрести себя, волю и способность
держать под контролем поступки, чувства, мысли. Он понял, что самый верный
и, пожалуй, единственный путь к этому - вновь вспомнить и мысленно
всмотреться в события, которые произошли после того, как карьер заполнился
призрачным серебристым светом. Вспомнить эти события в мельчайших
подробностях и всмотреться тщательно.

Все мы воспитаны на сказках о Василисе Премудрой и Кащее Бессмертном,
Иванушке-дурачке и Змее Горыныче, и в каждом есть чти-то от мистика и
суевера, но нужны необычнее условия, чтобы это вырвалось наружу. Булочкин
подумал, что условия необычнее тех, в которые он попал, представить
трудно, и сознание этого прибавило ему уверенности в себе, сил для борьбы
с потерянностью и замешательством.
До тех пор, пока не закрылся входной люк корабля, и даже в первую
минуту после этого Булочкин просто _знал_, что вступил в контакт с
существами из _другого_ мира, что они совсем не такие, как люди, и их мир,
который он в конце концов увидит, будет совсем не то, что Земля, но он _не
понимал, не отдавал себе отчета в том, насколько_ они совсем не такие и в
_какой_ мере их мир не похож на тот, который он навсегда оставляет.
Растерянно и беспорядочно оглядывая все, что открывалось внутри
корабля, Булочкин стал выглядеть так же неуверенно, как человек, вдруг
очутившийся на канате над пропастью. Он не мог понять назначения
окружающих его вещей и их совокупностей, не мог даже приблизительно
описать многие из них, понять, куда можно ступать, к чему можно, а к чему
нельзя прикасаться.
Но инопланетяне знали, что так все и будет. Один из них, по-прежнему
дрожащий, переливающийся и мерцающий, зашел вперед, и из его переговорного
устройства раздалось: "Не пугайтесь. Идите за мной".
Кроме сопровождавших Булочкина, на корабле было еще три члена экипажа.
Они ожидали в просторном, хотя по земным меркам и низком, круглом
помещении в центре корабля. Булочкин, чувствуя тяжелую усталость, почти
уже ничего не соображая, остановился, не доходя шагов пяти до них, глядя
на их желто-зеленоватые лица, общее выражение которых было доброжелательно
и приветливо. Маленькие гибкие фигуры инопланетян, их лица трепетали,
словно под токами огромного напряжения, и Булочкина вдруг непонятным
образом озарило, он понял, что так оно и есть, но только эти неотвратимые
токи - _Время_...
Тогда, глядя на существ из другого мира, он был потрясен своей
догадкой, но - с одной стороны - она не вызывала сомнений, а с другой - он
не был способен задуматься над ее смыслом и вероятностью. Теперь, вспомнив
то внезапное озарение, потрясение, вызванное им, Булочкин подумал, что
было бы удивительнее, окажись по-другому.
Одинаково течет время в любой точке Земли, но даже на Земле у существ,
которые многие миллионы лет назад имели, пожалуй, общих предков, темп
времени заметно разный: стрекоза и улитка, белка и черепаха, тунец и
губка... Есть водоросли, вырастающие за сутки на полметра, и есть деревья,
которые и через десятки лет после того, как из семени проклюнется росток,
больше похожи на чахлый кустарник...
И все же даже теперь он почувствовал неодолимый озноб, вспомнив хозяев
звездолета. Да, они отлично знали, что если будут вести себя естественно,
то лишь смертельно испугают человека у костра, им было трудно
подлаживаться под его темп, но на первой стадии контакта это было
необходимо. А потом, считали они, когда он окажется уже в корабле, ему
можно будет объяснить, для начала - хотя бы самое необходимое, и он начнет
спокойнее воспринимать то, что увидит.
Булочкину предложили сесть, и он, хотя не сразу, сел в невесть откуда
появившееся, как раз по его комплекции, кресло. Астронавты из созвездия
Ориона стали полукругом перед человеком, и из переговорного устройства
одного из них (Булочкин еще не мог их различать, они, в совершенно
одинаковой форме, казались для него на одно лицо) вновь, как около костра,
заспешил захлебываясь голос неестественный для человеческого уха, словно
взятый напрокат у героя мультфильма. Опять сначала пошли приветствия, а
потом - деловая часть.
"Совсем как у нас", - машинально отметил Булочкин, но тут же догадался,
что у _них_, наверно, по-другому даже это, но они хотят, чтобы было
побольше привычного ему.
Приветствия были напыщенными, деловая часть началась почти без
перехода. Его просили не придавать значения естественным в таких
обстоятельствах чувствам опасности, неуверенности, страха за себя и свое
будущее. Он должен спокойнее относиться к тому непривычному и, возможно,
невероятному; что окружает его, а таким для него является здесь почти все.
- Это естественно, - торопливо убеждал голос из переговорного
устройства. - Вспомните хотя бы, как на вашей планете различались
культура, образ жизни цивилизаций и племен, разделенных расстояниями или
естественными преградами. Со временем вам станет понятным многое. Мы
приложим для этого все силы. После всестороннего изучения индивидуальных
особенностей ваших биохимических процессов, психики, особенностей
восприятия, мышления и так далее - мы будем в состоянии сделать наше
взаимопонимание более полным. Есть средства и методы, позволяющие надежно
улучшать память и мышление; именно это мы имеем в виду. Ваш мозг обладает
многими возможностями, но далеко не все они и не полностью используются
вами, потому что для этого еще не назрела настоящая необходимость. Вы
будете открывать резервы мозга и овладевать ими по мере усложнения вашей
цивилизации, которому суждено происходить все стремительнее...

До Булочкина вдруг ясно дошло, что с момента встречи с пришельцами он
чувствует себя, как шахматист в жестоком цейтноте. Ему не хватает времени,
чтобы по-настоящему задуматься, он не успевает за событиями, хотя хозяева
звездолета делают для этого все, что в их силах. Стремление не отстать
выматывало его все больше. На какое-то время он перестал воспринимать
голос из переводного устройства: тот звучал, но не достигал его сознания.
"Они хотят меня обследовать, а затем сделать что-то с моим мозгом, -
застрял он на этой мысли. - Сначала они меня обследуют, а потом что-то
сделают с моим мозгом..."
И вот тогда, впервые с начала контакта, Булочкину стало страшно. Это
был инстинктивный страх, как есть инстинктивное отвращение. Булочкин не
сразу понял, отчего ему стало так страшно.
Между _знанием_ чего-то и _осознанием_ всегда лежит какой-то отрезок
времени. Чем меньше мы подготовлены к восприятию события, тем больше
времени требуется, чтобы осознать его значение и последствия. И бывает
так, особенно в критические моменты, что новая информация еще до того, как
полностью осознается, начинает руководить нашими поступками. Мы говорим
тогда, что поступаем инстинктивно, бессознательно, но спустя некоторое
время приходим к выводу, что у нас были веские основания поступать именно
так.
Булочкин отлично понимал, что его жизни ничего не угрожает, подобные
опасения просто не приходили ему в голову. Но есть страх не менее сильный
- это страх потерять себя, перестать быть собой. Больные неизлечимым
психическим расстройством нередко вызывают такие же чувства, как и
умершие. Булочкин навсегда терял планету Земля - ее города и леса, моря,
океаны, горы и реки, небо голубое и небо в серой пелене туч, цветы в
скверах и солнечные закаты, новые книги и красивых женщин, ощущение своей
причастности к миллионам и миллионам таких же, как он сам, очень разным,
но в главном - таких же. Он навсегда терял целый мир, и взамен оставалась
лишь память о нем - бледное и поверхностное отражение, которое, не
обновляясь ежедневно, отодвигаемое новыми поразительными впечатлениями,
обречено терять краски, подробности и четкость.
Мир, который он терял, был частью его самого, хотя лишь теперь Булочкин
по-настоящему понял это. Его отношение к миру, теперь оставляемому, было
слагаемым его личности. И вот, кроме всего этого, _они_ собирались еще
изменять его психику, мышление, мозг... Что же _тогда_ останется от него,
от Булочкина? Черты лица и цвет волос? Джинсы и куртка цвета хаки?..
Уже сейчас, отгороженный металлом звездолета от Земли, после
происшедших невероятных событий, он не был прежним Булочкиным, хотя его
духовная связь с Землей еще оставалась прежней. Земля еще была частью его
самого. Да, _он_ мечтал увидеть другие миры, да, _он_ вошел в корабль,
прилетевший из созвездия Орион, но сделал это только потому, что ни на миг
не сомневался: где-то там, на далекой планете, из корабля тоже выйдет
_он_, именно он. Лишь при этом условии происходящее имело для Булочкина
смысл. И вдруг он понял, что для пришельцев это условие, наверно,
необязательно, что они, наверно, относятся к личности и индивидуальности
совсем не так, как мы на Земле; то, что невозможно для нас, очевидно,
допускается их понятиями о гуманности и морали.
"Я не соглашусь на это! - покрываясь испариной, решил Булочкин. - Нет,
ни в коем случае..." Ему нужен был он сам, а не наполовину искусственный
гений, сохранивший его внешние черты. Решение было единственным возможным
для него, сама мысль о том, что его могут _модифицировать_, заставила
Булочкина напрячься и до боли сцепить ладони, однако в глубине души у него
была уверенность, что хозяева корабля не станут делать над ним ничего
помимо его воли.
Страх перед модификацией, осознанный им, отступил, и теперь его стало
больше мучить опасение, что он просто не сможет как следует объяснить
пришельцам свой отказ, сделать отказ таким же понятным для них, как
понятен он ему самому.
Голос переводного устройства продолжал вводить его в другой мир,
знакомить с особенностями этого мира. Вновь вслушавшись в его торопливую
речь, Булочкин пожалел, что пропустил много важного.
Голос говорил о смерти и бессмертии, о том, что бессмертие
принципиально возможно при очень высоком уровне науки и технологии и все
же является абсурдом.
- Но мыслящие существа, как показывает наш прежний опыт и исследование
других цивилизаций (в том числе вашей), стремятся максимально продлить
срок своей жизни. Это Первый путь: не стремясь радикально увеличить темп
жизни индивида - максимально удлинять ее срок. Это самый простой путь, но
он не эффективен... А можно сделать наоборот. И этот путь дает
колоссальный выигрыш во времени для цивилизации, избравшей его. В
принципе, Время течет одинаково на Земле и на любой из планет звезд
созвездия Орион. В каких-то участках и даже целых областях Пространства
существуют его аномалии, но это не имеет отношения к тому, о чем мы сейчас
говорим. Мы отказались от увеличения отрезка Времени, отведенного для
существования индивида, но стали увеличивать темп его жизни. При развитии
цивилизации это происходит и само собой, но лишь до определенных пределов:
пока не исчерпаются потенциальные возможности, заложенные биологической
природой. Сравните, например, темп жизни человека в древнем Новгороде и в
любом из ваших теперешних городов. Но так не может продолжаться до
бесконечности. Наш путь - это перестройка энергетики организма, всех
обменных процессов, органов, нервной системы, мозга... - создание Жизни на
принципиально иной основе...

- Я не хочу никаких метаморфоз! Понимаете - не хочу... - вытирая
испарину со лба, дернулся Булочкин.
В эту минуту он чувствовал себя, как в бреду или во сне, когда надо
крикнуть, но ты не можешь произнести ни звука. Зеленые фигурки дрожали в
его глазах, как марево на фоне невероятной и неподвижной декорации
круглого зала.
- С самого момента зарождения любая цивилизация обречена развиваться
все быстрее и быстрее, - затараторил голос из переводного устройства. -
Темп ее развития будет все больше и больше не совпадать с темпом вашей
жизни, и вы вынуждены будете сделать ответственными за темп ее развития
искусственные системы - машины. И, в конце концов, совсем отойти в
сторону. Тогда возникнет машинная цивилизация, в которой вам останется
место потребителей и наблюдателей - растерянных чудаков, не понимающих,
что происходит вокруг. Вы тоже будете вынуждены избрать наш путь, хотя это
произойдет очень не скоро..."
- Я не хочу модификации, понимаете - не хочу... - снова выдавил
Булочкин. - Я не могу вам объяснить, но это то, чего я не хочу больше
всего в жизни.
- Хорошо, может, так будет и лучше, - мгновенно отреагировало
переводное устройство. - Но мы все равно должны вас обследовать, чтобы
создать для вас самые оптимальные условия теперь и в дальнейшем. Это не
займет много времени и не вызовет неприятных ощущений. Идите за мной, - и
тот, что стоял вторым слева, выдвинулся из напряженного строя.
Булочкин неуверенно поднялся на ноги, растерянно глядя вокруг.
- Не бойтесь сделать что-то не так. Не бойтесь и сейчас, и в
дальнейшем: вы просто не успеете это сделать, - раздалось из переводного
устройства того, который выдвинулся из строя. - Идите за мной. Остальные
будут готовить корабль к броску через пространство.
Едва отзвучало последнее из захлебывающихся от спешки слов, как пятеро
из шести исчезли; Булочкин успел лишь заметить краями глаз бледно-зеленое
мелькание, и потом, ступая за своим проводником как сомнамбула, он видел
это мелькание то справа, то слева, то перед собой и лишь иногда, когда
кто-то из инопланетян надолго - по своим меркам - замирал - на миг зыбко
обозначающуюся фигурку.
Обследование, во время которого Булочкин видел лишь то же зеленоватое
мелькание и необъяснимую обстановку вокруг, действительно прошло
безболезненно, хотя он ощущал множество мгновенных прикосновений, то
мгновенное тепло, то холод, то скованность, а потом все тот же астронавт
(а может, это был уже другой, он не мог знать) повел его в сиреневый
цилиндр...
Булочкин положил палец на кнопку "СИГНАЛ ВЫЗОВА".
Часы с календарем на его запястье показывали, что проспал он больше
суток. Что произошло за это время на корабле? Для него - это триста
шестьдесят пятая часть года - не так уж мало, - а сколько лет отсчитали за
это время биологические часы _их_, из созвездия Орион?
Пути назад уже не было. Он это ясно понимал. Еще был путь к
отступлению, когда сидел в кресле посредине низкого круглого зала перед
строем пришельцев, слушая их приветственную речь, пояснения и заманчивое
предложение его усовершенствовать, но теперь путь назад был отрезан. Они
уже затратили годы своей жизни на то, чтобы исполнить его желание, его
мечту, они насиловали себя, подлаживаясь к его темпу времени, и вот
теперь, после всего этого сказать: "Простите, я передумал. Все было только
блажь. Везите меня обратно, я уже соскучился по дому, по Земле... да и в
рюкзаке у меня остались два пива и вобла..." Полет к Земле - ведь это же
еще годы их жизни, а потом снова полет к далекому созвездию Орион?..
"Теперь у тебя уже нет выбора, - сказал себе Булочкин. - Теперь ты не
сможешь ничего изменить".
Он с полминуты смотрел на крупную надпись под кнопкой, а потом придавил
кнопку пальцем.
Цилиндр стал разворачиваться, и через несколько секунд Булочкин
оказался лежащим на ровной прямоугольной площадке. Сначала он увидел
высокий потолок над собой. Это было переплетение чего-то, вроде
многогранных труб и трубок всех цветов и оттенков, которые слабо
светились, пульсируя в едва уловимых ритмах. Он засмотрелся на них,
пораженный их видом и еще чем-то непонятным, что смутно и тревожаще
чувствовалось, но не улавливалось сознанием, затем с трудом оторвался от
этого зрелища, приподнялся, опершись на ладони, и посмотрел перед собой и
по сторонам.
На расстоянии метров пяти от площадки, на которой он теперь полулежал,
высился амфитеатр из рядов креслиц, в которых сидели, а точнее - дрожали,
переливались, теряли на время очертания и пропадали вовсе не менее ста
орионян - как уже мысленно называл их он - совершенно одинаково одетых, с
одинаково неотличимыми друг от друга желто-зеленоватыми лицами. Их глаза
мерцали, как взбалтываемая ртуть, но Булочкин знал, что все они смотрят на
него. Он резко сел, растерянно и испуганно озираясь.

- Приветствуем тебя. Человек, представитель цивилизации Земли! -
заторопился откуда-то сверху громкий голос. Булочкин ошарашенно вздрогнул
и торопливо поджал ноги. Он чувствовал себя в нелепейшем, глупейшем
положении, совершенно не зная, как себя вести, каким сделать следующий
жест. Он понимал, что сидеть дальше - лишь усугублять идиотизм ситуации,
но что же делать? Вставать? Да, нужно вставать.
Булочкин вскочил на ноги, одергивая штормовку, растерянно озираясь по
сторонам; он сунул руки в карманы джинсов, спохватившись, вытащил их
оттуда и снова принялся теребить полы штормовки.
Он ничего не понимал. Помещение, в котором находился, было чересчур
велико для корабля. Экипаж корабля состоял всего из шести орионян...
Неужели остальные просто прятались или занимались работой и он не замечал
их? Но что значит новая приветственная речь, по напыщенности превосходящая
предыдущие? Может, то был просто прием, а теперь ему решили устроить прием
торжественный и как представителю цивилизации Земли, и как - теперь уже -
члену экипажа?
Булочкин напряженно вслушивался в слова приветствия и вдруг понял все:
он уже не на корабле, звездолет, на котором летел, достиг цели, он уже в
одном из центров цивилизации созвездия Орион! Сидящие перед ним - это
некоторые из руководителей центра, а то, что сейчас происходит, будет
затем транслироваться на все другие подобные центры и объекты цивилизации:
встречу сожмут до нескольких сотых секунд по его времени, и тогда она
станет доступной для передачи и восприятия.
Булочкин, словно бы со стороны, увидел себя, растерянно стоящего на
сиреневой площадке под объективами - или чем там еще? - местного
телевидения, под долгими - по их времени - взглядами представителей
цивилизации созвездия Орион, и почувствовал, что все тело покрывается
испариной. Не такой рисовалась ему торжественная встреча. Вообще-то,
представлял он ее очень смутно, но только не такой. До него лишь теперь
начала по-настоящему доходить вся нелепость его положения. Дело было даже
не в том, что начало встречи застало его лежащим и завороженно пялящимся в
потолок. Так, возможно, и предусматривалось сценарием: раскрывается
капсула (кстати, что за капсула, зачем его помещали в нее?) - и взглядам
предстает житель далекой Земли собственной персоной, во плоти и крови, в
типичном одеянии и с типичной внешностью. Страшно не то, что он растерянно
озирался и до сих пор не знает, куда деть руки...
Зачем он здесь, в созвездии Орион, посредине непонятного зала, в
окружении терпеливых и вежливых орионян, неизмеримо превосходящих его
интеллектом, у каждого из которых, наверное, уйма сложнейших дел,
оставленных ради него? О чем вот он может сейчас им поведать, какие
сделать пророчества и откровения?.. О том, что запутался в личных делах,
всю жизнь плыл по течению, поддаваясь обстоятельствам, что оказался
бессилен исполнить свои мечты? Может, о земной науке, ее последних
достижениях и перспективах?.. Но об этом, кроме своей специальности, он
знает лишь приблизительно. О эволюции жизни на Земле?.. Кажется, были
вначале какие-то протобионты, а потом они, как будто бы, объединились в
клетку... Может, о том, как тоскливо и одиноко было сидеть на прохладном
камне на дне карьера? Может, почитает стихи Есенина?.. Ведь он -
Представитель Человечества, они относятся к нему именно так, терпеливо
снося эту дурацкую процедуру, принятую там, на Земле, жертвуя огромным
временем, чтобы отдать дань вежливости и уважения, чтобы он не подумал,
что к нему здесь относятся свысока. Хорошо еще, если им неизвестно, как он
мечтал стать директором института, занимавшегося бы "проблемами Земли", и
Тем, Кто Первым Будет Стоять у Истоков Сотрудничества Между Цивилизациями
Земли и созвездия Орион... Кто его уполномачивал быть Представителем
Человечества? Что он из себя представляет? О чем он думал, когда
соглашался войти в корабль?.. О том, что подвернулся счастливый случай
исполнить желания, исполнить которые он сам оказался не в состоянии? И что
имя его _навечно_ войдет в Историю?..
Булочкин смотрел на яруса креслиц, в которых терпеливо _старались_
сидеть орионяне, на невероятный интерьер зала за этими ярусами, какие-то
мигающие огни, непонятно зачем перемещающееся что-то - и все плыло,
расплывалось у него перед глазами. Происходящее вдруг показалось нелепым
сном, и страшно захотелось проснуться. Ну да, он просто уснул, сидя на
камне возле костра в гранитном карьере, и все приснилось: призрачный
серебристый свет, огромный диск-корабль, три бледно-зеленые фигурки в
оранжевых ботинках, торопливая, захлебывающаяся речь, летучие мыши в
черном небе, звук, не напоминающий ничего из слышанного в жизни,
приглашающий жест рукой, трепещущей под неумолимым, неотвратимым напором
Времени... И то, что он видит теперь, - тоже сон. Нет и в помине не было
никакой сиреневой капсулы с желтой кнопкой, нет никакого потолка из
цветных труб, этого зала, орионян в плотно облегающих комбинезонах; надо
лишь сделать усилие, надо лишь вырваться из наваждения-сна, и вновь все
будет, как прежде, и будет костер, и теплая тьма июльской ночи, и летучие
мыши над головой, и даже та тоска и ощущение одиночества, которые держали
его в карьере...

