Жанр: Научная фантастика
Джан
...другое.
- Назар, - спросила Айдым в один долгий вечер. - Назар, а отчего мы
живем? Нам будет хорошо за это?
- А тебе плохо сейчас со мной? - сказал Чагатаев в ответ.
- Нет, мне хорошо теперь, - произнесла Айдым и послюнявила штопку во
рту. - Я просто так себе сказала, потому что у меня во рту говорится
что-нибудь...
Ее большие, открытые темные глаза были наполнены блестящей силой
детства и зачинающейся юности, - они смотрели на Чагатаева с доверчивым
интересом и сами по себе были предметами счастья, если глядеть на них со
стороны. И если даже обмануть доверие Айдым, то она все равно простит свою
обиду: ей надо жить дальше, и долго томиться каким-либо мученьем она не
может.
- Назар, чего я всегда ожидаю? - опять спросила Айдым. - Отчего мне
кажется такое важное, а потом ничего не бывает... Отчего у меня сердце
начинает болеть?
- Ты растешь, Айдым, - сказал Чагатаев. - Пусть тебе кажется
что-нибудь в голове, пусть твое сердце начинает болеть - ты не бойся, без
этого горя жизнь не бывает.
- Не бывает, - согласилась Айдым. - А я не хочу, чтоб это было. У
твоей матери сердце от голода болело, она мне сама говорила... Пускай у
нас теперь другое горе будет, интересное, а не такое. Такое надоело. Ты
выдумай что-нибудь [...]
Чагатаев привлек к себе Айдым и приласкал ее, поглаживая девочку по
большой, все еще детской голове.
- Научи меня, чтоб я лучше не думала, а то я боюсь: мне кажется
страшное! - сказала Айдым.
- Но ведь у тебя не от голода душа начинает болеть? - спросил
Чагатаев.
- Не от голода, - ответила Айдым. - У меня от чувства... Назар,
отчего я чужая?
- Кому ты чужая, Айдым? - спросил Чагатаев.
- Народ жил с нами, а теперь весь раскочевался, - сказала Айдым. - Ты
тоже скоро уйдешь, кто тогда меня помнить будет?
- Я от тебя не уйду, - пообещал Чагатаев.
- Назар, скажи мне что-нибудь главное...
Айдым привернула фитиль в лампе, чтобы меньше тратилось керосина. Она
понимала - раз есть что-нибудь главное в жизни, надо беречь всякое добро.
- Главного я не знаю, Айдым, - сказал Чагатаев. - Я не думал о нем,
некогда было... Раз мы с тобою родились, то в нас тоже есть что-нибудь
главное...
Айдым согласилась:
- Немножко только... а неглавного - много.
Айдым собрала ужинать - вынула чурек из мешка, натерла его бараньим
салом и разломила пополам: Назару дала кусок побольше, себе взяла
поменьше. Они молча прожевали пищу при слабом свете лампы. Тихо,
неизвестно и темно было на Усть-Урте и в пустыне.
После ужина Чагатаев вышел наружу, чтобы посмотреть, что сейчас
делается в мире, и послушать - не раздастся ли чей-нибудь человеческий
голос во тьме... Где теперь бродит Старый Ванька или Кара-Чорма и неужели
Молла Черкезов видит свет своими глазами?
Айдым тоже вышла из жилища и позвала Назара:
- Иди спать ложись, а то я огонь в лампе потушу...
- Туши, - ответил Назар, - я потом опять его зажгу.
- Нет, лучше не надо: ты спички будешь тратить! - сказала Айдым. - Ты
в темноте ложись...
Айдым ушла в дом... Чагатаев сел на землю и осмотрелся. Слабая ночь
шла над ним; ветра не было, звезды изредка показывались на небе - их
застил высокий, легкий туман. Снег остался лишь в далеких, возвышенных
овражных распадках