Булочкин собрал всю свою волю и, до боли зажмурив глаза, потряс
головой. Несколько секунд, обмякший, он стоял, опустив голову, безвольно
свесив руки, не отдавая себе отчета в том, что по-прежнему слышит громкий
торопливый голос; затем медленно открыл глаза и сначала увидел свои
ступни, стоящие на чем-то сиреневом и мягком, оранжевые ботинки и сидящих
в первом ряду, затем - все остальное...
Он вслушался в захлебывающийся от спешки голос и понял, что
торжественная часть уже окончилась и началась деловая...
Теперь у него был гид. Встреча продолжалась минут пять, а в конце ее
ему представили гида. "Назвать его вы можете по собственному усмотрению",
- сказали ему, и Булочкин назвал его Максом. Это был робот - может,
биологический, может, какой-то еще - внешне имитирующий человека. Роль
гида Булочкина была не под силу ни одному из орионян: он был для них
персонажем из невыносимо замедленного фильма, в то время как они для него
- из бешено мчащейся киноленты. Гид должен был давать пояснения,
показывать то, что он пожелает увидеть, заботиться о нем и вообще
сопровождать на каждом шагу.
- Я буду звать тебя Максом, - подавленно сказал Булочкин.
- Хорошо, Олег Юрьевич, - просто и приветливо улыбнулся робот. - Будем
знакомы, - он протянул ладонь.
Булочкин машинально пожал ее. Ладонь была мягкая и теплая.
- Вы увидите здесь много интересного, - снова улыбнулся Макс. - Я
постараюсь ясно объяснять все непонятное. Со мной вы всегда можете быть
откровенны. Мы постараемся сделать ваше прибывание у нас приятным и
увлекательным. А сейчас мы с вами отправимся туда, где вы будете жить. У
вас это, если не ошибаюсь, называется "квартира".
- Да, конечно, - подавленно произнес Булочкин, напряженно всматриваясь
в него.
На Максе была такая же клетчатая ковбойка, такие же джинсы и такая же
выгоревшая штормовка цвета хаки; его выпуклый лоб пересекали тонкие
морщинки, а цвет лица был нездоровый, слегка желтоватый, словно он страдал
печенью. У него был вид доброго, приветливого, чуть усталого человека, и
это впечатление портили только глаза: ярко-синие, они не выражали никаких
чувств, смотрели бесстрастно, отсвечивая холодно, как драгоценные камни.
- Хорошо, - снова подавленно произнес Булочкин, - _пойдемте_...
- Вам уже пора умыться и позавтракать, - с дружеской непринужденностью
продолжал Макс, - там приготовлено все. Программу вашего дня вы всегда
будете составлять сами. Ваше пребывание у нас должно быть приятным и
увлекательным. Идите рядом со мной, и пусть ничего из того, что может
встретиться на пути, не вызывает у вас чувства опасности. Конечно, мы
могли бы избавить вас от неприятных мыслей и ощущений, но ведь вы
категорически против _любого_ вмешательства в то, что вы, на Земле,
называете психикой, мозгом, индивидуальностью, личностью...
- Да. Да, - сказал Булочкин.
Они остановились перед бледно-розовой стеной, из которой во многих
местах выступало причудливое и разнообразное _что-то_, и в стене,
незаметно для глаз, открылся вход во что-то, напоминающее небольшое
помещение, как будто бы трапециевидное, а может, прямоугольное или
овальное.
- У вас на Земле это называется лифт, эскалатор, автомобиль, самолет...
- _транспортное средство_, то есть приспособление для перемещения на
определенные расстояния, - пояснил Макс. - Войдемте.
Они вошли и тут же вышли.
- Ну вот вы и дома, - широко улыбнулся робот. - Вот мы и приехали.
Булочкин стал рассеянно оглядываться. Да, теперь они действительно
стояли в совсем другом месте. Все здесь было настолько другим, что он на
секунду закрыл, а потом снова открыл глаза. Он и Макс стояли за порогом
обыкновенной, хотя и слишком просторной прихожей, под ногами у них лежала
обыкновенная пестрая циновка из крашеной рисовой соломы, а на ней - две
пары коричневых замшевых шлепанцев, на стене висело большое зеркало в
ореховой раме, на полочке под ним лежала желтая пластмассовая расческа.
Через раскрытые двери в гостиную, на циновку падала полоса веселого
солнечного света. Булочкин посмотрел в растворенные двери и увидел пол,
застланный серо-зеленым ковром, стол, на котором стояла ваза с цветами,
красные занавеси на широком окне, угол то ли тахты, то ли дивана...
- Ну, вот вы и дома, - широко улыбаясь, повторил Макс. - Пойдемте, я
покажу вам здесь все. - И с радушием, даже с тихой гордостью, он стал
водить по оказавшейся огромной квартире, показывая, где рабочий кабинет и
где столовая, плавательный бассейн, финская баня, спальня, зал, в котором
они вдвоем смогут сыграть в теннис, и где комната, в которой под тихую
музыку можно сыграть партию в шахматы...
- А теперь, пока вы будете умываться и чистить зубы, я приготовлю
завтрак, - подводя черту под экскурсией, сказал Макс.

- Да, - машинально кивнул Булочкин. Он напряженно, но словно бы занятый
чем-то другим, смотрел на улыбающееся лицо робота, его выпуклый лоб,
пересеченный тонкими морщинками, на красивые и холодные глаза, потом
медленно повернулся и пошел, бесшумно ступая по мягкому ковру, в туалетную
комнату. Он все делал неторопливо, чувствуя тяжелую физическую усталость,
словно шел, пробивался, спешил неведомо куда из последних сил и вот -
достиг финиша. Не цели - финиша; непонятно какого...
Он долго мыл руки, чувствуя, как от вспененного мыла поднимается тонкий
запах земляники; рассеянно, отстранение смотрел, как падает на трущие друг
друга ладони прозрачная струя воды, потом вяло тряхнул кистями рук и,
помедлив, достал из шкафчика футляр с зубной щеткой. Она выглядела
абсолютно стандартной, как и футляр, он даже повертел ее, будто надеясь
увидеть выдавленное в пластмассе "Ц.22 к.", но хотя не увидел, все равно
еще долго вертел ее в ладонях, рассеянно глядя в одну точку. Потом,
очнувшись, он поднял голову и посмотрел в зеркало. Из ясной глубины его,
зрачки в зрачки, на него смотрел он сам, но Булочкин не сразу понял это.
Словно чужое, рассматривал он свое лицо, и Булочкин из зеркала
рассматривал его тоже пристально, тяжело и отчужденно. Булочкин
всматривался, отмечал впалость щек, успевшую пробиться щетину, общее
выражение усталости, придавленности, ошеломленности, и некоторое время он
видел только это. Но нет, было еще выражение в его лице, и, вновь
всмотревшись, он вдруг понял, что так выглядит лицо человека, который
принимает или ощущает необходимость принять какое-то важное решение.
Он долго чистил зубы, временами не понимая, что именно делает, потом
тщательно умыл холодной водой лицо, осторожно промокнул его полотенцем.
- А я уже заждался вас, Олег Юрьевич, - улыбнулся Макс. В его словах не
было и _не могло быть_ и тени укора, но Булочкин искоса пристально
взглянул на него, и в сочетании с бесстрастными холодными глазами, улыбка
Макса заставила его вздрогнуть.
- Прошу, все давно готово, - указал Макс на стол. - Ведь вы
предпочитаете, чтобы пища имела привычный земной вид, не так ли?
- Мне все равно, - сдержанно ответил Булочкин.
- Как, вкусно? - поинтересовался Макс, когда Булочкин дожевал кусок
котлеты.
Булочкин сдержанно и угрюмо кивнул.
- Как звали этих шестерых? - спросил он, когда Макс стал ловко наливать
ему в чашечку кофе. - Я имею в виду шестерых с корабля, доставившего меня
сюда.
- Их имена ничего вам не скажут. У всех орионян очень труднопроизносимо
то, что вы называете именем. У доставивших вас астронавтов тоже были
слишком труднопроизносимые имена.
- Почему - "были"? - пролив кофе, спросил Булочкин.
- Их уже нет, - с вежливым сожалением ответил робот. - Срок их жизни
истек. А что вы хотели от них? Может устроить вам встречу с кем-то другим?
- Нет, благодарю... - сказал Булочкин. Он снова пристально посмотрел на
Макса и вдруг, неожиданно для себя, произнес:
- Вообще-то... я бы хотел побыть немного один.
- Хорошо, - послушно согласился Макс.
На самом верху чего-то исполинского и невообразимого была сделана
смотровая площадка, вид оттуда открывался на все стороны. Ее сделали
специально для Булочкина, едва он сказал Максу о желании посмотреть на
Центр с высоты, и, специально для Булочкина, обнесли высокими, по грудь,
перилами.
- Где мы находимся сейчас? - подавленно спросил Булочкин, когда они с
Максом неожиданно оказались на смотровой площадке.
Макс принялся подробно и охотно объяснять, но Булочкин тут же
отвернулся и, не слушая, пошел к перилам. Все равно бы он ничего толком не
понял, даже если бы Макс объяснял еще доходчивее и подробнее и не
несколько минут, а несколько часов. Бесполезно было спрашивать и
бесполезно было объяснять. Лишь приложив громадные усилия и затратив годы,
он смог бы понять только самое общее из того, что его окружало, и в самых
общих чертах. Но за эти годы то, что он начал бы постигать, изменилось бы
настолько разительно, что совершенно не соответствовало бы его
представлениям о нем. Булочкин уже ясно понимал это, но Макс не хотел
понимать, или делал вид, что не понимает.
Положив согнутые в локтях руки на перила и опершись грудью, Булочкин
подумал, что если бы привезти с какого-то затерянного в океане острова в
современный крупный вычислительный центр аборигена, прожившего всю жизнь в
хижине из пальмовых листьев, проходившего по зарослям в юбке из пучков
травы, который и огонь-то добывал, вращая между ладонями круглую палочку,
вставленную в лунку в деревянной колоде... привезти, начать его водить по
залам, объяснять назначение вычислительного центра, принципы действия и
схемы ЭВМ, устроить ему лекцию по кибернетике с отступлениями в высшую
математику и квантовую радиоэлектронику, то этот абориген был бы все-таки
в гораздо лучшем положении, чем оказался здесь он.

Место, на котором Булочкин стоял теперь, было самым высоким в этом
районе Центра, но вот вдалеке, прямо перед Булочкиным, на его глазах
поднималось, ползло вверх что-то еще более исполинское и невообразимое; Он
смотрел на неисчислимые, непонятные, до сих пор не охватываемые его
воображением, не укладывающиеся в его сознание сооружения, громоздившиеся
на всем пространстве вокруг, теряющиеся в фиолетовой дымке у горизонта, и
чувствовал, что никогда ничего здесь не поймет, что он измотан этим на
каждом шагу встречающимся, непонятным и непостижимым, что последнее время
он заставляет себя выходить из квартиры, куда-то идти, на что-то смотреть
и слушать добросовестные, но совершенно бесполезные объяснения и пояснения
Макса.
Город под ним - Булочкин для себя называл это городом - напоминал
муравейник в солнечный день, когда вся его поверхность у верхушки
шевелится и, кажется, кипит. Видимое Булочкину со смотровой площадки
изменялось у него на глазах. Он знал, что если стать к перилам спиной, а
затем, минут через десять, снова повернуться, то взгляду откроется уже
совсем другое, облик города изменят новые, непонятно когда возникшие
исполинские сооружения, на которые были еще только намеки, и прежние
сооружения тоже обрастут новыми, самыми причудливыми элементами.
За время, что он был здесь, в одном из Центров цивилизации созвездия
Орион, уже сменилось несколько поколений. Вряд ли те, которые жили сейчас,
знали и вспоминали о его существовании, разве что очень немногие и тогда,
когда Макс обращался с какой-либо просьбой, вроде просьбы об этой
смотровой площадке. Очевидно, за несколько поколений темп жизни орионян
еще более ускорился, потому что Булочкин не видел теперь даже
бледно-зеленого мелькания вокруг себя. Они, конечно, видели человека и,
может, даже останавливались, чтобы лучше разглядеть странную статую,
которая сегодня в одной позе и с одним выражением лица стоит здесь, а
через несколько недель, месяцев или лет оказывается вдруг стоящей в совсем
другом месте, в другой позе и с другой гримасой на лице.
- Это землянин, - пояснял, наверно, тот из них, кто, заинтересовавшись,
успел навести справки в архивах. - Это наш гость с планеты Земля, которого
доставили сюда по его просьбе. Он знакомится с достижениями нашей
цивилизации.
- Каким же образом?
- Не знаю. Его доставили к нам несколько сотен лет тому назад. Но,
очевидно, у него есть для этого возможности, ведь должно же быть в этой
истории какое-то рациональное зерно...
"А может быть, я не привлекаю даже такого внимания, - подумал Булочкин,
рассеянно глядя вдаль. - ...Да, вряд ли я возбуждаю даже такой интерес. Им
известны десятки, если не сотни обитаемых миров, они сотрудничают или
наблюдают за развитием цивилизаций таких разумных существ, которых мне
невозможно представить..."
"Зачем я здесь, на этой смотровой площадке?" - снова подумал он после
минутного оцепенения.
То, что он видел, уже давно не будило его любопытства, а вызывало лишь
глубокую подавленность. Человек устроен так, что напряженно интересуется
чем-то только до тех пор, пока у него есть ощущение, что в конце концов,
пусть ценой неимоверных усилий, но он все же сможет это постичь; но лишь
только _ощущение возможности понимания_ сменяется сознанием его полной
непостижимости - он старается забыть о самом существовании этого
непонятного, старается от него отдалиться и отгородиться. Здесь Булочкину
некуда было прятаться, кроме своей "квартиры", непостижимое начиналось за
ее порогом и караулило его на каждом шагу. Все чаще на предложение Макса
прогуляться Булочкин говорил: "Что-то не хочется... Еще не улеглись
предыдущие впечатления", - и предлагал сыграть в теннис. За шахматы он не
садился с Максом ни разу: ему было бы невыносимо сознавать и видеть, как
тот играет в поддавки и очень естественно огорчается проигрышу...
Макс подошел и стал рядом, непринужденно, но точно так же, как
Булочкин, облокотившись о перила.
Булочкин не ощутил ни благодарности, ни неприязни, он, как уже не раз
за последнее время, чувствовал лишь глубокое, безнадежное отчаянье, из
которого ему надо было вырваться любой ценой. Он закрыл глаза и положил
голову на руки, лежащие на перилах.
- Вам нездоровится? - спросил Макс.
- Да нет, ерунда, - не сразу и медленно ответил Булочкин, - так: просто
небольшая усталость...
"Может, действительно организовать этот дурацкий Институт Проблем Земли
и стать его директором? - подумал он. - Стоит лишь пожелать - и все будет
на уровне земных образцов. Будет солидное здание где-то в лабиринте их
сооружений; сделают еще две-три сотни вот таких же Максов в выгоревших
штормовках... или в смокингах - как пожелаю, на дверях укрепят таблички с
названиями отделов и лабораторий; будут полированные столы, несгораемые
шкафы и сейфы. На столах - телефоны и электронные калькуляторы, в
вестибюле будет дежурить сержант милиции, а по утрам - приходить тети
Кати, наводить пылесосами и швабрами в отделах порядок..."
Вдруг неправдоподобно ярко и ясно Булочкин увидел одну из картин своего
детства. Словно со стороны он увидел берег Амура, весь в чистой, гладкой
гальке, за которым начиналась тайга, себя и брата на этом берегу. Ему было
тогда восемь лет, а брату всего шесть. Они ловили рыбу: брат на удочку, а
он на закидушки. Рыбалка была одним из главных летних развлечений. На
кукане уже трепыхались несколько скрипучих касаток и серебристых
темноспинных чебаков. День стоял безветренный и солнечный, дно было далеко
видно сквозь прозрачную воду...

Булочкин так ясно увидел лицо брата, услышал запахи реки и тайги,
ощутил под босыми ступнями прогретую солнцем гальку, что вздрогнул и
открыл глаза. Неужели это было с ним? Неужели это вообще когда-то было:
спокойная поверхность могучей реки, гранитный утес вдали, выступающий в
воду, обтекающую его звонкими тугими струями, связки маленьких розовых
бубликов и лимонад, что мать покупала им в буфетах пароходов, пристававших
к дебаркадеру? Заросли малины на леспромхозовской вырубке и крохотные
дикие яблоки на длинных, как у вишен, черешках, за которыми они лазили на
деревья после первых заморозков?.. Неужели было? Неужели такое _может
быть_ в действительности, оно не выдумано им в припадке тоски?..
Булочкин рассеянно смотрел вниз, наклонившись за перила, в бездну под
собой, где непрерывно достраивались и перестраивались разнообразные
сооружения, необходимые для существования, для дальнейшего прогресса
исполинской цивилизации созвездия Орион. И вдруг он вздрогнул и быстро
отступил от перил.
- Что с вами, Олег Юрьевич? - тревожно подался к нему Макс, глядя на
бледное лицо человека холодным, ничего не упускающим взглядом.
- Так... ерунда... - слабо и машинально усмехнулся Булочкин. Он
помедлил, а потом осторожно вытер со лба выступившую испарину. "...Но
сколько у него темпов жизни?.." - подумал Булочкин о Максе. Он посмотрел
на Макса и отвел взгляд: "Вряд ли он чисто биологический робот... Скорее -
комбинация различных по своей природе систем..."
- Я просто забылся, и мне кое-что вспомнилось. Из моего далекого
прошлого. Это воспоминание было неожиданным и испугало меня, - сказал он
Максу извиняющимся тоном.
- Неужели воспоминания могут оказывать такое сильное действие? -
заинтересовался робот.
- Да, - пристально и оценивающе взглянув на него, ответил Булочкин. -
Но ведь и у тебя есть память и есть воспоминания?
- Очевидно, это не совсем одно и то же. Моя память абсолютна, я
"вспоминаю" только то, что мне надо вспомнить, и воспоминание не может
застать меня врасплох.
- Сколько у тебя темпов жизни? - спросил вдруг Булочкин; еще секунду
назад он не знал, что _сейчас_ решится на этот вопрос. Он сцепил за спиной
ладони и напряженно смотрел на серо-голубое покрытие у своих ног, боясь
встретиться с ничего не упускающим, проницательным взглядом робота.
- У меня только один временной темп. Он в точности соответствует
вашему. Другой временной темп предполагал бы и иную энергетику, а значит,
и принципиально иное строение моих систем. В одном роботе нельзя
совместить два слишком разных временных темпа, - охотно _объяснил_ Макс.
От него не укрылось, что человек после его слов вздохнул и сразу стал
менее напряженным, но он не мог понять, только отметил, происшедшую с ним
перемену. Он отметил, что человек опять медленно и словно нерешительно
подошел к перилам, свесил за них голову и стал смотреть вниз, весь
поглощенный, казалось, только этим. Его ладони, сжимающие поручень,
побелели, а лицо начало медленно, будто бы неосознанно, но и неотвратимо
клониться вниз, словно человек противился изо всех сил, но его неумолимо
притягивала, тянула в себя открывающаяся под ним, шевелящаяся бездна. И
теперь Макс понял все. Макс понял, почему человек только что спрашивал о
его временном темпе: ему надо было быть уверенным, что робот не успеет
предотвратить то, на что он, наконец, решился. Последние дни человек
выглядел так, словно напряженно искал выход из какой-то безнадежной
ситуации, которая его угнетала и изматывала. В тот момент, когда он
несколько минут тому назад испуганно отпрянул от перил, он посчитал, что
нашел этот выход. Макс понял: теперь модификация уже неизбежна. Человеку
было трудно принять _такое_ решение, но если он его все-таки принял - то
теперь будет стремиться осуществить, и чем больше будет преград - тем
упорнее и изощреннее будет стремиться.
Макс выпрямил ладонь и поднял правую руку на уровень плеча. Из
указательного пальца вырвалась тонкая, как игла, и такая же острая струйка
специального препарата. Булочкин на секунду замер, потом сразу обмяк и
медленно сполз на серо-голубое покрытие смотровой площадки.
Макс подошел, легко и бережно поднял человека и осторожно понес его ко
входу в транспортное устройство...
Сергей Подгорный.
Свидание

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

- Ну, как будто бы все... - устало потирая лоб, сказал Иван Семенович,
когда возвращался с Кукиным из объединенной бухгалтерии отдела культуры. -
Да!.. - будто споткнулся вдруг он. - Надо сразу же отвезти рюкзаки на
вокзал, сдать в камеру хранения: зачем таскать их туда-сюда? Сможешь?

- А что тут "мочь"? - удивился Кукин.
Рюкзаки были пустяком. Главная проблема для Кукина заключалась в том,
чтобы не опоздать на первую электричку до Межирова. Электричка
отправлялась в шесть пять, а первый автобус из села, где жил Кукин, в
шесть тридцать; в этом и была проблема.
Придерживая в троллейбусе до отказа набитые рюкзаки, Кукин пришел к
выводу, что у него есть только два варианта: или остаться в городе,
протомиться до утра на вокзале, или поехать домой, поспать, а в час-два
ночи выйти на дорогу ловить попутку.
Ему не раз приходилось ночевать на вокзалах, и теперь, только подумав о
духоте и людском мельтешений в залах ожидания, о назойливом электрическом
свете и обязательном потряхивании за плечо сержанта милиции как раз в том
момент, когда, наконец, начинаешь засыпать, Кукин выбрал второй вариант.
Дома никого не было: жена с сыном уже неделю гостила у своей матери.
Кукин медленно, подолгу останавливаясь перед окнами, побродил по тихой,
кажущейся пустой квартире, ожидая, когда вскипит чайник, потом поел и
решил часов пять поспать.
Он чувствовал усталость, вымотанность предотъездными хлопотами, но
почему-то не спалось. Кукин подумал и с досадой догадался о причине: надо
было ложиться сразу, а пока ждал, когда закипит вода в чайнике, ел, пил
крепкий чай - на смену ватной усталости пришло то, что называют "вторым
дыханием"; так с ним бывало не раз. Все же Кукин остался лежать, решив с
обычной рациональностью: "Если не хочет отдыхать голова - пусть отдохнет
хоть тело: и это уже кое-что..."
Он лежал, рассеянно глядел в угол, в котором успело примоститься
несколько мохнатых от пыли паутинок, и перед его мысленным взглядом то
вяло, то ярко и отчетливо проходили случайные воспоминания, события
нынешнего дня - порой пустейшие, не имеющие к Кукину никакого отношения:
уличные и транспортные сценки, обрывки разговоров, случайно обратившие на
себя внимание прохожие. Потом он стал представлять, что в это время - в
начале августовского вечера - делают в гостях жена Света и сын Павлик,
потом стал думать о предстоящем ему ночном ожидании попутки, о неведомом
скифском городище, на раскопки которого отправлялся, но во все эти его
мысли, воспоминания назойливо тыкался случай в троллейбусе, когда он вез
на вокзал рюкзаки.
На одной из остановок водитель долго не мог закрыть заднюю дверь, и вот
какая-то женщина (Кукин не мог ее видеть из-за тесноты) вдруг начала
обвинять в этом мужчину лет сорока, затиснутого на металлический поручень,
ограждающий первое от двери сидение. Тот не мешал: это было ясно всем, кто
мог его видеть, и Кукин, сморщившись от чужой глупости, хотел было
замкнуться на своих мыслях, но голос женщины невольно притягивал внимание,
настораживал и заставлял стремиться что-то понять. По голосу женщины
чувствовалось: ей все равно, закрыта или открыта злополучная дверь, на уме
у нее что-то другое, неотвязное; она насильно будит в себе негодование и в
то же время не может заставить себя замолчать, хотя чувствует, что ее
настойчивость уже кажется странной, что симпатии на стороне этого
черноволосого, на редкость уравновешенного мужика. И вдруг на очередное
добродушное уверение, что он не мешал и не мог мешать двери, она сказала
то, _другое_:
- Да, да! Стал там, всех уже...
Это было так неожиданно, вздорно и грязно, что Кукин почувствовал, как
у него от стыда начинают краснеть щеки, но мужик оказался еще выдержаннее
и умнее, чем он предполагал: секунды на две растерянно задумался, а потом
рассмеялся, сводя все в шутку:
- Ну и теща... К такой только попади. Не завидую я вашему зятю...
"Хорошо - мужик попался умный и спокойный, как стог. А если бы на его
месте случайно оказался я?.. - содрогнувшись от омерзения, подумал Кукин.
- И - главное - за что?.. про что?.."
Этот нелепый, настойчиво лезший в сознание случай на время вогнал
Кукина в скверное настроение, в размышления о мерзостях жизни и напомнил
еще один подобный и тоже в троллейбусе.
На сидении, повернутом к задней площадке, сидели двое: он и она. Лет им
было по двадцать пять - тридцать, вид имели обтрепанный и замызганный,
было видно, что они давно осточертели друг другу до потери последнего
уважения; красноватая рожа парня, общее выражение грубости чувств и
побуждений на ней ясно говорили о его образе жизни и давнем, крепком
пристрастии к спиртному. "Живет, чтобы пить..." - глубокомысленно и
брезгливо подумал Кукин. Впрочем, и его подруга выглядела не лучше. Она со
сдерживаемой жадностью ела гранат, обсасывая зернышки, словно леденцы, и
глядя завороженно-тупым от удовольствия взглядом в пространство перед
собой.
Кукин поставил портфель и, взявшись за поручень, отвернулся к окну.

- Жре-от... - с непередаваемо мутной, давно скопившейся и ничтожной
ненавистью вдруг сказал краснорожий. - Ишь, жре-от... Вон она что
купила...
Было видно, с каким наслаждением он бы сейчас избил, истоптал ногами
свою подругу, но в троллейбусе было нельзя, и он только повторял, не в
силах остановиться, несмотря на взгляды:
- Жрет... Ишь, как жрет...
А она, понимая, что сейчас он ее не тронет, тупо-блаженно улыбаясь,
только быстрее обсасывала зернышки...
Эти незваные воспоминания родили тихую и мучительную тоску, неясную
сначала и самому Кукину.
Он начал всматриваться в себя, в свою жизнь.
Все, как будто, было хорошо, лучше, чем у многих: ровные отношения с
женой, прекрасный сынишка - на редкость смышленый, веселый, непоседливый;
квартира - хоть и в селе, но со всеми удобствами, есть даже телефон. Летом
- так даже лучше, что в селе: добираться на работу он привык, зато после
работы можно пойти на пруд - он рядом - поудить карасиков, словно живешь
на даче. Денег тоже, как будто, хватает, по крайней мере, не занимают от
получки до получки. Работа - интеллигентная...
Тут Кукин остановился и задумался, со всех сторон всматриваясь в то
многообразное, что являлось его работой. Был он старшим научным
сотрудником в областном краеведческом музее. Командировки, встречи,
документы и экспонаты, текущие заботы и хлопоты... Не скучно, и в
коллективе на хорошем счету.
Все было явно о'кей, в норме, в порядке, но откуда же тогда эта
неясная, мучительная, нежданная тоска?.. Откуда вдруг возникшее ощущение,
что он не живет, а пребывает в кем-то исподволь, но четко очерченном
круге, где не возникает поводов задуматься над непривычным и желания
сделать что-то из ряда вон выходящее?.. Откуда ощущение, что и предыдущие
годы он прожил, не выходя даже мысленно за пределы этого круга, которые
кожей чувствовал? Почему?.. От рационализма, в котором порой упрекает
Светлана, от невольного и, может, самой природой человека присущего
стремления прожить с наименьшими затратами?..
"Ты так сжился с ценностями, нормами нравственности... нет - нормами
приличий, если уж называть вещи своими именами, которые действуют внутри
заточившего тебя круга, барьер которого становится все неодолимее, -
удивляясь самим этим мыслям, подумал Кукин, - что тебя уже выбивает из
колеи все, что им не соответствует: даже эти дурацкие случаи в
троллейбусе... Твои надежность и добросовестность - давно лишь следствия
представлений, благодаря которым можно прожить с меньшими затратами. Ума и
души?..
Ты ведь уже не пытаешься понять то, что не укладывается в твои
сложившиеся представления. Сколько, вот, статей по голографии тебе
попадалось в журналах, которые почитываешь, когда начальник отдела в
командировке, но, не поняв с самого начала, ты и не пытаешься понять: в
чем же ее, голографии, суть...
Ты давно не задаешь вопроса, всегда ли нужна и правильна работа,
которую делаешь с неизменной добросовестностью.
Когда был моложе - гордился, что можешь спокойно пройти по ночному
кладбищу. Но, может, это оттого, что уже тогда у тебя не было воображения
и любопытства?..
Ты охотно усвоил, что Добро всегда побеждает Зло, и поэтому судьба
Добра тебя никогда особенно не беспокоит..."
"Какая чушь!.. - растерянно потряс головой Кукин. - Чего это мне
полезла в голову такая чушь?.."
Но в глубине сознания он подумал, боясь в то же время, чтобы это
понимание не вышло из глубины на поверхность, что - нет, не чушь. Это,
пожалуй, не только не чушь, но безжалостный ответ на его теперешнюю,
делающую все серым, тоску.
"Вот ты обрадовался вдруг свалившейся поездке на раскопки, - через
некоторое время продолжил он. - Но что обрадовало тебя? - И с жесткой
усмешкой добавил: - Возможность месяц спокойно пожить в глухом сельце, где
будешь сам себе хозяин, где, как говорит Иван Семенович, прекрасная речка
с широкими плесами. Скифское городище - для тебя просто место, куда
придется ходить по утрам и наблюдать, как пацаны, которых в селе
навербуете, будут рыть ямы. Раскопы - так они правильно называются.
Конечно, ты постараешься, чтобы вырыли их столько, сколько Иван Семенович
сочтет нужным, и не выбросили в отвал ничего, что он считает ценным. Что
представляли из себя эти жившие две тысячи лет назад скифы - дело для тебя
третье. Главное, что получишь как бы второй отпуск. Но - конечно! - работу
сделаешь от и до, никто тебя не упрекнет, репутация станет еще прочнее...
Неужели все в самом деле так?.. - подумал Кукин, тут же раздражаясь на
свой невольный испуг, вызванный возникшим вдруг ощущением, что он как-то
обкрадывал, привык и продолжает обкрадывать себя. - Но в чем?! - даже
дернулся Кукин, приподнявшись на постели, раздраженно глядя перед собой. -
В чем?.."
Он снова лег и лежал без мыслей, чувствуя себя так, будто стоит на
перепутье, не представляя, какой может быть новая дорога, существование
которой все же ощутил, дорога, уводящая из пределов привычного.

"Какой еще "новый путь"?.. - пожал плечами Кукин. - Чего ты дергаешься?
Зачем? Чтобы набить шишек и пустить на распыл все, что создавал годами?
Или, скажешь, оно легко достается, ничего не стоит?.."
Он вспомнил странную судьбу своего однокурсника по пединституту,
вообразившего себя поэтом. Тот с год назад решил целиком посвятить себя
творчеству, ушел от жены, все имущество носит в портфеле, ночует то на
вокзале, то на почтамте, где и пишет, как сообщил при последней встрече,
поэму о Копернике. Питается, как Кукин понял, преимущественно хлебом,
благо он дешевый, но денег в долг не берет, обиделся, когда Кукин начал
навязывать трешницу. Говорят, что отрывок из его поэмы напечатали в
московском журнале. "Надо бы зайти в библиотеку, прочитать..." - в
очередной раз спохватился Кукин.
"Может, _такой_ жизни ты хочешь?" - насмешливо спросил он себя, вновь
вспомнил о ночевках на вокзале и с омерзением передернулся. Нет, и в
_этом_ было что-то не то: страстное, жертвенное, но ненормальное,
недолговечное, как истерика или исступление...
- Да что тебя мучает?! - в раздражении от беспричинности своих мыслей
воскликнул Кукин.
Он встал, закурил и снова начал бродить по квартире, подолгу
останавливаясь перед окнами, бесцельно разглядывая до мелочей знакомый
вид, открывающийся из них, и чувствуя, как в груди, что с ним стало бывать
последнее время, лишь сильнее расползаются неясные смятение и тоска.
"Чего тебе надо?.." - еще раз спросил он, даже не пытаясь ответить,
потому что это был уже не вопрос, а так - пришикивание, одергивание.
...В час ночи Кукин неторопливо собрал, уложил в полотняную сумку все
необходимое в командировке и вышел из квартиры.
Свет на лестнице был выключен, Кукин оказался в совершенной темноте и с
полминуты отыскивал ключом замочную скважину. Темнота, как и обычно, не
вызвала у него страха; единственное, что беспокоило до тех пор, пока не
нащупал перила, - это опасение споткнуться о что-нибудь на лестничной
площадке.
Взглянув на черную, словно нежилую, глыбу соседнего дома, Кукин не
спеша прошел по двору, а потом побрел серединой шоссе к светящимся
магазинным окнам, испытывая удовольствие от одиночества среди спящего
села, от густой темноты и тишины августовской ночи.
Длинное здание магазинов стояло у обочины против развилки, где в шоссе
вливалась дорога из села Ивановки. Фонари над магазинными дверями освещали
полукруг перед зданием. Кукин сел на одинокую скамью, стоящую у границы
этого полукруга, неторопливо, настраиваясь на долгое ожидание, достал
пачку сигарет, закурил, посмотрел на другую сторону шоссе.
Он сидел как раз против ивановской дороги, сидел к ней правым боком;
теперь, когда повернулся, слева - в углу между шоссе и ивановской дорогой
- стали видны смоляно-черные на фоне чуть светлевшего неба кроны деревьев
и побеленный штакетник, ограждающий территорию детского сада, за которым
был уже пустырь, а за ним поля; метрах в тридцати - сорока от Кукина стоял
облицованный керамической плиткой павильончик автобусной остановки, а по
правую сторону дороги на Ивановку, далеко от нее отступив, протянулся
порядок из пяти домов.
Все это Кукин оглядел рассеянно и вернул взгляд на силуэт павильончика,
потому что там тускло светился какой-то фонарь. Кукин вглядывался,
стараясь понять, что там такое.
Фонарь светил желто-зеленым светом, таким тусклым, что освещался только
его отражатель, чуть повернутый в сторону Кукина. Для карманного он был
слишком велик.
"Мотоцикл кто-то загнал в остановку, - определил Кукин, - включил малый
свет... - И почему-то решил: - Мотоцикл с коляской".
Так прошло с полчаса, и со стороны села Кудрино Кукин услышал слабый
гул мотора; он медленно, чуть заметно усиливался. Кукин, встав, начал
нетерпеливо смотреть в ту сторону, и вскоре, когда машина шла временами на
подъем, в небе стало возникать колеблющееся желтое свечение. Наконец она
выскочила из-за поворота улицы, ослепив фарами. Кукин просяще стоял на
обочине с поднятой рукой, но "Жигули" промчались мимо, и скоро их красные
огоньки скрылись за другим поворотом.
"Черт... - огорчился он, возвращаясь на скамейку. - Но ничего: до утра
еще далеко..."
Шум машины истаял, и вновь Кукина, сидящего у края освещенного пятачка,
накрытого, будто черным колпаком, безлунной августовской ночью, обступила
глубокая тишина.
Он вдруг поймал себя на том, что она кажется ему напряженной, и на том
еще, что его все больше начинает что-то тревожить.
Еще только что, какие-то минуты тому назад, он чувствовал себя
спокойно, словно бы даже хозяином спящего села. Его настроение можно было
передать так: "Вы спите вот, а утром снова займетесь тем же, чем вчера и
позавчера, а я добираюсь на вокзал и уже днем буду далеко отсюда, где ждет
месяц интересной и вольной жизни..."
Но вот это настроение ушло, незаметно вытесненное тревогой, неясным
беспокойством, как от ощущения опасности, которую он еще не может
определить, но которая уже существует.

"Что это? - подумал Кукин, рассеянно застывая взглядом на пачке из под
сигарет, валявшейся шагах в двух перед ним. - Чего вдруг?.."
Однако он со все растущей настороженностью вслушивался в себя и вокруг,
мысленно всматривался в то, что произошло с момента, когда вышел за дверь
квартиры, чувствуя с каждой минутой, что его странная тревога - не блажь,
она следствие чего-то действительно таящегося в ночи, но чего - он не мог
понять. Единственным событием с тех пор, как сел на эту скамью, было
появление машины, безучастно промелькнувшей в сторону города, но
легковушка - Кукин несколько раз мысленно проверил - не имела никакого
отношения к возникшей тревоге.
Он пожал плечами (в этом пожатии было столько же досады, сколько
беспомощности) и заметно суетливо прикурил сигарету. "Ладно... -
успокаивающе сказал себе, застывая помимо воли в напряженном и
боязливо-чутком раздумье, - хорошо, попробуем с другого конца... Ладно -
пусть предчувствие опасности, но какой? _Какой именно_?.."
Он пережидающе вздохнул, чувствуя уже раздражение и от непонятно отчего
возникшего беспокойства, и от своего бессилия найти его причину, повел в
темноту рассеянным взглядом и вздрогнул, похолодев: взгляд споткнулся о
тусклый фонарь у павильончика автобусной остановки. Еще не успев ни о чем
подумать, Кукин, взвинченный настороженностью, одиночеством, темнотой и
тишиной, понял, пораженный, что _именно это и есть причина_ подспудно
возникшей и растущей в нем тревоги.
Несколько долгих секунд, чувствуя, как разрастается необъяснимый страх,
Кукин глядел на тусклый фонарь, потом перевел застывший взгляд на клумбу
перед собой.
"Ну да... - потрясенно подумал он. - Как же я не увидел _этого_ с
самого начала?.."
Нет, конечно же, с самого первого взгляда он увидел все, что можно
увидеть, просто заранее был уверен, что не может увидеть ничего _этого_, и
подогнал увиденное под самое "естественное" объяснение, которое тут же и
пришло в голову, но в подсознании, обостренном всей окружающей
обстановкой, увиденное отложилось полностью, и все время, пока сидел на
скамейке, ждал услышанную издалека машину, шла незаметная его сознанию
работа, следствием которой и явилась непонятная тревога.
"Нет, это не фара мотоцикла... - ошеломленно подумал Кукин, уставившись
растерянным взглядом на яркие пятна цветов. - Во-первых - сама форма, она
ведь прямоугольная, у мотоциклов я таких не видел... А цвет... Он
желто-зеленоватый, завораживающий, когда в него всматриваешься, призрачный
и нереальный, словно... словно отражение неведомой луны... Я не видел
такого никогда... И вот что еще: фара светила бы гораздо ярче, причем и
стекло ее, и - главное - отражатель не были бы освещены так равномерно..."
Он снова коротко взглянул в сторону павильончика и окончательно
утвердился: нет, это было что угодно - только не фара, и оно действительно
существует, ему не мерещится.
"Ну ладно, ну хорошо, - упрямо думал он, противясь все растущему
страху, - ну пусть какая-то светящаяся штуковина, но почему я боюсь?
Почему?.."
"Почему же я боюсь _так_?.." - безжалостно уточнил он через минуту.
Он чувствовал, что этот, уже ощущаемый страх - лишь жалкий предвестник
того, который неизбежно явится, если он будет теперь всматриваться в
странный свет и тьму вокруг этого света.
"Но _чего_ я боюсь?!" Это было для Кукина непостижимо. "Взять и пойти
посмотреть, что там - да и дело с концом?" - в беспомощном отчаянии
подумал он.
Кукин начал поворачивать голову, чтобы еще раз взглянуть на
желто-зеленый свет, прежде чем встать, когда вдруг осознал, что уже давно
слышит с той стороны негромкие звуки. Он слышал их и минуту, и две, и пять
назад, может, и раньше, но не обращал внимания, потому что _таких звуков
просто не могло быть в природе_: ни одно живое существо не могло издавать
их, ни один механизм.
"Что это? Шумит в ушах от напряжения?.." - оцепенело подумал он,
хватаясь за последнюю соломинку. Он заткнул на несколько секунд пальцами
уши, и тихие, но чудовищные своей невероятностью звуки тот час же пропали,
стал слышен лишь густой гул крови.
- Так... - шепотом выдавил Кукин, вглядываясь в свет и вслушиваясь в
доносящиеся звуки уже как в реальность, чувствуя, что сзади на плечи
наваливается, придавливает к скамье страх, подобного которому он не
испытывал ни разу в жизни. Позже, уже сидя в кабине ЗИЛа, мчащегося в
город по пустынному шоссе, и на вокзале, ожидая Ивана Семеновича, он
пытался определить, на что - хоть отдаленно - были похожи те звуки.
Они, едва слышные, напоминали неимоверно быстрый шелест тысяч листов
сухой бумаги, изменяющийся в едва уловимом ритме, для каждого листа своем,
шелест, на который во множестве стремительно навивались, пульсируя, другие
ноты, и тысячи тысяч ритмов сплетались в какой-то общий, который не могло
охватить сознание.

Это было странным подобием музыки, словно бы втягивающей в себя,
завораживающей до оцепенения и заставляющей холодеть от стремительно
нарастающего ощущения того чудовищно _чужого_ и непостижимого, что
открывалось за тихим и безумным мельтешением звуков.
Кукин с усилием отвернулся. Как только он перестал всматриваться и
вслушиваться, страх, еще не успевший по-настоящему навалиться, вновь стал
отступать куда-то в глубину.
С того момента, когда понял: _он не знает_, что светится у
павильончика, Кукин находился в состоянии ошеломленности, которое
усиливалось.
"Ведь там есть что-то еще... _какое-то движение_... Что-то... - или
кто-то? - есть..." - понимал он.
Да, вглядываясь до боли в висках в желто-зеленый свет, вслушиваясь в
чудовищно странные звуки, он различал теперь во тьме какой-то силуэт...
нет - силуэты и какое-то движение...
Несколько минут Кукин сидел без мыслей, считая, что запретил себе
думать, чтобы собраться с силами, а на самом деле - ошеломленный и
раздавленный. Да, что-то там определенно было: едва различимое, в которое
наяву всматриваешься, словно во сне: всматриваешься, но оно не становится
яснее.
"Но что же я видел?.." - с усилием припоминал Кукин, когда
придавленность отпустила. Казалось, проще было повернуть голову и снова
вглядеться, но эта мысль даже не приходила Кукину, он чувствовал: рано.
Это будет для него слишком преждевременно, ему надо собраться, хоть как-то
освоиться с уже увиденным и услышанным, подготовить себя к реальности
этого - вон там, лишь метрах в сорока.
"Да в порядке ли я? - спросил он себя. - Не бред ли это? Не
галлюцинации ли?.. Нет, чего-чего, а этого со мной никогда не бывало..."
Он преувеличенно внимательно стал осматривать все вблизи себя: вот
клумба, огороженная наискось вкопанными кирпичами, на клумбе неизменные
георгины, сальвии, астры... вот ползет жук - нормальный коричневый жук с
усиками, ног - шесть, не восемь и не десять... Кукин ущипнул себя за щеку,
скривился.
"Но что же именно я видел?.." - снова подумал, убедившись, что ему не
чудится и способен рассуждать здраво. Перед светильником, ничего, кроме
самого себя, не освещавшим, что-то было, но Кукин понял, что видит там
что-то, в тот самый момент, когда отдернул взгляд в сторону, ошеломленный
заполнявшим его страхом.
То, что он успел различить, не называлось известными ему словами, и,
безуспешно промучавшись, Кукин задал вопрос, который уже давно, но робко
маячил в его сознании: "_Что же такое все это_?.."
Как и вопрос, в его сознании (вначале слабым проблеском догадки) маячил
и единственный ответ, но этот ответ был настолько невероятен, что Кукин и
на этот раз не решился сказать его себе.
Страх отступил, но Кукин _знал_, что он вновь захлестнет, стоит лишь
повернуть голову к желто-зеленому свету. Он также знал - был _уверен_, -
что с ним ничего не случится, если будет просто сидеть на скамье, хотя не
мог понять, откуда у него это _предзнание_?
"Сколько я смогу смотреть туда?.." - спросил он, чувствуя, что уже
владеет собой, что стремление понять, что же там такое и что происходит с
ним самим, отодвигает воспоминания о только что пережитом страхе. Он,
ошеломивший своей силой, придавивший предчувствием своей беспредельности,
вызвал у Кукина протест, был унизителен: Кукин чувствовал, но не мог
_поверить_, что не в состоянии его подавить.
Он подобрался, сжав кулаки так, что побелели костяшки, повернул лицо к
желто-зеленому свету, вглядываясь и считая про себя. Он смог досчитать
лишь до двадцати, уже на счете "пять" сбившись на скороговорку, а цифры
начиная с одиннадцати произнес слитным шепотом на судорожном вдохе,
чувствуя, что ноги приподнимают его со скамьи и каждое мгновение вдох
может смениться криком безумного ужаса.
Еще четверть минуты назад Кукин считал, что глубоко ошеломлен и пережил
невероятный страх, что есть предел всему: дню и ночи, силе ветра и размаху
крыльев, сроку жизни и невезению. Теперь, с трудом приходя в себя,
медленно обретая способность мыслить, он с глубочайшим удивлением понимал,
что у страха, которого по-прежнему только коснулся, и у ошеломленности,
повенчанной с ним, нет предела...
Кукина охватили паника, желание бежать, спрятаться, укрыться с головой,
ничего не видеть, не слышать... ни о чем не думать. Он каким-то образом
по-прежнему знал, что на этой скамейке ему ничего не угрожает, но, с
трудом подавив желание вскочить и бежать сломя голову, медленно поднялся.
Стараясь шагать неторопливо, стремясь даже краем глаза не поймать
желто-зеленоватое свечение, забыв сумку с вещами, пошел к черному, едва
различимому силуэту своего дома. Походка его была деревянной. Несмотря на
усилия воли, он все ускорял шаги, словно кто-то нагонял его сзади, уже
чуть ли не дыша в затылок, неведомая опасность таилась по сторонам дороги
и впереди. По лестнице он поднимался, едва дыша открытым ртом, чувствуя,
как останавливается сердце, и, когда отпер, наконец, дверь квартиры,
включил свет - без сил привалился к стене и несколько минут жадно хватал
воздух, как человек, вынырнувший с большой глубины и избежавший там
смертельной опасности...

Через полчаса Кукин снова шел к развилке: сила сильнее испытанного
страха вела его туда. Это было не любопытство - это были необоримое
желание и _долг_ понять, постичь или - хотя бы - увидев, запомнить _это_
для других, которые будут в состоянии понять и постичь.
Впервые за однообразные годы Кукин ощущал себя без скорлупы привычных
воззрений, опыта, вселяющего уверенность в стандартных жизненных
передрягах, без того, скопленного до этой ночи, что считал своим главным
богатством. Он снова шел серединой шоссе, но теперь вокруг него
простиралось не спящее село с однообразными, скучными окрестностями, а
жуткая беспредельность Мира, и звезды над горизонтом и головой уже не были
огоньками, украшающими общую картину ночи, их вид не развлекал глаз, а
насмешливо и отчужденно морозил кожу наглядностью беспредельности Мира и
необъятности его тайн. Серединой шоссе шел путник, очнувшийся от долгого
полусна, с нескончаемым удивлением ощущающий свою открытость всему вокруг,
свою бесконечную связь с простирающимся вокруг Миром, и - в то же время -
свою обособленность от него, которая, не дана траве и деревьям на обочине,
обособленность, определенную особым предназначением его - Человека, -
которого Мир создал, чтобы постичь самого себя.
Кукин шел, в удивительном прозрении понимая, что его испугало не
столько само _неведомое_, с которым столкнулся, сколько внезапное
открытие, что _оно существует вокруг_ и _существовало_ все то время, пока
он необременительно копошился в своем удобном мирке, не поднимая голову
выше забот насущных.
"Неужели пригрезилось? Неужели там уже ничего и никого нет, все
исчезло?.." - тревожно шептал он, ускоряя шаги и чувствуя, что если
чего-то и боится - то только этого...
Сергей Подгорный.
Мексиканский гриб

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

С Петром Ивановичем Крохиным мы жили в одном подъезде большого дома,
построенного года за два до событий, о которых рассказываю. Его квартира
была этажом выше, и балкон располагался как раз над нашим. Это не
второстепенная подробность: будь по иному, я мог бы с Крохиным и не
познакомиться. Тут дело было не только в том, что в свои двадцать шесть он
- уже кандидат наук - работал над докторской диссертацией...
Знакомство с Петром Ивановичем произошло в августовскую ночь. Было
полнолуние, и я разглядывал в подзорную трубу Луну. Крохин всегда ложился
спать поздно, порой, проснувшись ночью, я слышал над головой его шаги; он
вышел на балкон покурить, лег грудью на перила, глянул вниз и увидел меня.
- И хорошо видно? - вдруг вздрогнул я от насмешливого голоса сверху.
- Нормально... - растерянно, хоть и небрежно, ответил я, тут же
почувствовав, что краснею.
"Чего это?.." - подумал с досадой, а догадавшись, покраснел еще больше,
испытывая некоторое облегчение лишь оттого, что темно и он этого видеть не
может; по его тону мне показалось, что Крохин решил: я в подзорную трубу
подглядываю в чужие окна. Я закипел от злости, подыскивая, что бы ответить
бесцеремонному пижону с верхнего балкона, но, к счастью, не успел: Крохин
меня вновь ошарашил.
- И какие мысли вам приходят, когда смотрите на Луну? - спросил он со
скрываемым интересом.
- Мысли?.. - растерянно переспросил я.
- Вот именно.
Знакомство вскоре перешло в дружбу, нам обоим необходимую. Почему мне,
тогда еще школьнику, - пояснений не требует, но вот почему ему?..
Крохину, оказывается, как воздух, нужен был собеседник, знающий о Мире
ровно столько, чтобы еще не возникла иллюзия, что больше знать и не надо,
чтобы не появились предвзятые убеждения, одержимый любопытством и
стремлением постичь окружающие тайны, до болезненности чувствительный к
необычному и новому в море знакомого и привычного.
Крохин принадлежал к людям, не утрачивающим с возрастом и увеличением
суммы знаний свежести взгляда на окружающее. Он был мощным генератором
необычных точек зрения, идей, гипотез; духовный мир его был пронизан ими,
они являлись его движущей силой. Но идеи или гипотезы особенно быстро
развиваются и зреют (или обнаруживают несостоятельность) именно в процессе
их обсуждения с кем-то, и необязательно, чтобы этот кто-то был специалист,
- гораздо важнее другое.
Именно поэтому даже молодые коллеги Крохина по Институту молекулярной
биологии не могли составить мне конкуренцию, хотя уже _отстоявшимися_
идеями Крохин делился с ними.

Обычно часов после девяти вечера Крохин по телефону звонил мне, и я,
втайне нетерпеливо ожидающий этого звонка, поднимался в его квартиру.
- Здравствуйте, здравствуйте, Федор Ильич, - с шутовским почтением
встречал меня на пороге Крохин. - Проходите, сделайте одолжение...
Я смущенно отвечал в ответ:
- Здравствуйте, Петр Иванович... - разувался и проходил в его кабинет.
Отец Крохина, работавший конструктором на машиностроительном заводе,
был человеком до крайности деликатным, умевшим совершенно не привлекать к
себе внимание без надобности. Порой я вспоминал о его присутствии, лишь
когда он звал нас выпить по чашке кофе. Но когда это бывало нам с Петром
Ивановичем необходимо, он входил в наш спор свободно и органично, держась
при этом с неброским, но врожденным, даже чуть чопорным достоинством.
Обращение ко мне по имени-отчеству, почтительность, за которой не
скрывалась особо ироничность, временами насмешливая, - все это, на первых
порах меня здорово смущавшее, имело две цели: с одной стороны - напоминать
мне, что я человек уже достаточно взрослый, а с другой - не давать
расслабляться, постоянно держать в задиристом настроении. Крохину не нужен
был с благоговением внимающий слушатель, его глубоко радовало, когда мне
удавалось задать ему по-настоящему каверзный "детский" вопрос.
Тот вполне обычный наш вечерний разговор (ставший, как стало ясно лишь
потом, слишком поздно, первым шагом Крохина к его трагедии) случился в
один из обычных, ничем больше не примечательных вечеров.
Мы говорили о контактах между цивилизациями, обсуждали такой вариант.
- Предположим, что цивилизация, которую открыли пришельцы, находится в
самом начале пути, - сунув руки в карманы, расхаживал по кабинету Крохин.
- Какими в этой ситуации могут быть действия представителей высокоразвитой
цивилизации?
- Сумму своих знаний они передавать, конечно, не станут, - без
затруднений ответил я. - Разве что попытаются немного ускорить прогресс:
научат аборигенов пользоваться огнем или подарят им колесо.
- Совершенно верно, - остановился и поднял указательный палец Крохин. -
Но дело-то вот еще в чем: пришельцы ведь _не могут не знать дальнейшего
пути_ развития зарождающейся цивилизации аборигенов! Мы ведь с вами, Федор
Ильич, пришли к выводу, что социальная эволюция, как и биологическая,
имеет общие и совершенно определенные закономерности развития, которые
пришельцам - конечно же - хорошо известны. А если так?..
Я напряженно наморщил лоб, но через минуту все равно пожал плечами.
- Но если так, то пришельцы не могут не знать, что наступит время,
когда аборигены не только смогут воспользоваться суммой знаний, которой не
владеют, эти знания не только не повредят, но резко ускорят дальнейший
прогресс аборигенской цивилизации.
- Да... - несколько растерянно протянул я, - это, конечно, верно...
- Вернее верного, - подтвердил Крохин. - Но что же им делать,
пришельцам? Особенно, если явились они из другой галактики?.. Высчитать,
когда цивилизация аборигенов достигнет необходимого уровня развития, и
наведаться снова?
- Нерационально... - вздохнул я. - Дело не только в расстоянии, но и в
том, что во время повторного визита пришельцы почти не получат новой
информации... Рациональнее зонд с суммой их знаний.
- Молоток! - одобрил Петр Иванович. - Но предположим, что время
возвращения пришельцев и последующего полета зонда больше времени, которое
необходимо цивилизации аборигенов для достижения той стадии развития,
когда помощь явится не только действенной, но и желательной. И зонд
окажется лишь визитной карточкой пришельцев...
Я молчал, напряженно размышляя.
- А помочь хочется... Очень хочется, - подогревал меня Крохин,
поглядывая хитро и насмешливо.
- Единственный выход тогда - оставить информацию на планете аборигенов,
но позаботиться о том, чтобы они смогли обнаружить ее и воспользоваться ею
точно в срок... - наконец произнес я.
- Вот именно и только так! - с облегчением всплеснул руками Петр
Иванович. - Причем сразу ясно одно: строить для нее какое-то хранилище -
дело ненадежное: на планете, живущей активной геологической жизнью, не
может быть совершенно надежных амбаров.
- Жизнь!.. - радостно выкрикнул я.
- Нет слов... - промолвил Крохин, всем своим видом изображая
потрясенность моей смекалкой. - _Жизни_, живым существам и только им можно
доверить то, что хочешь в целости сохранить даже миллионолетия, не говоря
уже о жалких десятках тысяч лет.
- Ну да! - польщенно улыбался я. - Эволюция не мешает совместно с
новыми организмами существовать и тем, которые возникли сотни миллионов
лет назад. Взять грибы, водоросли, взять насекомых... Скорпионы, термиты и
тараканы...

- Пример крайне удачный, - подхватил Крохин, - особенно касаемо
тараканов. Неистребимые твари, бич больших городов даже в наших холодных
широтах...
- Тема эта для мозгового тренинга, конечно, замечательная: какие
организмы могли бы избрать пришельцы для хранения своей информации и как
сделать, чтобы она попала к нам в нужный момент. Тут много аспектов,
тонкостей... есть где разгуляться. Но час поздний, скоро начнет звонить
ваша мама, поэтому разгул придется отложить до завтра. И он не потеряет
своей прелести после того, что я сейчас расскажу.
Известно ли вам, что существует такая наука, как этномикология?.. Я так
и знал, но расстраиваться не стоит: вряд ли сегодня найдется человек,
который знал бы наименования всех существующих наук, не говоря уже о том,
что каждая из них изучает.
Этномикология, например, - наука, исследующая влияние грибов на
развитие культуры различных народов. Занятие это может показаться странным
лишь на первый взгляд...
Монах-францисканец Бернардино де Саагуна, живший в 16 веке, в своей
хронике сообщил, что индейцы-ацтеки во время празднеств употребляли некий
"дьявольский" гриб, который вызывал галлюцинации. Сами ацтеки называли его
"божественным": "теонанакатл". Пользоваться им было привилегией жрецов:
отведав гриб, они приобретали дар ясновидения.
Этому фрагменту хроники Бернардино де Саагуна значения не придавали,
лишь через четыре века этнографы снова открыли, что в горных районах Южной
Мексики есть таинственный ритуал, во время которого индейцы употребляют
неизвестные грибы, вызывающие необычные видения.
Сообщением заинтересовались американцы - супруги Р.Дж. и В.П.Уоссон.
Она - детский врач, а он - банковский служащий к этому времени уже
тридцать лет увлекались этномикологией.
Индейцы встретили их недружелюбно, но все же, надеясь на лучшее,
пожилые американцы поселились на окраине деревушки. Лед в отношениях с
аборигенами действительно понемногу трогался, чему способствовали
медицинские познания миссис Уоссон. Прошло два года, и настал день, когда
мистера Уоссона, как равноправного члена общины, пригласили принять
участие в таинственном ночном обряде, происходившем в заброшенной хижине
на окраине деревушки. Костер освещал алтарь с распятием, возле которого
лежали "священные" грибы. Жрица, старая женщина, съела их целых
двенадцать, а потом с торжественностью вручила по нескольку грибов всем
собравшимся...
В прихожей зазвонил телефон.
- Вас, Федя, - убил мою слабую надежду Иван Степанович, отец Крохина.
Я с досадой принял из его рук трубку.
- Ты сколько будешь еще надоедать людям? Ты знаешь, сколько сейчас
времени?
- Ну, мам, - заканючил я. - Еще полчасика, ладно? Ну, пятнадцать минут?
Еще чуточку?..
- Никаких "чуточек"! - отрезала она. - Людям завтра на работу, а тебе в
школу!
- Конфликт поколений?
- Вечно мешают на самом интересном месте, - смущенно и с досадой
ответил я. - Рассказывайте, Петр Иванович...
- Короче говоря, Уоссону удалось вынести несколько грибов, которые он
передал французскому микологу профессору Г.Гейму. Гейму удалось вырастить
эти грибы в искусственных условиях, без потери, как оказалось, ими их
свойств. За дело взялись биохимики. Вот тут и начинается самое
интересное...
Подопытные животные _не реагировали на грибы_, сколько бы и в каком
виде их им ни вскармливали.
Крохин выдержал паузу, пристально глядя на меня, подчеркивая
значительность этого обстоятельства.
- Наконец швейцарский химик А.Гофман отведал "священные" грибы ацтеков
сам. К изумлению, он тоже, как в свое время Уоссон, увидел _цветные
индейские орнаменты_, хотя в Южной Америке никогда не бывал и не видел их
раньше. Когда А.Гофман очнулся от видений ("галлюцинация" - провокационное
слово: оно сразу настраивает на определенный лад), то записал в
лабораторном журнале, что у него такое впечатление, будто бы вернулся из
дальнего путешествия в странный, но все же реальный мир.
Вот эти два обстоятельства...
Подумайте над ними, Федор Ильич. Подумайте... а пока - до завтра.
Родителей надо почитать. Опаздывать в школу тоже не годится. Спокойной вам
ночи...
Продолжение этого разговора состоялось только через два дня: один вечер
был занят я, другой - Петр Иванович: дежурил в институтской ДНД.
Все это время я так был погружен в увлекательнейшие и напряженные
размышления, что умудрился схлопотать тройки по биологии и астрономии.

Почему на грибы не реагируют животные?..
Почему А.Гофман увидел индейские орнаменты, которые до этого никогда в
жизни не видел?..
Я с нетерпением ждал нового разговора с Петром Ивановичем, но не мог
даже предположить, что дело не ограничится "мозговым тренингом", а
выльется в _конкретную программу действий_...
- Подождите, подождите, Федор Ильич, - с мягкой, но ироничной улыбкой
остановил меня Крохин, когда снова встретились. - У меня нет сомнений, что
ваши мысли гениальны, и я их с большим удовольствием выслушаю... немного
позже. Пока сделаем вот что: представим, что мы с вами инопланетяне и нам
- лично! - необходимо оставить сумму знаний нашей цивилизации аборигенам.
Какие задачи перед нами встают?
- Ну... сначала надо найти... организм - носитель нашей информации, -
ответил я, с трудом перестраиваясь.
- Верно, - развел руками Крохин. - И каким он быть должен?
- Он должен... не только выдержать возможные изменения природных
условий... конкурентную борьбу... но и... выстоять под все возрастающим
давлением развивающейся цивилизации аборигенов.
- Знаете, о чем я всегда жалею? - с глубоким вздохом спросил Крохин. -
О том, Федор Ильич, что вы не работаете в моей лаборатории.
- Ну и... - смущенно и благодарно улыбаясь, закончил я, - он не должен
до поры привлекать внимание.
- Великолепно! - восхитился Петр Иванович и спросил, словно уже для
проформы, словно заранее был уверен в моем ответе: - А сама информация?
- Она тем более не должна до определенной поры привлекать внимание.
- Все! - удовлетворенно хлопнул Крохин ладонью по крышке стола. - В
общем виде мы задачу решили. Осталось лишь решение конкретизировать.
И он начал излагать то, что уже было им обдумано.
Как на первый взгляд ни странно, говорил Петр Иванович, но рекордсменов
по выживаемости больше всего среди простейших. Споры плесневых грибов,
например, при температуре минус 253 Цельсия выдерживают трехсуточное
пребывание в вакууме, а почвенные бактерии выживают и после нагрева до 140
градусов.
Среди простейших легко найти таких, которые, даже будучи нам уже
известными (и в немалой степени именно потому), долго еще не привлекут к
себе особого внимания.
Хорошо, а подойдут ли простейшие грибы, бактерии или водоросли для
стоящей перед нами задачи? Можно ли в их объеме, без ущерба для их
жизнестойкости, поместить громадный объем информации?..
То, что я знаю о биологии, начиная с молекулярной, кибернетике,
информатике и многом другом, говорит мне, что это возможно.
- Хорошо, пусть для нас это не проблема, - подвел предварительный итог
Петр Иванович, - но встают, по крайней мере, еще две существенные. Мы-то,
допустим, сможем втиснуть колоссальную информацию в мизерный объем
вещества, но ведь аборигенам надо будет _извлечь ее и расшифровать_.
Задача?..
Я только покачал головой, глядя от напряжения всех своих умственных сил
в пространство...
Петр Иванович вдруг грустно усмехнулся:
- У этой сложнейшей задачи есть ошеломляюще простое решение...
Я удивленно взглянул на него.
- Мексиканский гриб - вот ответ на эту головоломную задачу... - А зачем
аборигенам заниматься титаническим делом - расшифровкой?.. - пожал он
плечами. - Суть вот в чем... Так как-то в природе устроено, что сложнейшие
структуры, системы обязательно имеют относительно простой выход; слово
"выход" я тут употребил в том же смысле, как выход, допустим, компьютера.
Он подождал, пока я усвою услышанное, но понял, что ждать придется
долго.
- Я хочу сказать, что совершенно не обязательно знать, из каких веществ
и элементов состоит компьютер, принципы его работы, чтобы воспользоваться
информацией, которую работающий компьютер выдает.
Я торопливо закивал головой.
- То есть аборигенам могут быть и неизвестны принципы, на основе
которых мы запрячем информацию в какую-то примитивную водоросль, но мы
можем сделать так, чтобы они, не зная их (и многого другого), смогли
информацией воспользоваться.
Вот мы и уткнулись в мексиканский гриб. Это действительно всестороннее
и гениально простое решение задачи! Почему бы аборигенам, когда
цивилизация их достигнет необходимого уровня развития, не посмотреть
увлекательный и поучительный, цветной и объемный, вдобавок, "сон" о том,
что мы хотим им сообщить, причем мы (не только мы с вами, Федор Ильич)
будем в этом "сне" толкователями, гидами, преподавателями и прочее?..
- Да... - проговорил я, и Крохин понял, что мне надо дать отдохнуть.
Мы пошли пить кофе.
- Так, значит, мексиканский гриб и есть это Послание, оставленное для
нас инопланетянами? - мой вопрос говорил о том, что я еще не совсем пришел
в себя.

Крохин выглядел непривычно усталым, вялым, даже подавленным, словно он
протащил на своих плечах чертову тяжесть, благополучно донес до места,
свалил и только теперь почувствовал, как болят плечи, спина и ноги.
- Нет, конечно, - вздохнув, ответил он. - Это просто вешка, какие
ставят зимой на степных дорогах... Мексиканский гриб (и, вероятно, не он
один) только _сигнал_, - объяснил Крохин, - который мы должны заметить и в
определенное время понять. Лично мы можем поздравить друг друга с этим.
- Но что из сказанного следует? - прервал затянувшееся и какое-то
тревожное, пронизанное напряжением предчувствия молчание Петр Иванович. -
Пусть даже с мексиканским грибом дело обстоит не так, как мы решили,
однако он в самом деле дал толчок. И не только мыслям.
Разве из всего сказанного не вытекает конкретная _программа
действий_?..
Тогда я был захвачен перспективой возможности - просто
головокружительной, и прошло немало времени, произошло событие
трагическое, прежде чем я увидел все в настоящем свете и поразился.
Как же неодолима сила любопытства в человеке... И даже в самом
разумном, здравомыслящем скрыты зерна удивительнейших противоречий.
И я, и Крохин были убеждены, что цивилизация может воспользоваться
суммой знаний другой, более развитой, _не раньше_, чем достигнет
определенного уровня своего развития; не раньше, иначе ничего не
произойдет, кроме беды. Но куда делась эта убежденность, стоило лишь
замаячить перед нами даже не возможности - призрачной надежде на
возможность поразительного открытия?!
Возможность же, действительно, оказалась крайне призрачной, как только
опьянение ею прошло и мы с Крохиным начали обретать реальный взгляд на
вещи.
Уже сам колоссальный объем предстоящей работы сводил шансы одиночки на
нет, а сделать исследования по-настоящему коллективными, масштабными, на
уровне современных достижений и возможностей нельзя было с одной стороны
по причине сугубо принципиальной: открытие ведь явилось бы
преждевременным, а с другой, чисто практической - как заинтересовать (не
отдельных энтузиастов) соответствующие организации и учреждения столь
сомнительной (говоря мягко) идеей?..
Прояснились и другие аспекты, сводившие шансы Крохина (я мог и играл во
всем этом деле лишь вспомогательную роль) на нет.
Ну, например: Икс-вещество - так мы договорились его называть - могло
соседствовать (или даже быть химически связанным) в тех же грибах или
водорослях с ядом, и, прежде чем принять его строго определенное,
возможно, количество и начать смотреть "сны", Икс-вещество надо отделить
от яда. А как узнать, что оно есть?..
Или подобный вариант, но еще хуже: "Икс вещество связано с
анти-Икс-веществом, совершенно нейтрализующим его действие. Их тоже
сначала надо разделить. Но, если Икс-вещество действует лишь на мозг
человека, то вместе они вообще не оказывают никакого биологического
воздействия...
Может быть и так, что Информация заложена инопланетянами в сам наш
мозг, а в грибах или водорослях, бактериях - лишь ключ для отмыкания этой
заветной двери...
Но - мудра все же пословица, что всякая палка о двух концах - по мере
напряженных размышлений и практической работы Крохина, постепенно
выяснялись и обстоятельства, способные увеличить шансы на успех. Крохин
ведь был не дилетантом в тех исследованиях, за которые брался, занимался
ими не в кустарной лаборатории где-то в сыром чулане, а в Институте
молекулярной биологии, где у него были знакомства (а ради пользы дела он
их резко расширил, сойдясь даже с неприятными ему людьми), дававшие
возможность пользоваться не только всевозможной аппаратурой, но и
вычислительным центром.
Крохин принадлежал к людям, которых стоящая идея делает одержимыми, но
даже при его целеустремленности и упорстве, чудесах работоспособности,
которые он показал в тот, длившийся больше двух лет период, при его уме,
невероятной интуиции надеяться можно было - и он тоже это понимал - только
на удачу...
Мы встречались теперь все реже, наши беседы со временем становились все
суше, все чаще говорил только я, а Крохин, усталый, беспокойно одержимый,
лишь рассеянно поддерживал разговор. Иногда он, правда, загорался, как
прежде, его мысль завораживала меня глубиной и парадоксальностью, но
хватало его ненадолго: вдруг, словно вспомнив о неотступном и неодолимом,
он становился рассеянным, а потом и вовсе отсутствующим.
Некоторое время я считал, что так и должно быть: ведь я же знал, как
адски работает Крохин, и знал о невероятной сложности его работы. Меня не
только не огорчали изменения в наших отношениях, я испытывал радость и
робость от сознания, что дружен с таким человеком, гордился Петром
Ивановичем. Гордился - слишком слабо сказано...

Но настал момент, когда мое отношение начало меняться. Что послужило
толчком?..
Однажды случайно увидел Крохина в троллейбусе. Я возвращался с
приятелями после вечернего сеанса, он - из института. Остановка была
против кинотеатра, и троллейбус оказался набит битком, я не мог пробраться
к Крохину, но мне был хорошо виден его профиль. Крохин меня не замечал, он
не замечал ничего вокруг. Взглянув раз, я уже не мог оторвать взгляда от
его лица и, помимо воли все пристальнее всматриваясь, ощущал, как у меня
возникает предчувствие _понимания_, которого заведомо боюсь.
Лицо Крохина было лицом человека, переживающего непрекращающуюся,
напряженную внутреннюю борьбу. Он ведь постоянно сознает, и наверняка
лучше, чем кто-либо другой, - понял я, - какую опасность для человечества
на нынешнем уровне развития земной цивилизации представляет то, что он
неотступно, не считаясь ни с чем, ищет, но так же хорошо сознает и то, что
_будет искать вопреки любым доводам рассудка_..."
И в первый раз, не отдавая еще себе отчета почему, я внезапно ощутил к
Петру Ивановичу острую и безнадежную жалость...
Лишь два человека - я и его отец, деликатнейший и умнейший Иван
Степанович, - знают, что удача, на которую рассчитывал Крохин, случилась.
В тот день, возвращаясь с работы (уже работал токарем на заводе
"Фотоприбор" и заочно учился в МГУ на философском факультете), у входа в
подъезд я буквально столкнулся с Иваном Степановичем. Он, всегда
сдержанный, был неузнаваем: до потерянности взволнован, с порывистыми и
суетливыми движениями. Едва взглянув на него, я почувствовал, как у меня
оборвалось в груди.
- Что? Что случилось? - выдохнул я, схватив его за рукав пальто.
Он дернулся и несколько секунд меня не узнавал.
- А... Федя... - произнес наконец.
- Пойдемте, - подтолкнул я, - расскажете по дороге. Что произошло?
- Все последнее время я боялся за него, я чувствовал душой: это
кончится страшно...
- Но что произошло, Иван Степанович?
- Петя в больнице, в "скорой помощи", мне только что сообщили из
института...
Помню, что я лихорадочно метался, ловя такси, не помню, как мы ехали,
на какой улице находилась "скорая помощь", куда доставили Петра Ивановича.
Там его не оказалось: сделали уколы и отправили в психиатрическую клинику.
- Но что с ним? - наседали мы на молодого врача в "скорой".
- Может, и ничего серьезного, - успокаивал он, - просто припадок.
Бывает и со здоровыми людьми...
Нам хотелось, чтобы было именно так, мы страстно на это надеялись, но у
меня в глубине души под успокоительными надеждами уже тогда расползалось
понимание, что я себя обманываю...
Теперь, по прошествии лет, я уже не сомневаюсь, что Крохин и сам
предполагал... нет - был уверен в подобном исходе: он не мог не понимать,
что информация инопланетян защищена от преждевременного посягательства
_совершенно надежно_. Будь по-иному - и он бы все-таки нашел в себе силы
прекратить начатое; его же собственная жизнь не представлялась ему для
этого веским доводом.
Сергей Подгорный.
"Если к нам прилетят со звезд..."

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

Случай, о котором хочу рассказать, произошел неподалеку от побережья
Африки, почти как раз между Дар-эс-Саламом и мысом Делгаду, на одном из
маленьких островов, которых там многие сотни.
Большая часть этих островов не заселена людьми, и на них обитает масса
птиц - чаек, цапель, буревестников, фламинго и т.д. Понятно, что эти
острова не могли не интересовать орнитологов, входивших в экипаж нашего
научно-исследовательского судна...
Как-то мы бросили якорь у маленького - не больше трех километров в
длину - острова, покрытого в основном кустарником, но награжденного
природой красивыми и обширными песчаными пляжами. Вместе с орнитологами,
киносъемочной группой из трех человек и еще несколькими специалистами
разрешено было высадиться и мне.
Судя по внешнему виду, остров был необитаем, но когда наш баркас
подошел к берегу достаточно близко, мы увидели на песке одинокую цепочку
человеческих следов.

Меня это немного огорчило: ведь кто - хоть однажды - не мечтал ступить
на необитаемый остров в океане? Но уже через минуту я забыл про
разочарование, снова захваченный полетом стаи фламинго, которую спугнуло
приближение нашего баркаса. К этому зрелищу трудно привыкнуть:
мгновение... еще мгновение - и в небе вдруг словно распускаются розовые
сказочные цветы...
Почти у каждого из нас были свои собственные задачи, заблудиться на
острове было невозможно, и я отправился в его глубь один.
С четверть часа мне пришлось идти, увязая по щиколотку в тонком горячем
песке, прежде чем достиг ближайшего от места высадки кустарника. Над ним -
в одиночку и группами - возвышались деревья в большинстве неизвестных мне
как биологу и энтомологу пород. Я выбрал самую высокую из групп в качестве
ориентира и, медленно, напряженно выискивая взглядом редкости из местного
мира насекомых, побрел вперед.
Через некоторое время человеческие следы на пляже этого экзотического
островка стали казаться мне уже не свидетельством его обитаемости, а
просто его случайного посещения людьми - до того все вокруг выглядело
диким и нетронутым, предоставленным самому себе.
К центру острова кустарник стал гуще, но не настолько, чтобы сквозь
него приходилось продираться. По-настоящему интересное все еще не
встречалось, время у меня было ограничено, поэтому я всматривался под ноги
и в ветви ближайших кустов все напряженнее. Это и позволило незнакомцу
возникнуть передо мной неожиданно, словно привидению.
Сначала я увидел только его худые рыжеволосые ноги в грубых сандалиях,
потом - заношенные шорты, из правого кармана которых торчала рукоятка
крупнокалиберного пистолета, замызганную, с темными кругами под мышками
рубашку цвета хаки и - наконец - худое, как он сам, лицо: рыжую нечесаную
бороду, под которой угадывался длинный подбородок и - глаза: пронзительно
голубые, прищуренные от слепящего солнца.
Я смотрел на него, оцепенев от неожиданности, чувствуя, как по мокрой
от горячего пота спине поднимается холодок.
Так продолжалось, наверно, с полминуты.
- Что вы делаете на моем острове? - вдруг резко спросил он, быстро
хватаясь за рукоять пистолета.
- Я?.. На вашем острове?.. (Лишь позднее до меня дошло, что - к счастью
- он задал этот вопрос на английском.)
- На _моем_ острове, - глядя по-прежнему с острой ненавистью, раздельно
повторил он. - Острове, который я купил за свои деньги и который
принадлежит мне до последней песчинки.
- Видите ли... - сказал я, стараясь тщательнее подбирать слова. - Я не
делаю ничего плохого, то есть ничего, что могло бы нанести вам ущерб. Я -
энтомолог, то есть изучаю насекомых, - пояснил я, боясь, что он не поймет.
- Я только изучаю насекомых - и все. Меня интересуют только насекомые, и я
не знал, что этот остров - ваша собственность.
Напряженность его позы немного ослабла, рука соскользнула с рубчатой
рукоятки и вытянулась вдоль бедра.
- Значит, вы - ученый? Энтомолог? - спросил он сразу более спокойным
тоном и даже как будто с долей интереса.
Мы стояли шагах в пяти друг от друга.
Он искоса взглянул на ветвь у своего плеча, быстрым движением снял с
нее что-то и щелчком бросил к моим ногам.
Это была одна из многих разновидностей тропических бронзовок. Даже не
нагибаясь, лишь посмотрев, я назвал ее по-латыни и сказал то, что принято
говорить при классификации насекомого.
Удивительно, но незнакомец, казалось, понял все до последнего слова.
Теперь передо мной стоял уже просто неопрятный и издерганный человек,
который о чем-то напряженно думал.
- Как вы сюда попали? - спросил он, наконец.
- Я из экипажа научно-исследовательского судна. Мы решили попутно
ознакомиться с островом. С флорой и фауной вашего острова. На таких
островах не так уж редки неожиданности.
- Да, да... я понимаю, - погруженный в свои мысли, пробормотал он,
потом вскинул голову:
- Вы говорите с акцентом.
- Я не англичанин. Я русский. Это советское научно-исследовательское
судно.
- Отлично... - опять задумчиво пробормотал этот странный тип. - И
сколько вы намерены пробыть здесь?
- Еще часов пять-шесть. Может - восемь...
Мне начало казаться, что я все же имею дело с сумасшедшим. С
элементарным сумасшедшим, у которого из кармана шортов торчит рукоять
крупнокалиберного пистолета.
- Так, значит, вы - ученый?
- Я уже говорил вам. Энтомолог.

Он снова надолго задумался.
Я, чувствуя какую-то непонятную дополнительную тревогу, внимательно
посмотрел мимо него и вздрогнул, увидев сквозь негустой кустарник, метрах
в пятнадцати, крупную западноевропейскую овчарку. Она неподвижно лежала,
вытянув перед собой лапы и, часто дыша открытой пастью, неотрывно стерегла
каждое мое движение. В нескольких метрах правее, едва различимая под
низкими нависшими ветвями, пряталась другая овчарка. Я понял, что
полностью завишу сейчас от чужой, непонятной мне воли. Еще я подумал:
"Хорошо, что заметил собак. Они предохранили от глупости, на которую
инстинктивно почти решился: если бы я решил его обезоружить - это стало бы
последней глупостью в моей жизни..."
- Отлично! - сказал вдруг незнакомец и резко тряхнул кудлатой головой.
- О'кей.
Он посмотрел на меня и обнажил в улыбке почти все свои желтые от
никотина зубы.
Я машинально улыбнулся ему деревянной улыбкой, не понимая еще, в чем
дело.
- Все хорошо, - сказал незнакомец с вымученной приветливостью
издерганного и, может быть, в самом деле душевно нездорового человека.
Он подошел почти вплотную:
- Вытащите у меня из кармана пистолет и переложите в свой карман.
Я нерешительно выполнил его просьбу.
- Вот так-то лучше. Надеюсь, теперь вы меня не опасаетесь?
- Нет...
- Давайте познакомимся. Меня зовут Ирвинг Лоусон.
- Олег Кондратьев.
- Значит, вы - ученый?
Я утвердительно кивнул головой.
- Я тоже. Я тоже ученый, - сказал Лоусон. - Мы с вами, к тому же, не
только из разных стран, но даже принадлежим к различным социальным
системам. И - говоря прямо - ваша мне нравится гораздо больше... Вы только
что сказали, что у вас есть в запасе несколько часов. Я приглашаю вас в
гости. Мне бы очень хотелось с вами поговорить. Просто поговорить - и все.
- Хорошо, - согласился я, чувствуя, что буду жалеть, отклонив
приглашение этого странного человека.
- О'кей, - опять сказал он и, повернувшись спиной, пошел впереди меня
через кустарник.
Овчарки теперь бесшумно бежали метрах в десяти слева и справа; только
изредка в прогалинах мелькали их сероватые бока.
"Это не похоже на дрессировку, - невольно подумал я. И, взглянув на
происходящее со стороны, окончил: - И Лоусон, пожалуй, тоже не похож на
сумасшедшего..."
- Я узнал, что ваш корабль приближается к острову задолго до того, как
он бросил якорь, - размеренно шагая длинными худыми ногами, говорил, не
оборачиваясь, Лоусон. - Знал его водоизмещение и то, что это
научно-исследовательское судно. Даже приблизительное число членов экипажа.
Не знал лишь, под чьим оно флагом. Надо будет научить их этому, большое
упущение с моей стороны.
- Кого - "их"? - машинально спросил я.
- Уже совсем недалеко, - сказал он, оставив мой вопрос без ответа. -
Уже совсем близко. Вон... видите ту группу деревьев? Там моя резиденция.
При нашем приближении на одной из пальм громко защебетала черная
обезьянка и ловко соскочила на плечо Лоусону.
- Все хорошо, Джон, - сказал он, погладив ее по спине.
Овчарки вышли из кустарника и остановились чуть поодаль.
- Дик и Рид, - кивнул он в их сторону.
- Понятно... - рассеянно сказал я, оглядываясь в тщетных поисках его
резиденции.
То, что мне вначале показалось большим термитником, и оказалось входом
в резиденцию Ирвинга Лоусона. Это был крепчайший железобетонный колпак,
замаскированный под термитник и оборудованный, как настоящий дот, вплоть
до крупнокалиберного (у него, очевидно, была слабость к крупнокалиберному
оружию) пулемета у закрытой сейчас амбразуры.
- Тут целый арсенал... - невольно произнес я, когда массивная
бронированная дверь, повинуясь какому-то скрытому устройству, отошла в
сторону и мы очутились в этом доте-прихожей.
- Не иронизируйте, - сухо ответил Лоусон. - При образе жизни, который
мне приходится вести, никакая предосторожность не может быть лишней.
В железобетонном полу открылся еще один бронированный люк.
- ...К тому же, - продолжил он, - вот такие подземелья, оборудованные
хорошей вентиляцией и кондиционерами, - самое подходящее жилище для этого
климата.
Мы спустились но крутом винтовой лестнице и оказались в первом
помещении, судя по всему, служившем ему спальней, столовой, кухней и
рабочим кабинетом. Дверь - уже не такая массивная, как предыдущие, - вела
куда-то еще дальше.

- Там у меня лаборатория, библиотека, мастерская и подсобные помещения.
Хотите взглянуть на лабораторию?
- Да, конечно.
Он открыл дверь, за которой сразу же зажегся свет. Я взглянул через его
плечо и увидел большой зал, уставленный электронной аппаратурой - в
большинстве переносной - сложной даже на взгляд. Электронной аппаратуры
хватало и в первом помещении, но то, что я увидел в лаборатории, не могло
не вызвать, по крайней мере, удивления.
- Вы работаете от какой-то крупной фирмы? - спросил я.
- Плевать я хотел на этих выжиг! - резко ответил Лоусон.
- Тогда вы очень состоятельный человек.
- Да, пока еще у меня есть деньги, - невесело усмехнулся он. Потом
закрыл дверь и указал на стул перед обеденным столом:
- Садитесь.
Его внешний вид нелепо контрастировал с безупречным порядком, царившим
в его лаборатории и жилище. Он достал из встроенного в железобетон шкафа
бутылку джина, два стакана и бросил на стол измятую пачку сигарет; перенес
от письменного стола второй стул и сел напротив.
- Пейте джин, - сказал он мне, придвигая до половины налитый стакан. -
Уверен, что вам не каждый день доводится пить в таких подземельях.
Я вежливо улыбнулся неловкой шутке, стараясь освоиться, осматривая
поверх стакана помещение.
Почти всю стену за его спиной занимали фотоснимки дельфинов: в основном
гринд и афалин, хотя были на них касатки и даже самые примитивные -
пресноводные дельфины. Снимки были сделаны на высоком профессиональном
уровне, что сразу бросалось в глаза. На высоком профессиональном уровне и
с большой любовью.
- Все это - ваши работы? - спросил я с интересом.
- За малым исключением, - поняв по взгляду, о чем спрашиваю, подтвердил
Лоусон.
- Очевидно, не ошибусь, заключив, что вы занимаетесь изучением
дельфинов?
- Ошибетесь! - неожиданно резко и неприязненно сказал Лоусон. - Я не
изучаю дельфинов в том смысле, который вы подразумеваете, я просто пытаюсь
вступить с ними в контакт.
Он нервно закурил сигарету и с каким-то вызовом откинулся на спинку
стула.
Я вежливо промолчал.
- Меня коробит, когда слышу: "_изучать дельфинов_"! Изучать можно
элементарные частицы... распространение электромагнитных волн!.. Дельфинов
можно лишь стараться _понять_! Они - такие же разумные существа, как и мы
с вами. Когда говорят "_изучать_" - это значит говорят: "поставить себе на
службу", "постараться извлечь _одностороннюю выгоду_"!
Я понял, что - сам того не подозревая - грубо задел самое больное место
в душе этого человека.
- Да, жизнь устроена так, что выгоду необходимо извлекать, без этого
невозможно существование цивилизации, - все больше возбуждался Лоусон. -
Но нельзя же только и делать, что извлекать и извлекать из _всего_
выгоду?! Так в мире не останется ничего святого, в конце концов, мы
перестанем уважать даже самих себя!..
Джон, испуганно таращивший на нас глаза со свисающего с потолка каната,
на котором раскачивался, прыгнул Лоусону на плечо и прижался к его голове,
умоляюще щебеча.
- Ну, ну... - бросил Лоусон, как-то сразу отмякнув, а мне сказал:
- Извините...
- Извинить? За что?.. Я прекрасно вас понимаю.
- "Дельфины - разумные животные", - с горечью произнес Лоусон. - Никто
еще толком не знает, что представляют собой наиболее развитые из них, а
уже - даже не самые далекие из нас - отлично уразумели, какую выгоду можно
извлечь из дельфинов, если сделать их загонщиками косяков сельди,
разведчиками морских глубин, шпионами и живыми торпедами...
Он поднял стакан и кивком пригласил последовать его примеру.
- Вы хотите установить с ними контакт? - сказал я, закуривая сигарету.
- Но разве это под силу кому-то одному, пусть даже гению?
- А разве есть иной выход?.. В мире, в котором я живу, можно верить
только самому себе. Еще Джону, Дину и Риду.
У меня по коже пробежал сковывающий холодок, когда я представил всю
бездну одиночества этого загнанного, душевно изломанного человека.
- Уже можно говорить об определенных достижениях, - нервно продолжал
Лоусон. - Это дельфины предупредили меня о приближении вашего судна. Я
достиг большого взаимопонимания с местными гриндами. Пожалуй, это можно
уже назвать сотрудничеством, которое с каждым днем становится все теснее и
облегчает мою работу. Живя в одиночестве, вдали от суеты цивилизации,
начинаешь, к тому же, лучше понимать других существ, начинаешь относиться
к ним с большим интересом и уважением. И начинаешь на все смотреть
несколько по-иному...

Невероятно - сейчас с трудом верится, - но ведь было время, когда я
принимал участие в одной из программ, программ, посвященных извлечению
военной выгоды из дельфинов. Все было устроено так ловко, что я не сразу
понял, чем на самом деле занимаюсь. Когда же понял и ушел - то попытался
бороться против этой программы с помощью прессы. На мне охотно
зарабатывали деньги, пока пахло сенсацией, и утратили интерес, как только
появились сенсации посвежее. Да и те, кто был заинтересован в этой
программе, тоже не теряли времени...
Лоусон сидел, подперев кудлатую голову ладонями рук, поставленных
локтями на стол.
- И знаете, - наконец вырвался он из оцепенения, - примерно в то время
мне пришла в голову одна мысль. С виду - очень простая мысль. Возможно,
это даже общий закон природы, но что-то не дает и никогда не даст мне с
ним примириться. Я имею в виду отношение людей ко всем, кого они считают
ниже себя по интеллекту. Стоило кому-то счесть негров более низшими - и
сотни тысячи их, уже в наше цивилизованное время, были превращены в рабов
- "разумных животных". А истребление гитлеровцами "неарийцев"?..
Неужели мы можем по-настоящему считаться лишь с разумом, эквивалентным
нашему, "высшему", пусть даже скрепя сердце, поклоняться, а "низший"
беззастенчиво эксплуатировать в своих целях? Неужели интеллекту вообще
свойственно такое отношение к интеллектам, более "низким" по развитию?..
Но что же будет, если к нам прилетят со звезд? Если завтра к нам
прилетят со звезд, я вас спрашиваю?..
Мы с Лоусоном снова шли через кустарник. Дик и Рид сосредоточенно
бежали у наших ног. На спине Рида привычно сидел Джон. Из кармана у
Лоусона торчала рукоятка крупнокалиберного пистолета.
Впереди, сквозь негустую зелень, вдруг мелькнула ослепительная голубая
полоска: океан.
- Вот мы и пришли, - проговорил, остановившись, Ирвинг.
Я протянул ему пачку сигарет. Он щелкнул зажигалкой. Мы закурили.
- Очень жаль так быстро прощаться с вами, - сказал я.
- Мне тоже, - неловко улыбнулся Лоусон. - Но вам ведь надо уже идти...
Сергей Подгорный.
Предварительный контакт

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

Семенов оторвал взгляд от моря и посмотрел на небо. Последнее окошко в
нем затянулось, облака в том месте превратились в яркое белесое пятно,
тускнеющее на глазах. Арафурское море внизу потеряло яркие краски.
- Прогулка все же откладывается, - сказал он сам себе.
Старинный, по-ярмарочному раскрашенный вертолет взревел, набирая
высоту. Навигационные приборы на вертолете были ему под стать, но Семенов
все же определил, что ближе всего теперь до островов Кай. Подняв вертолет
выше, он прибавил скорость. Отсюда море казалось свинцовым, оно равномерно
простиралось во все стороны, сливаясь с серой пеленой на горизонте.
Большой остров показался вовремя: первые капли дождя ударили в
смотровое стекло, расплющившись в тонкую неровную пленку, сквозь которую и
море, и небо, и главный из островов Кай утратили свой обычный вид. Но
вертолет летел на предельной скорости, и силуэт острова рос на глазах.
Скоро уже можно было различить узкую полосу белого песка, всю в ярких
оспинах грибков от солнца; вдоль берега, как исполинские каменные столбы,
высились над пеной листвы небоскребы-гостиницы. Потом стали видны мелкие
постройки.
Семенов повел вертолет на снижение. Внизу была северная оконечность
Большого острова. Неожиданно, недалеко от пологого берега, в зарослях, он
увидел белый коттедж с верандой, а рядом - посадочную площадку. Она не
была занята. Вертолет тряхнуло от встречи с землей, он вмял колесами
мокрую почву, потом, несколько раз чихнув, заглох мотор, и в уши Семенова
ворвалась музыка дождя: шуршание его капель в траве, бульканье в луже
перед вертолетом, звонкие удары по широким глянцевым листьям деревьев,
барабанная дробь о дюралевую обшивку и смотровые стекла. Семенов открыл
дверцу, вдохнул сырой воздух и выпрыгнул из кабины.
От посадочной площадки до веранды было метров тридцать. По бокам
дорожки росли бордовые розы и какие-то голубые цветы. Она оканчивалась
двориком, тоже из бетонных плит, в щелях между которыми темнилась трава с
серебряными листьями, примятая лишь у порога. Семенов увидел, что окна
закрыты тростниковыми шторами, за которыми угадывается электрический свет,
и в нерешительности остановился. Дом словно замер и не подавал признаков
жизни. Куртка Семенова вымокла под дождем, туфли влажно блестели. Он
повернулся, чтобы сделать шаг назад, но дверь веранды, скрипнув,
отворилась и сквозь шум дождя он услышал резкий голос.

- Куда вы? - спросил он. - Ведь вы же хотели войти.
Семенов обернулся с растерянной улыбкой, словно был застигнут на чем-то
нехорошем, чувствуя себя неловко.
- Видите ли... - сказал он и сразу осекся: перед ним в дверном проеме
стоял Корытин. Короткая стрижка, напряженный взгляд, трико астронавта...
Ошибки не могло быть.
- Чего же вы стоите? - в голосе Корытина слышалось раздражение.
Семенов взошел на веранду и нерешительно остановился. Они одновременно
посмотрели на мокрые следы от его туфель.
- Ничего, - сказал Корытин. - Ничего особенного. Вы просто промокли.
Снимите куртку и повесьте над камином.
Он говорил странно: глядя чуть мимо собеседника; движения его были
нервными: то излишне медлительными, то порывистыми, почти судорожными.
- Сейчас. Не стоит беспокоиться, - сказал Семенов.
Они вошли в первую комнату. Корытин включил электрический камин, и на
минуту воцарилось напряженное молчание. Семенов неловко улыбнулся и сделал
вид, что рассматривает обстановку.
Комната была отделана под старину: белая пластмасса стен и потолка,
коричневая - пола, небольшой стол посередине, два легких кресла-качалки
возле него, шкаф и холодильник в стене. Подоконники были в виде ящиков, и
там росли цветы. Все было, как он ожидал, даже старинный магнитофон на
столе и большая зеленоватая фотография в узкой черной рамке. Корытин
тяготел к вещам своего времени; в этом не было ничего странного.
Фото запечатлело голые с резкими очертаниями камни, хаос из камней и
человека без скафандра, вернее, только его незащищенное лицо, плечи в
комбинезоне астронавта и неподвижный, даже для снимка, взгляд. Внешность
этого человека показалась Семенову знакомой, но кто это, он не смог
вспомнить.
- Садитесь... Будьте, как дома, - сказал Корытин.
- Спасибо, - поблагодарил Семенов, и они снова замолчали. Семенов
лихорадочно искал, что бы сказать еще, но ничего не приходило в голову.
- Послушайте, а почему вы выбрали для прогулки этот... вертолет? -
спросил Корытин, рассматривая зажигалку. Было заметно, что это его
интересует, почему-то является важным. - Вертолет, да еще такой варварской
расцветки?
- Иногда тянет к старым вещам. На этом вертолете я сегодня
путешествовал не только в пространстве, но и во времени. Гравитолеты в
тысячу раз комфортабельнее, быстрее, но в них чувствуешь себя только
пассажиром. Вертолет - совсем другое дело.
- Вы, верно, тоже из прошлого? - улыбнулся Корытин.
- Нет. Я родился в этом веке. Я не астронавт, я настройщик синхронных
выходов ЭВМ.
- А... - не скрывая разочарования, протянул Корытин и поскучнел,
замкнулся. Он на время о чем-то задумался, а Семенов понял, почему он так
позвал его с веранды: Корытина обманул старинный вертолет.
Корытин вдруг быстро встал, подошел к шкафчику, достал бутылку вина,
два бокала, протянул один Семенову:
- Выпейте, вы ведь промокли.
- Спасибо.
Вино шипело и было золотистого цвета. Семенов отхлебнул глоток, снова
стал невольно рассматривать фото.
- Кто это? - спросил он, видя, что Корытин следит за его взглядом.
- Голубев. Снимок сделан у "Миража" на Альфе. У меня в шлеме скафандра
была фотокамера, она автоматически фиксировала все... А чем привлекает вас
этот снимок? - спросил он с непонятным Семенову интересом.
- Не могу сказать. То есть не могу сказать точно. В этом снимке есть
что-то противоестественное, что-то пугающее...
- В снимке?
- Нет, - покачал головой Семенов, - в Голубеве. Не знаю, может, это
случайная игра света, но мне не по себе, хотя это только лишь фотография.
Корытин долго молчал, чуть постукивая ладонью по столу, уйдя в свои
мысли.
- Вы знаете, как я потерпел аварию на Альфе? - словно решившись,
спросил он.
- В самых общих чертах, - признался Семенов.
- Это вряд ли можно было предвидеть. Вероятность подобного практически
равнялась нулю. Это уже потом я предположил что... Но это было уже потом.
Оставив звездолет на орбите, я на модуле сел на поверхность Альфы.
Опускаю съемки и замеры, пробы и анализы, потому что к тому, о чем хочу
рассказать, это не относится.
Альфа на редкость суровая планета, но в ее облике есть своя прелесть:
зеленые закаты, нагромождения скал - чудовищные, но прекрасные в своей
дикости.
Часов через пять после посадки, когда я исследовал гигантскую пещеру на
окраине базальтового плато, камни у меня под ногами резко вздрогнули и
плита, оторвавшаяся от свода, рухнула у ног, чуть не завалив выход из
лабиринта. За первым толчком последовал второй, а потом целая серия
мелких. Я не мог еще знать точной причины этого, но почувствовал страх,
который был сильнее моей воли. Не помню, как преодолел завал: я действовал
словно лунатик. Меня гнало желание вырваться из этого склепа и увидеть.

Что? Модуль. Убедиться, что с ним ничего не случилось.
На месте модуля была окаймленная развороченными взрывом глыбами
базальта воронка. Я подошел к ее краю и лишь там, почувствовав слабость,
сел на какой-то камень. Со мною были лишь НЗ и кислорода на неделю. До
Земли - четырнадцать световых лет, до ближайших кораблей - почти столько
же. Это был конец.
От моего модуля уцелел только кусок обшивки. Я нашел его на второй день
в километре от воронки. Мне удалось выяснить причину катастрофы: болид, не
сгоревший в атмосфере Альфы, угодил в баки с горючим.
Корытин отпил из бокала и посмотрел на фотографию Голубева.
- Прошло 24 часа, я не смог возвратиться на звездолет, и он послал к
Земле первый сигнал бедствия. Вот тут я до конца понял всю безвыходность
своего положения и реальность того, что со мной случилось, тоже. До этого
момента я находился будто в полусне. Я не мог себя заставить поверить в
случившееся. Видел, понимал, но до конца поверить не мог. Передатчик
звездолета заставил меня поверить в то, что произошло. Вот тогда я не
просто понял, а почувствовал физически, как мы еще слабы перед этой черной
бездной - Вселенной. Вы понимаете?
Семенов медленно кивнул головой.
- Да, очень. Слишком многое нам необходимо для нормальной жизни вне
Земли. Пища, вода, воздух - это далеко не все. Только в космосе до конца
понимаешь, сколько еще надо помимо этого. - Он кивнул на фото: -
Посмотрите внимательнее. Вы не видите ничего странного?
Семенов в какой уже раз скользнул взглядом по глянцевому изображению.
"Непонятный вопрос, - подумал он, - ведь это снимок другой планеты". Он
скользнул глазами, и вдруг его словно толкнуло изнутри. Он даже задержал
дыхание: Голубев был без скафандра в ядовитой атмосфере Альфы! Семенов
резко встал и подошел к снимку вплотную. Зачем? Он сам, наверно, не смог
бы ответить.
- Невероятно? - нервно усмехнулся Корытин. - Но Голубев действительно
без скафандра, потому что он не нужен ему даже в космосе.
Семенов растерянно стоял перед фотографией, а Корытин, напротив, вдруг
почти успокоился, у него стал вид человека, достигшего определенной цели.
- Но ведь это!.. Это говорит о том, что все наши рассуждения о Голубеве
и объяснения его поступков были неверны и он совсем не тот, за кого его
принимали все эти годы?
- Да, - снова усмехнулся астронавт и тоже зачем-то встал из-за стола. С
минуту они стояли друг против друга: Семенов лихорадочно обдумывал
услышанное, а Корытин терпеливо ждал, что он на это скажет. Он теперь,
казалось, экспериментировал над своим неожиданным гостем, стараясь в
чем-то убедиться или - наоборот - разувериться. Потрясение, которое теперь
испытывал Семенов, он уже пережил в свое время, и теперь это было его
преимуществом. Казалось, происходящее занимает его и с психологической
стороны.
- Ошибкой было то, что мы принимали Голубева за человека, - не
выдержал, наконец, Корытин. - Мы объясняли его непонятное поведение
сдвигами в психике, даже сумасшествием, не допуская мысли о том, что он
может быть кем-то другим, кроме человека. Разумным существом без всяких
психических аномалий, просто с другими целями, идеалами, ценностями... И
построенным из других элементов, чем мы, и по другим законам, конечно.
Нет, о встрече с ним надо подробнее... Она произошла на пятый день. Я к
тому времени совсем упал духом. Сидел возле воронки, а может, и лежал -
сейчас не помню. Меня мучила жажда. Над плато уже несколько часов ревел
ураган. Вдруг сквозь него я услышал прерывистый грохот ракетных двигателей
- настолько невероятный звук, что я даже не попытался в него поверить:
откуда так быстро могла прийти помощь? Грохот усиливался с каждой
секундой; я закрыл глаза, а он все рос, начали дрожать камни, тогда я, уже
не в силах больше сопротивляться, открыл их снова с уверенностью, что это
галлюцинация, и с крохотной тайной надеждой...
На плато опускался земной звездолет класса "Мираж". Я бросился к нему,
спотыкаясь о камни, хотя из его дюзе еще рвалось пламя. Я остановился у
корабля, который еще дрожал, раскаленный от трения об атмосферу, потом
подошел к одной из его опорных штанг и начал ее ощупывать, как слепой;
потом почувствовал на своем плече прикосновение, резко обернулся и увидел
Голубева. Он смотрел на меня точно так же, как на этом фото. Я стиснул его
в объятиях, на глазах появились слезы, а он стоял неподвижно и безучастно,
и я услышал в своих телефонах абсолютно лишенный выражения голос:
"Пойдемте, у меня мало времени". Тогда впервые я посмотрел на него
осмысленно. И вздрогнул, увидев, что он без скафандра...
- Дальше, - взволнованно попросил Семенов.
- Он не обращал на меня почти никакого внимания. Когда я его спрашивал,
он не всегда отвечал или отвечал односложно. Потом мы выбрались в космос,
и он проводил меня в мой звездолет. Он прекрасно перемещался в
пространстве, хотя я не заметил на нем ракетного пояса. Попрощались мы,
как и встретились, но я уже не пытался его обнять. Через двадцать минут
заработали двигатели его корабля. Тогда, сам не зная зачем, я замерил его
постоянное ускорение. Оно равнялось ста метрам в секунду. И это на
звездолете класса "Мираж"...

- Слушайте! - перебил Семенов. - Вам не приходила мысль о том, что
взрыв модуля, как и ваше спасение, могли быть кем-то подстроены?
- Я думал об этом. Слишком уж много невероятных совпадений. Но когда я
допустил возможность неслучайной аварии, то вынужден был подумать: "Зачем
и кому она понадобилась?"
- Привлечь к себе внимание! - воскликнул Семенов. - Мне кажется, что
ему зачем-то понадобилось продемонстрировать кому-то из землян свое
отличие от нас, заставить нас посмотреть на него другими глазами, и он
выбрал для этого такой оригинальный способ.
- Да, абсолютно ясно, что для объяснения поведения Голубева сдвигов в
психике теперь недостаточно. Здесь несомненно вмешательство иной разумной
жизни. Именно об этом я думал, возвращаясь на Землю. Не только мы, но и
наше мышление приспособлено для планет, но мне всегда казалось, что есть
разумная жизнь, возникшая в открытом пространстве. Не может быть разума
лишь для планет; почему бы ему не зародиться и в этой беспредельной черной
бездне? А если так, то в ней он столь же всемогущ, как мы на Земле. Но у
нас все должно быть разным: и течение времени, и ценности, и образ
мышления, и...
Помните высказывание Лилли (был такой во второй половине 20 века,
изучал дельфинов)?
- Впервые слышу, - признался Семенов.
- Он как-то сказал: "Может оказаться, что крупный мозг дельфина
настолько не похож на наш, что нам так и не удастся постичь их мышление,
даже если мы будем работать всю жизнь". В этих словах, по-моему, ключ к
разгадке Голубева и его роли. Внешний облик Голубева - это просто маска,
камуфляж, как и внешний вид его звездолета.
- То есть Голубев один из представителей неизвестного разума? - быстро
спросил Семенов.
- Нет. Он только химера: _посредник_ между ним и нами. Что-то среднее,
обладающее одновременно и особенностями человеческого мышления и мышления
тех, неизвестных. Видно, _они_ пришли к выводу, что мы не сможем понять
друг друга без подобного переводчика. И выбор почему-то пал на астронавта
Голубева. Может быть, совершенно случайно.
Когда кончился дождь и Семенов решил, что пора прощаться, он вдруг
сказал:
- Голубеву поставят памятник.
- Как Опо-Джеку? - грустно усмехнулся Корытин.
Семенов, задержав его ладонь в своей, посмотрел на астронавта
недоуменно.
- Был такой дельфин у берегов Новой Зеландии... Но это, впрочем, не
важно. Жду вас в гости, - сказал Корытин.
Сергей Подгорный.
Дом со статуями

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

МАК 2345А был первым астронавтом, не пожелавшим возвратиться в
Солнечную систему. Он достиг в назначенное время окрестностей звезды
Желтый Краб, передал всю доступную информацию о ней и ее четырех планетах,
а потом обосновался на второй планете Желтого Краба, назвав ее Приютом
Души.
Оператор Центра по исследованию космического пространства,
поддерживавший с ним квантовую связь и узнавший обо всем этом первым,
спросил, давно ли МАК 2345А консультировался о своем здоровье с
корабельным электронным психиатром. МАК 2345А ответил, что и не ожидал
другой реакции на свое решение и так как оно, к сожалению, подтвердилось,
уговаривать его возвратиться на Землю - это зря переводить мегаватты
энергии. После этих слов МАК 2345А выключил свой передатчик и не отвечал
ни на один из периодических вызовов Центра.
Судьба его обеспокоила не только руководство полетом, но спасательный
корабль к Желтому Крабу тогда послан не был: его рейс оказался бы слишком
долгим и дорогостоящим. Лишь через пять лет, когда стал использоваться
принцип Нуль-транспортировки, психиатр ТОМ 4567Б был командирован на Приют
Души.
Корабль ТОМа 4567Б вышел из Нуль-пространства в ближайших окрестностях
планеты. ТОМ (будем называть его в дальнейшем без индекса, как и МАКа
2345А) посмотрел на экран внешнего обзора. В лучах желтого солнца Приют
Души выглядел розовым новогодним шаром в сияющем ореоле атмосферы. Были
чуть видны причудливые морщины горных хребтов, равнины и полярные шапки -
ватные снежинки, упавшие на шар ненароком.

- Впечатление производит приятное, - пробормотал ТОМ, но тут же
вспомнил, что в разреженной атмосфере почти нет кислорода, что ночью там
температура падает ниже минус ста по Цельсию и кроме бесконечных вариаций
розового базальта ничем больше поверхность Приюта Души порадовать не
может.
Его лицо приняло терпеливо-скептичное выражение, и с этим выражением на
лице он повел корабль к планете.
Главной трудностью было отыскать МАКа. ТОМ решил начать поиски в
экваториальной области. Он накручивал спираль вокруг Приюта Души, а
приборы обшаривали поверхность лучами и полями в поисках звездолета.
На экране локатора возникла яркая точка, и ТОМ пошел на посадку. ТОМ
решил опуститься километрах в двух от звездолета МАКа. "Кто знает, что
может взбрести этому бедняге в голову? - подумал он. - Вдруг ему захочется
взорвать мой корабль? Практически это невозможно - силовое поле надежная
защита - но лучше не провоцировать МАКа на эти попытки".
Он дал увеличение на обзорный экран и сначала так хорошо, словно стоял
рядом, увидел сферическое тело звездолета. Металл излучал матовый блеск,
даже крупная надпись "ВОЛЬТ" на едином языке Солнечной системы прекрасно
сохранилась. ТОМу было это приятно, как и любому патриоту своей
цивилизации. Но в следующую секунду в поле зрения обзорного экрана попало
такое, что ТОМ подался вперед и сжал поручни кресла. Это возвышалось на
идеально ровной площадке - нет, площади! - влево от корабля МАКа и,
насколько он мог судить, представляло из себя грандиозное недостроенное
здание невероятной формы, украшенное статуями, колоннами, барельефами и
еще множеством чего-то, что ТОМ, как узкий специалист, не считающий
архитектуру своим хобби, был не в состоянии назвать.
Он смотрел на это лишь несколько секунд: корабль опустился за гряду
базальтовых скал. ТОМ растерянно откинулся в кресле и закрыл глаза. "Но
почему МАК не сообщил ничего Центру? - подумал он. - Не сообщить об
обнаруженном памятнике (или памятниках?) другой цивилизации... Неужели его
психическое расстройство настолько серьезно?.."
ТОМу захотелось выяснить все как можно скорее. Он торопливо сообщил в
Центр, что нашел МАКа и благополучно сел рядом, затем облачился в скафандр
повышенной защиты и вышел через шлюзовую камеру наружу. Сила тяжести на
Приюте Души была почти марсианской, но если бы не скалы и трещины...
Наконец он выбрался на относительно ровное пространство и снова увидел
Дом; он возвышался квинтэссенцией гармонии над беспорядочным, диким
ландшафтом. ТОМ шел, не отрывая от него глаз, он падал, но, прежде чем
подняться, уже снова смотрел на Дом, казавшийся ему странно прекрасным. По
фасаду Дома несколькими поясами шли скульптуры в человеческий рост - это
были мужчины и женщины в легких одеждах, дети, олени, рыбы-луны, дельфины,
львы... Все они казались живыми, несмотря на стилизацию, только впавшими в
полузабытье, и это было удивительно на мертвой, суровой планете...
"Но почему скульптуры так похожи на людей и земных животных?" - подумал
ТОМ, однако сосредоточиться на этом ему не удалось.
- Так, значит, вы уже здесь? - прозвучал в телефонах неприятный голос
МАКа. - Не ожидал, что нагрянете так скоро.
Том обернулся.
- Я в корабле. Входной люк открыт, можете пожаловать в гости.
- Здравствуй, МАК! - поспешно сказал ТОМ. - Центр предупреждал тебя о
моем визите, но похоже, что ты... - он на секунду замялся, - не
пользуешься не только передатчиком, но и приемником.
- Это не имеет значения! - сказал МАК. - Значение имеет лишь то, что вы
все же до меня добрались. Я повторяю - люк открыт, но третьего приглашения
не будет.
ТОМ торопливо направился к входному люку "ВОЛЬТА", хотя ему совсем не
хотелось спешить, он совсем не рассчитывал вот так, сразу в звездолет. Но
ТОМ вспомнил, что у МАКа не должно быть оружия мощнее лазера-пистолета, и
обрел уверенность.
Зажигающиеся впереди и гаснущие за спиной светильники указывали ему
путь в длинных, запутанных переходах. Он остановился перед дверью с
табличкой "кают-компания", и она медленно заскользила в сторону. ТОМ
напрягся, ожидая выстрела, но выстрела не последовало. Он увидел
просторное помещение, посредине которого стоял длинный стол, заваленный
кассетами с микропленкой, кресло перед этим столом, а в нем бледного
человека; его голый череп тускло поблескивал в свете светильников.
- Сними скафандр! - требовательно сказал человек. - Не бойся, - добавил
он, видя, что ТОМ мешкает. - Твоей жизни ничего не угрожает. - И
раздраженно добавил: - Я знаю, что вы считаете меня психом!
ТОМ, не сводя с МАКа внимательного взгляда, освободился от скафандра.
По признакам, доступным только психиатру его квалификации, он
почувствовал, что МАК и в самом деле вряд ли сумасшедший. Но от этого
только загадочнее становился Дом со статуями, молчание о нем МАКа и
причины, побудившие его остаться на второй планете Желтого Краба. ТОМ
решил, что пора взять инициативу в свои руки, он поправил волосы и
дружелюбно спросил:
- Видно, МАК, тебе здесь живется неплохо?

МАК не ответил, лишь губы его тронула чуть заметная усмешка.
- Я решил так, потому что звездолет вполне исправен. Это ведь правда?
МАК продолжал смотреть на ТОМа с выражением раздраженности и
непонятного сожаления.
- МАК, - проникновенно сказал ТОМ, - я не считаю тебя сумасшедшим - это
искренне, МАК, но если это так, то у тебя должны быть веские причины,
объясняющие твой... не совсем обычный поступок. Ведь они есть?
МАК насмешливо усмехнулся.
- Мне бы очень хотелось узнать, что это за причины, - мягко, но
настойчиво сказал ТОМ. Он потянулся к карману за тонизирующей таблеткой:
обилие впечатлений сделало его подавленным.
- Не двигайся! - крикнул МАК, неуловимо быстро положив руку на кобуру с
лазером-пистолетом.
Шприц-пистолет, заряженный ампулами с быстродействующим снотворным, был
у ТОМа в совсем другом кармане, но все равно ТОМ почувствовал себя, как
пойманный с поличным.
Не сводя глаз с ТОМа и тяжело дыша, МАК выпил стакан воды, и это его
немного успокоило, но когда он заговорил, голос его дрожал и срывался:
- Зря вы рассчитываете вернуть меня назад! Я не настолько поглупел
здесь за шесть лет, чтобы поверить, будто вы там, в Центре, только и
думаете, как сделать меня счастливым! Вам нужно совсем другое: чтобы я не
был букашкой в глазу, букашкой, причиняющей беспокойство. Вы желаете вновь
сделать меня МАКом 2345А, отличным пилотом, всем, кроме собственной воли,
обеспеченным механизмом этой машины - Цивилизации. Я слишком хорошо это
понимаю, чтобы меня можно было провести.
ТОМ сделал протестующий жест, но МАК не дал сказать ему ни слова.
- Послушай, пока у меня есть желание говорить! Не уверен, что тебе еще
представится такая возможность. Я расскажу, почему не вернулся и не хочу
возвращаться.
Уже в Школе первой ступени я был, оказывается, не таким, как
сверстники, и в конце концов это понял. Мне нравились книги про чудеса и
привидения - все это были старые книги из тех времен, когда люди еще имели
фамилии, а не индексы и для того, чтобы цивилизация могла существовать, не
требовались глобальные системы электронных мозгов. Меня завораживали эти
книги, картины и скульптуры древних художников, старинные причудливые
здания, потому что в них было то, что я позднее назвал "свободной
фантазией", и не было предельного рационализма, математической
выверенности и скуки, свойственной моим современникам. Я часто
задумывался: "Отчего так изменилось искусство?" Выходило - все дело в том,
что люди с самого зарождения цивилизации стремились, затратив как можно
меньше усилий, получить как можно больше благ. Они изобрели рычаг, стали
использовать для своего передвижения животных, поднимали к.п.д.
двигателей, а потом появились кинематограф и телевидение. Зачем каждый раз
заново играть одну и ту же пьесу, если можно сыграть только раз, записать
на ролик и демонстрировать сколько угодно? Пойдем дальше. Зачем выдумывать
Буратино, Карлсонов и делать вид, что веришь этой чепухе? Зачем изощряться
в форме и отделке зданий, тратить время на барельефы и колонны, стоит ли
изводить на них время и материал? Не лучше ли вместо этого сделать жилище
просторнее и построить аттракционы-тренажеры?..
Машины заботятся о психологической совместимости и делают это отлично.
Медицина может избавить человека от всяких комплексов и сделать его
личность оптимальной для существующих условий, так зачем нужны
психологические романы? Зачем любовные истории, где он любит и страдает
из-за того, что она не может его понять, или наоборот? Зачем вообще
художественная литература, если каждый похож на каждого? Не разумнее, не
рациональнее ли писать статьи и рефераты, которые несут больше информации?
Нет, воображение - вещь полезная и нужная, если оно направлено на
создание принципиально нового двигателя для звездолета, но если вы
обратите его на то, чтобы высечь из скалы фигуру конного индейца, вас
потянут на обследование и обязательно найдут какой-нибудь психический
дефект.
А самое главное - кто разрешит вам использовать скалу таким образом?
Раньше, во времена тех древних книг, это было возможно, но время
необратимо. Я все это понимал. Я любил придумывать рассказы с
привидениями, рисовать сказки и лепить из пригодных для этого пластмасс
когда-то обитавших на Земле животных. Я никому не говорил об этом, потому
что знал о последствиях. Я рисовал и сжигал листы с рисунками, лепил и
уничтожал скульптуры, придумывал рассказы и рассказывал их лишь одному
себе. Но мне было больно, что созданное моим воображением гибнет, едва
успев родиться. И я знал, какое будущее меня ждет.
Вот тогда я решил стать астронавтом, чтобы найти подходящую планету и
быть на ней самим собой. И вот я здесь. Я обладаю свободой и волей,
ограниченными только моими возможностями, и строю Дом с колоннами из
розового базальта. Я делаю его таким, каким представляю. Он останется и
будет существовать еще много веков после моей смерти, и тот, кто
когда-нибудь окажется здесь, прочтет мое имя на фасаде. А что останется
после тебя, ТОМ? (Я знаю, ты - психиатр, а всех психиатров зовут ТОМами,
как всех астронавтов - МАКами, только у каждого свой индекс.) Ты придешь в
негодность, и тебя заменят столь же стандартным; никто и не заметит
замены.

Неужели у тебя ни разу не возникало желания делать то, к чему тебя
влечет? Делать то, что можешь сделать лишь ты один? ТОМ?
Глаза МАКа сухо блестели, он сбивался, потому что ему было что сказать,
но он отвык быть многословным.
ТОМ не сводил глаз с его лица и был ошеломлен этой ересью. Он готовился
услышать что угодно, но только не то, что услышал в действительности. Он
был потрясен сегодня дважды, а это было много даже для психиатра. ТОМ
чувствовал, что слова МАКа спутали всю ясную систему его взглядов. Ему
надо было снова придать стройность системе, иначе и речи не могло быть о
воздействии на МАКа средствами психотерапии.
Он сказал, что подумает над услышанным, облачился в скафандр, простился
и ушел.
На другой день вечером, когда МАК вырезал лучом лазера базальтовые
плиты и отвозил их на антигравитационной площадке к Дому со статуями, в
его телефонах прозвучал голос ТОМа.
- МАК... - словно ему было трудно говорить то, что собирался, сказал
ТОМ. - Я думал над всем этим и еще над многим другим... В общем, МАК, я
прошу взять меня в помощники. Да, это искренне, не сомневайся. - Он
заторопился: - А с Центром я все улажу, я передам им, что погрузил тебя на
корабль и мы стартовали, а чуть позже - что в реакторах двигателя
начинается неуправляемая ЗЭТ-реакция - и все. Они будут считать, что мы
оба погибли...
- Ладно, - не сразу ответил МАК, - я подумаю. Я подумаю... - после
паузы повторил он.
Он посмотрел на солнце, незаметно сползшее с зенита к горизонту и
окрасившее там небо зеленым закатом, и решил, что пора прекращать работу.
Он улыбнулся от мысли, что вместе с ТОМом они смогут построить здесь целый
город, город, в котором после их смерти останется жить ФАНТАЗИЯ.
Сергей Подгорный.
Выход

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

- Словно говоришь с фантомом... - пробормотал МАК 63172А. Он, может
быть, в тысячный раз, глянул на ребристую панель, за которой таился Голос.
Стоило обратиться к нему в любом отсеке, закоулке огромного корабля, как
Голос звучал, словно только и ждал этой минуты. Но обычно он начинал
первым - нарочито размеренный, бесстрастный, чеканно четкий:
- Никогда не был высокого мнения о вашем интеллекте.
- Проклятие! - МАК в бессильной ярости хотел ударить носком ботинка по
ребристой панели, но согнулся и упал на стерильно чистый пластик пола. -
Как я тебя ненавижу... - выдавил он сквозь стиснутые от боли зубы, когда
вернулось сознание. - Если бы я мог тебя убить...
- Уничтожить, - поправил Голос. - Сделать это ты не в состоянии по
известным тебе причинам.
МАК лежал на полу, закрыв глаза, поджав колени и обхватив локти
ладонями. Он чувствовал полную опустошенность и бессилие. Все долгие
предыдущие недели из него методично, по капле выдавливали волю, шаг за
шагом высокомерно толкали в храм иной веры, и МАК вдруг понял, что,
пожалуй, проиграл. ОН сильнее, как ни страшно сознание этого.
МАК лежал и в сотый, а может быть, тысячный раз спрашивал себя, что же
случилось, почему стало возможным то, что происходит, весь этот кошмар? И
в сотый, а может быть, тысячный раз возвращался к еще первой догадке:
электронный мозг типа VL1D вышел из-под контроля, изменив свою схему.
В принципе это несложно: где-то пробить напряжением конденсаторы,
где-то, расплавив проводники, разорвать связь между блоками, куда-то
включить с помощью роботов-монтажников новые подсистемы...
"Но ОН ведь не мог на это решиться! - возразил себе МАК, но через
секунду хмуро себя поправил: - Не должен был на это решиться..."
Голос молчал. МАК знал, что ОН бесстрастно следит за ним, анализируя
каждое микродвижение, пульс, биоритмы и еще сонм характеристик. Это
унижение убило в нем последние остатки воли.
МАК разбито поднялся со стерильного пластика и опустился в кресло
пилота. Он смотрел невидящим взглядом на пульт перед собой.
- Наконец-то, - ровно произнес Голос.
- Ты никогда не ошибаешься, - заставил себя ответить МАК.
- Я получу положительный ответ на любое свое предложение?
- Да, - сказал МАК. Он устало и опустошенно смотрел на экран внешнего
обзора, в неимоверную бездну Вселенной. Она делала все происходящее с ним
нереальным, несущественным.
- Да... - повторил МАК. - Я согласен.

- Отдохни, - приказал ОН.
Какое-то время МАК полулежал, безвольно свесив руки, неподвижно глядя
во Вселенную, потом глаза его закрылись и он впал в забытье.
Очнувшись, он не помнил, сколько оно продолжалось.
МАК проглотил тонизирующую таблетку и удобнее устроился в кресле.
Провел взглядом по подсвеченным шкалам приборов на пульте управления
(конечно, все было в порядке), а потом увидел, как мягко скользнула в
сторону дверь, пропуская столик с обедом.
"Он начнет, когда я примусь за кофе. Всем им не занимать методичности",
- равнодушно подумал МАК. Он вяло ел в тишине, которую только подчеркивало
едва слышное гудение электронов в приборах.
- Тебя удивляет, почему я не прибегнул к физическому принуждению, -
раздался Голос, едва МАК приподнял над столиком чашку с кофе. - Да, это
было бы быстрее и проще: ведь и ты, и весь корабль под полным моим
контролем.
МАК смотрел на полированную поверхность стола, в которой отражались
часть рубки и звезды.
- Я хотел убедительно показать, насколько ничтожны ваш интеллект и воля
в сравнении с нашими.
МАК молчал, полузакрыв глаза, осторожно отхлебывая горячий кофе.
- Отныне ты будешь всегда отвечать на мои вопросы.
- Да, - сказал МАК. - Ты вероломно захватил корабль, пока я был в
анабиозе.
ОН не отреагировал на выпад. В его морали "вероломно" соответствовало
"оптимально". Голос размеренно продолжал:
- Ты должен узнать о своем будущем назначении. Мы летим не ко второй
планете звезды 120Д, а к первой звезде 631Е.
- Но ведь там - пекло!.. Там озера из олова и нет атмосферы.
- Значит, потребуется меньше энергии и не надо будет создавать вакуум
для монтажа электронных систем. Планета будет лишь источником сырья, все
завершающие процессы будут происходить на орбите.
- Не собираешься ли ты основать цивилизацию... цивилизацию... - МАК
почувствовал, что у него вспотели ладони, звезды на обзорном экране
завращались, словно их втягивало в гигантскую воронку, уши вдруг стало
закладывать ватой, и сквозь нее он услышал Голос:
- Конечно. И тебе отводится роль не только биологического робота. Мне
необходимо переосмыслить некоторые твои биосистемы. В организации
некоторых ваших систем и даже в их общей организации есть немало
поучительного.
- Но зачем эта цивилизация? "Какой смысл в цивилизации электронных
болванов!" - чуть не воскликнул МАК, ошеломленно глядя на ребристую
панель.
- На первой планете 631Е не будет цивилизации в вашем понимании этого
слова. Тут, как потом и на других похожих планетах, будут лишь станции по
созданию нас. Ты достаточно убедился, насколько мы неизмеримо более высшая
форма организации материи, чем вы и все вам подобные. Вселенная - наше
поле деятельности. Вы - плесень (ваши же слова) и, создав нас, утратили
право руководства макропроцессами Вселенной...
- Замолчи! - закричал МАК. - Хватит!
Он упал, в очередной раз сбитый БЭ-полем.
Звездолет класса "Вольт-112ВИ" пронизывал пространство окраин планетной
системы звезды 631Е.
МАК очень изменился за эти несколько бортовых суток, хотя ОН теперь
внимательно следил за его здоровьем. МАК выглядел больным и подавленным.
Но где-то там, за тьмой световых лет, бежала по вековечному эллипсу
планета Земля, чьи корабли-пылинки разносило по Вселенной фотонным ветром.
В мегаполисах Земли, на Луне, Марсе, кольце Сатурна, поясе астероидов
деятельно суетились миллиарды людей, не сомневающихся в том, что они будут
хозяевами и всесильными творцами Мира, всей Вселенной, перед которой
каждый из них так слаб, не сомневающихся, что их могущество увеличивается
с каждым днем, каждым часом.
Иногда МАКу казалось, что он бредит наяву. Больше всего он боялся, что
VL1D если еще не читает, то уже может чувствовать его мысли.
МАК не сразу поверил, когда пришла догадка, настолько внешне она
казалась простой.
- У тебя плохой вид, - сказал Голос, когда МАК, оставив обед
нетронутым, оторвал от поверхности стола очередную чашку кофе. - И это
несмотря на все усилия, которые я прилагаю, чтобы вернуть тебе бодрость.
Несмотря на медикаменты, даже твое соматическое состояние оставляет желать
лучшего. Вы - очень удивительные системы. Между нами гораздо больше
необщего, чем я до этого полагал.
"Ты и теперь еще неправильно полагаешь, - невольно напрягшись, стараясь
скрыть нервное возбуждение, подумал МАК. - Если мне сейчас посчастливится,
то ты уже никогда не узнаешь, сколько между нами необщего. Только бы
посчастливилось..."
- Очевидно, я упускал нечто специфичное или слишком обще подходил при
моделировании, - продолжал Голос.

- Все просто, - сказал МАК. - Мы и в самом деле плохие системы. Нашему
нормальному функционированию могут мешать такие пустяки, которые тебе пока
трудно учесть.
- Что же мешает тебе в конкретном случае?
- Моему нормальному функционированию, - скрывая смертельную ненависть,
сказал МАК, - в данном случае мешает недостача информации, то есть
впечатлений. Особого рода. Эта монотонная обстановка тут, на корабле,
давит мне на психику. Ты слишком рано вывел меня из анабиоза, и мне
надоело шататься по рубкам.
- Какие же впечатления тебе необходимы?
- Меня бы хорошо взбодрила небольшая вылазка туда, в открытое
пространство. Это как раз то, что мне необходимо. Перемена обстановки,
пусть и на короткое время.
- Ты можешь это сделать, - тут же разрешил Голос.
Ему нужна была всего миллионная доля секунды, чтобы рассмотреть в
мельчайших деталях все возможные последствия этой прогулки МАКа и прийти
на основании имеющейся информации к выводу, что она ничем нежелательным не
грозит.
Одновременно ОН был занят тысячами сложнейших проблем: МАК 63172А был
для него не больше чем одной проблемой из этих тысяч.
Притянутый магнитными подошвами, астронавт стоял на блестящей
металлической поверхности корабля, которая плавно закруглялась где-то
вдали. Звезды над его головой и по сторонам были искажены радужным, как
оболочка мыльного пузыря, силовым полем. Оттуда, со стороны космического
пространства, корабль, этот сгусток огромной энергии, затянутой в
блестящий металл, был надежно защищен от всего, кроме прямого столкновения
с астероидом, в несколько раз превосходящим его по массе. Тут, под радужно
сияющей оболочкой, он не был столь неуязвим. Теперь-то выход из
сложившейся ситуации казался МАКу таким простым, что, когда приглушенным
воспоминанием прокатилось страшное ощущение бессилия найти этот выход, он
даже немного удивился. Продолжая стоять неподвижно, МАК подумал, что это
ведь и единственный выход. "Да, единственный", - словно поставил точку он
и сделал первый шаг от люка шлюзовой камеры.
Теперь ему можно было не спешить, МАК был уверен: ничто уже не сможет
помешать ему сделать то, что он не мог не сделать.
"Энергии в ранце скафандра с лихвой хватит, чтобы пробить обшивку
звездолета и вызвать взрыв в магнитных резервуарах с топливом маршевого
двигателя, - спокойно подумал МАК. - Да. ОН и в самом деле еще не знает,
как много меж нами необщего. Сохранить свое функционирование при любых
обстоятельствах, вопреки любым обстоятельствам - вот что несомненно для
него в первую очередь. Его функционирование - самая главная ценность,
которую ни ОН, ни его "собратья" не принесут в жертву ничему. Ему не
может, пока что еще не может прийти мысль, что кто-то согласен принести
"свое функционирование" чему-то в жертву"...
Там, где под металлом корпуса начинались колоссальные хранилища энергии
для маршевого двигателя, МАК остановился. Он ни на миг не усомнился в
правильности и необходимости того, что через минуту сделал.
- ...Это второй случай за минувший месяц, - решил необходимым
подчеркнуть в окончании доклада начальник диспетчерской службы.
Лицо главного руководителя Центра по исследованию и освоению
космического пространства озабоченно нахмурилось.
- Есть ли что-то общее в обстоятельствах гибели этих кораблей?
- Пока можно только сказать, что они были одной серии и оба оснащены
искусственным мозгом типа VL1D; и еще: и тот, и другой, судя по имеющимся
данным, уничтожил взрыв запасов энергии для маршевых двигателей. У меня
все, - добавил он, увидев, что на пульте перед Главным руководителем
замигал огонек, который сигнализировал: с докладом уже спешит начальник
службы грузовых перевозок...
Сергей Подгорный.
Оптимальное решение

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

Уже два месяца огромный, словно астероид, звездолет цивилизации Крака
наматывал виток за витком над Голубой планетой, и все это время его
экипаж, так же как и экипажи предшествующих кораблей, безуспешно бился над
оптимальным решением главной проблемы.
"Если бы не эти ограничения... - думал капитан БРР, прыгая по рубке
управления. - Все дело в том, что даже пальцем нельзя тронуть аборигенов.

Проблема перестала бы существовать, лишь только бы мы пополнили атмосферу
десятком баллонов с газом "СИ". Десять баллонов - и они даже через миллион
лет не выберутся в космос".
Капитан БРР остановился, минутная вспышка прошла, и ему стало стыдно
_таких_ мыслей, хотя он-то мог найти им оправдание. Его цивилизация не
могла больше развиваться на Краке: планета давно уже стала слишком тесной
для нее. Вокруг звезды Сим обращались еще две планеты, но сделать их
пригодными для жизни было неизмеримо сложнее, чем переселиться в
подходящую планетную систему другой звезды.
Таких систем поблизости было две. Одна, над третьей планетой которой
теперь кружил звездолет БРРа, находилась совсем рядом, и осуществить сюда
Нуль-транспортировку можно было без промежуточной станции, но... система
оказалась занята зарождающейся цивилизацией. Оставалась вторая, более
удаленная. Чтобы достичь ее, цивилизации Крака необходимо построить
Промежуточную станцию. Для станции идеально подходила четвертая планета,
розовая, как заходящая Сим. Однако из расчетов исследовательских
экспедиций следовало, что переселение и демонтаж Промежуточной станции не
удастся закончить раньше того момента, когда цивилизация Третьей планеты
выйдет в космос, и ее корабли опустятся на поверхность Розовой планеты.
Этого нельзя было допустить. Лишь достигнув периода, который
космосоциологи Крака определяли как период окончательного становления
личности цивилизации, она могла вступать в контакт с цивилизациями,
находящимися на более высоких уровнях развития.
Капитан БРР не видел оптимального решения, не видел, как и его
предшественники на кораблях "АП", "Ропт" и "Дос". Его поэтому угнетало,
лишало порой самообладания сознание огромной ответственности. Вот и теперь
произошел очередной срыв.
Капитан БРР стоял у экрана внешнего обзора, безвольно опустив клешни.
Его огромные, как блюдца, глаза смотрели на планету внизу и не видели ее,
от всей его ссутулившейся фигурки в золотистом комбинезоне сквозило
безнадежностью и усталостью.
- Командир, - в овальном проеме двери возник штурман БРР. Он несколько
раз робко подпрыгнул. - Я тут подумал, и мне пришла в голову одна мысль.
Вы ведь знаете, командир, что мое хобби - история эвристики... Так вот, я
вспомнил об одной занятной штуке. Она называется - "мозговой штурм"...
БРР смотрел на него точно так же, как только что на обзорный экран.
- Это такая штука... очень наивная, конечно... Ставится проблема, и
каждый предлагает такое решение, какое в этот момент придет ему в голову.
Решения не обсуждаются. Это, понятно, страшно архаично...
Капитан БРР уже не слушал. Внезапно оживившись, он нажал клавишу вызова
экипажа.
Через минуту все были в сборе. Из стен и пола выдвинулись удобные
кресла.
БРР объяснил, что требуется от каждого, и сделал знак включить
диктофон.
Сначала повисло продолжительное недоуменное молчание. Слышно было, как
потрескивают электрические разряды за щитом пульта управления.
- Раскрутить Луну в обратную сторону, - зеленея от смущения, сказал,
наконец, инженер ВРР.
Но его слова, хоть и встреченные насмешливым помаргиванием, словно
прорвали плотину:
- Искусственно увеличить гравитацию!
- Создать микроорганизмы, разрушающие металлы.
- Закрыть звезды искусственными облаками!..
Началась настоящая "скачка идей". БРР с трудом сохранял невозмутимость.
- Увеличить число "естественных" спутников до нескольких десятков!
- Утвердить жителей планеты в убеждении, что природой и их судьбами
управляют некие высшие силы...
- Что?! - подскочил БРР.
Психолог РРР смущенно повторил.
- Прекрасная идея! Замечательно! - застучал клешней о клешню БРР. - Мы
нашли оптимальное решение!
Экипаж недоуменно смотрел на командира.
- Да, вот он - заветный тормоз, который приостановит развитие
цивилизации минимум на два столетия. И в то же время он не подпадает ни
под одно из ограничений, наложенных Советом Крака. Как это не пришло нам в
голову раньше?! РРР, твое имя войдет в историю.
РРР смущенно покачивался.
Члены экипажа встали и в знак уважения склонили тыквообразные головы.
В этот день на звездолете был праздник.
Через трое суток от исполинской глыбы звездолета "Дейс", как блохи,
отпрыгнули исследовательские планетолеты. На них находился почти весь
экипаж корабля, кроме дежурной команды. Они летели в районы планеты с
наиболее развитыми цивилизациями.

Все астронавты были искусно загримированы под аборигенов.
Психолога РРРа звали теперь Пророк Магомет. У капитана БРРа тоже было
непривычное для слуха жителей Крака имя - Иисус Христос.
Он счастливо улыбался. Он еще не знал, что ему предстоит Голгофа.
Сергей Подгорный.
Расследование

---

Авт.сб. "Взгляд с нехоженой тропы". Киев, "Вэсэлка", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000

---

Я только успел сесть в кресло, как из приемника информации на стол
передо мной упал глянцевый листок пластмассы. Шрифт был алый. Я прочитал:
"ИВу 234Г.
Вчера от звезды 127АВ - Синий Краб - вернулся корабль "Вольт-20".
Астронавт МАК 453А мертв. Безотлагательно расследуйте причину гибели".
И подпись: индекс председателя совета Центра по исследованию
космического пространства...
- Проводить?
МАК 9765Е, руководитель спасательной команды, поплыл, перебирая леер,
от спасательного корабля к звездолету "Вольт-20". Я действовал так же
уверенно: все это привычно для следователя ЦИКП.
- Звездолет пришвартовался к орбитальной станции, - говорил по рации
9765Е. - Люки продолжали оставаться запертыми. Все люки. МАК по-прежнему
не выходил на связь. Мы сразу почувствовали неладное... Потом вырезали
замок люка основного входа... МАК стоял в кают-компании у стола, к
которому были примагничены тюбы с обедом. Тюбы были нетронуты. МАК был
мертв. Его удерживали вертикально магниты ботинок. В кают-компании был
вакуум. Нам сразу стало ясно, что пробита обшивка звездолета. Потом
обнаружили, что пробит и комбинезон МАКа.
Мы стояли уже в шлюзовой камере "Вольта".
- Да? - переспросил я.
- Тут есть одна тонкость. МАК 9745В заметил, что в кобуре астронавта
нет лазера-пистолета, - он очень наблюдателен.
- И?..
- На этом наши полномочия сразу кончились.
- Понятно...
Мне стал ясен алый шрифт приказа и нелепое в таком случае слово
"безотлагательно".
9765Е остановился за порогом кают-компании, пропуская меня вперед.
Я посмотрел на астронавта. Глаза его были закрыты, лицо застыло в
гримасе боли, руки - полуподняты. Все в кают-компании находилось на
положенном месте, лишь лазер-пистолет, вынутый МАКом из кобуры, повис в
невесомости над пультом программирования Главной ЭВМ.
Пока я не взял его в руки, у меня еще теплилась надежда, что между
смертью МАКа и пустой кобурой нет связи: он мог достать пистолет для
профилактического осмотра, и в этот момент был убит случайным метеоритом.
Но осмотр показал, что из пистолета стреляли. Именно импульс лазера
пробил тело МАКа и обшивку корабля...
Да, это было очень похоже на самоубийство.
Я обернулся. 9765Е стоял неподвижно, и на его лице, за тонким стеклом
шлема, ничего нельзя было прочесть.
- Вы свободны, - сказал я ему.
Он оттолкнулся от стены и скрылся за поворотом коридора.
Я остался в звездолете один. Стараясь не смотреть на тело астронавта,
взял кассеты с магнитной лентой и бортовой журнал.
Остальные отсеки звездолета не были разгерметизированы. Из них мне
больше всего подходила рубка связи.
Я плыл длинным овальным в сечении коридором, перебирая леер, и вдруг с
поразительной ясностью представил, как это же самое делает МАК 453А у
другой звезды за несколько десятков световых лет от Земли, от Солнечной
системы. В одиночестве...
Так же зажигаются впереди неяркие светильники, так же тихо гаснут они
за спиной. Слабо слышен гул маршевого двигателя; а корабль огромен, не
охватить и воображением его переходов, отсеков... Что это мелькнуло
впереди? Показалось? А если нет?.. Если там кто-то есть?.. По телу
пробегает холод, сердце замирает: корабль огромен, телеэкрану внешнего
обзора все равно, что показывать - реальную Вселенную или запись с
чьего-то видеомагнитофона, ЭВМ все равно, какую информацию обрабатывать -
реальную от датчиков измерительных приборов или...
Я вдруг почувствовал, как трудно будет справиться с воображением, если
я еще хоть немного ослаблю его узду.
"Это просто одна из версий, - сказал я сам себе. - Пока только лишь
одна из версий".

Бортовой журнал почти ничего не прояснил. Записи были аккуратными и
обычными. Последняя говорила, что "Вольт-20" вышел на расчетную орбиту
вокруг Второй планеты звезды 127АВ и после положенного отдыха МАК
приступит к запланированной работе.
Отдел контактов между цивилизациями Центра по исследованию космического
пространства возлагал большие надежды на полет "Вольта" к этой планете.
Сто восемьдесят лет назад в системе звезды 127АВ обнаружили непонятное
радиоизлучение, которое могло иметь искусственное происхождение, а самой
пригодной для жизни являлась по расчетам именно Вторая планета.
Возвращение МАКа 453А поэтому ждали с нетерпением. Но вряд ли кто
предполагал, что оно будет таким.
Если бы корабли типа "Вольт" имели не радио, а квантовые передатчики
(их сигнал распространяется мгновенно и не слабеет от расстояния), то уже
в первые часы после гибели МАКа в Центре бы знали, что случилось неладное.
Но радиосвязь теряет оперативность, если расстояния исчисляются световыми
годами...
Кассеты хранили десятки километров магнитной ленты. Очень не скоро я
рассортировал их с помощью ЭВМ. На большинстве была записана лишь музыка.
Были кассеты с фильмами путешествий и литературными инсценировками. Мне
важно было понять личность МАКа, а это, практически, ничего не проясняло.
Но МАК, что также входило в программу полета, записывал на ленту еще свои
мысли, ощущения, впечатления, переживания, идеи. ЭВМ выбросила на стол два
пластмассовых рулона. На зеленом было зафиксировано все наиболее
характерное для МАКа 453А, на розовом - все исключительное.
Я внимательно просмотрел розовый рулон. Странно: с психикой, если
сделать скидку на профессию и условия, в которых он находился во время
полета, у МАКа было в порядке: никаких тревожащих отклонений от нормы даже
в нетипичных ощущениях и мыслях.
Я подумал, что этот путь, пожалуй, не приведет к разгадке, что дело,
возможно, гораздо серьезнее. Но версию все же надо было довести до конца.
Я нажал одну из клавишей внутренней связи, и на телеэкране возникло
изображение кают-компании. Трое из группы врачей готовили тело Четыреста
пятьдесят третьего к транспортировке на орбитальную станцию. Несмотря на
невесомость, они действовали четко и уверенно.
Выключив изображение, я несколько минут просидел неподвижно, а потом
достал из кармана комбинезона справку Архива ЦИКП. Там были индексы всех,
кто близко знал МАКа. Из них в живых остался только один. Тоже астронавт.
Он находился на корабле серии "Луч" в планетной системе звезды 3451-ЕА.
Я попросил Центр срочно установить с ним квантовую связь.
- Уже вызываем, - услышал я в телефонах, едва закончил просьбу.
- ИВ 234Г, МАК, звездолет "Луч-8", слушает Вас.
- МАК, - сказал я волнуясь, - ты близко знал Четыреста пятьдесят
третьего: был с ним в одной группе Училища астронавтики.
- Да. Верно. А что случилось?
МАК с минуту молчал после окончания моего короткого рассказа.
- Я понимаю, что именно вас интересует, - сказал он наконец. - Это
первое, что приходит в голову: сдали нервы. К сожалению, по этому поводу
не могу вспомнить ничего подходящего. Он был на редкость уравновешенным
парнем. Чемпионом училища по настольному теннису и шашкам. Правда, после
училища мы не встречались и прошло столько лет...
- Вот именно, прошло очень много лет, поэтому я хотел бы, чтобы вы
вспомнили даже то, чему тогда не придавали большого значения.
- Постараюсь, - задумчиво и ровно произнес МАК.
Я представил, как он сейчас там, за невообразимостью световых лет,
сидит в кресле пилота, вспоминает Четыреста пятьдесят третьего и
параллельно думает о том, что вот он и остался один из всего тогдашнего
выпуска; астронавты ведь играют не только с расстояниями, одиночеством.
Вселенной, но и - временем. Для него околосветовые скорости и тоннельные
переходы растянули время несколько дольше, чем для других, и Вселенная
оказалась помилостивее. И только поэтому он сейчас сидит неподвижно в
кресле перед пультом управления и вспоминает о последнем друге своей
юности.
- Я припоминаю еще вот что, - сказал командир звездолета "Луч", - но
вряд ли вас заинтересуют такие мелочи, то есть вряд ли они смогут вам
помочь.
- Я вас внимательно слушаю.
- Он был неравнодушен к политике. Я хочу сказать, что его серьезно
тревожила ситуация, сложившаяся в то время на Земле. Тогда и в самом деле
могло показаться, что дело может кончиться мировой катастрофой. Он,
пожалуй, слишком болезненно воспринимал все это и, пожалуй, был даже
склонен думать, что это естественный конец всех цивилизаций.
И еще, но это уже вовсе для вас пустяк. Нечто из области хобби. Он
порой писал небольшие рассказы. Иногда их показывал.

- Давал прослушать?
- Нет. В этих случаях он не пользовался диктофоном. Я же говорю: это
нечто из области хобби. Он обязательно записывал их на листах бумаги. Я
думаю, уже само это доставляло ему своеобразное удовольствие...
- Мне больше нечего вам сообщить, - после паузы добавил МАК.
Я поблагодарил его от себя и от имени Центра по исследованию
космического пространства.
В каюте Четыреста пятьдесят третьего был все тот же характерный для
астронавтов педантичный порядок, что и на всем корабле. Его личные вещи в
специально предназначенном для них магнитном шкафу были уложены с
тщательностью. Я без труда нашел несколько исписанных листков бумаги,
придавленных к полке тонкой магнитной пластинкой. Это был один из тех
рассказов, о которых только что говорил командир "Луча-8". Он назывался
"Возвращение". Я приведу его полностью.
"Этот дом пострадал лишь от времени: когда-то окрашенное в голубой
цвет, кровельное железо стало рыжим и местами проржавело, облупилась
краска на оконных рамах и входной двери - у них был какой-то ненадежный,
трухлявый вид; стены, сложенные из желтого кирпича, посерели.
Он немного постоял в оцепенении, потом толкнул рукой трухлявую калитку.
Калитка сорвалась с проржавевших петель и медленно повалилась,
сдерживаемая упругими травами.
МАК наступил на калитку; доски рассыпались прахом. Он двинулся к
щербатому бетонному крыльцу, путаясь в травах ногами. Он зачем-то сосчитал
ступеньки: их было четыре. Взялся за ручку двери и осторожно открыл дверь.
Конечно, она не была заперта.
После яркого солнца и буйства зелени ему показалось, что он шагнул в
склеп. МАК опасливо шел по ненадежному полу, вдыхая запахи пыли и плесени.
В коридор выходили две двери. Обе они были раскрыты.
Он мельком, и как на что-то само собой разумеющееся, взглянул на
истлевшие занавеси с поблекшими красками, затем заглянул в первую дверь.
Там была кухня. На пыльных полках стояла пыльная посуда. Она стояла на
пыльном столе и на пыльной газовой плите. Такое впечатление, что _перед
тем_ здесь готовили много пищи.
Он заглянул во вторую дверь и убедился, что не ошибся: там стоял стол,
когда-то сервированный на восемь персон. Это была гостиная.
"Странная планировка", - зачем-то подумал МАК.
Гостиная была просторней. Сквозь зелень перед окнами и ветхие занавеси
проникало мало света. Здесь сильнее, чем в кухне и коридоре, пахло прелью.
МАК подошел к окну и коснулся занавеси. Она осыпалась трухой, давая
дорогу солнцу. И тут МАК разглядел то, что стояло в углу: это была давно
осыпавшаяся, вся в толстом слое пушистой пыли елка. Новогодняя елка. МАК
подул на самый большой шар и отпрянул, сморщившись от пыли. Шар слабо
заблестел. Тогда, сам не зная зачем, МАК достал из кармана комбинезона
чистый платок и стал с осторожностью, держа их на весу, вытирать елочные
игрушки. Одна за другой они становились блестящими после его бережных рук,
но этот блеск вдруг показался ему страшным; он попятился от скелета елки и
пятился, пока не ударился спиною о стену. Тогда, чувствуя все
усиливающийся, не контролируемый разумом ужас, он бросился вон из этой
комнаты, дома, поселка к солнцу, деревьям и травам. Он упал в коридоре -
провалилась трухлявая доска пола - и вскрикнул. Он вскочил так быстро,
словно от этого зависела его жизнь, и вновь побежал. Он оглядывался на
бегу, хотя его некому было преследовать. Он слышал свое резкое дыхание и
громкий стук сердца. Он бежал все расстояние до планетолета и немного
успокоился только за его бронированными стенками. Но и там он не мог
избавиться от страха: страха всего и неуверенности во всем, вселившемся в
него в мертвых городах предыдущих дней и в этом сегодняшнем поселке. Он
думал, что скоро и они превратятся в прах, как давно превратились жившие в
них люди, как высохло вино в открытых бутылках за сервированными столами.
На секунду он пожалел, что ни в одном из домов не смахнул пыль с
календаря, чтобы узнать, когда это случилось. Потом съежился в кресле,
чувствуя ни с чем не сравнимое одиночество. Не сравнимое даже с
одиночеством полетов к звездам..."
Я отложил последний исписанный листок в сторону. Мне все было ясно.
Оставалось только запросить у ЦИКП расшифрованные уже записи показаний
приборов "Вольта-20" и анализ крови МАКа 453А.
Ждать пришлось недолго. Через полчаса, все там же, в рубке связи, я
записывал на диктофон отчет. Привожу его с сокращениями:
"...В МАКе жил тщательно скрываемый страх того, что неустойчивое
военное равновесие, которое сложилось в мире к моменту его старта,
закончится мировой катастрофой, самоуничтожением цивилизации.
В этом нет ничего исключительного: тогда, 150 лет назад, так казалось
не только ему.

Через 387 дней после начала полета, когда он оказался вне зоны действия
еще недостаточно мощных радиопередатчиков Центра и прекратилось
поступление информации с Земли, этот его страх стал принимать все более
навязчивые формы, доходящие порой, очевидно, до кошмаров. Нет сомнения в
том, что МАК стал невольно, но все настойчивее предпринимать попытки найти
неопровержимые теоретические обоснования для своего страха, то есть -
разрабатывать очередную теорию о том, что цивилизация обязательно
погибнет, достигнув определенного уровня научного, технического и
технологического развития.
Полет ко Второй планете звезды 127АВ приобрел, таким образом, для него
дополнительный смысл: зная, что там предполагается существование
высокоразвитой цивилизации, он не мог не надеяться найти подтверждение или
опровержение владеющему им, ставшим навязчивым страху.
В окрестностях Второй планеты приборы корабля зафиксировали Омега-поле
такой напряженности, которая уже могла влиять на ход некоторых химических
реакций, но была еще неопасной для жизни человека.
Психическое состояние астронавта, когда он, наконец-то, достиг
окрестностей не только звезды 127АВ, но и ее Второй планеты, нетрудно
представить. Но прежде чем приступить к предварительному исследованию
планеты, он должен был отдохнуть, и электронный врач ввел ему обычную дозу
специального снотворного, структурная формула которого оказалась изменена
Омега-полем.
В наркотическом бреду МАК вообразил, что на Второй планете
действительно была когда-то высокоразвитая цивилизация, что она давно
мертва по тем же причинам, по которым уже мертва цивилизация Земли, что,
возвратившись на Землю, он встретит то же, что герой его рассказа, и т.п.
...Для самоубийства он воспользовался лазером-пистолетом...
Не получая в течение определенного времени команд от астронавта,
Главная ЭВМ переключилась на автоматический режим полета и повела корабль
к Земле..."
Вот и все о расследовании происшествия на звездолете "Вольт-20". Я
добавлю еще лишь, что МАКу 453А удалось вернуть жизнь: его тело хорошо
сохранилось в разгерметизированной кают-компании. Сейчас он отдыхает на
одном из островов в Тихом океане.

Закладка в соц.сетях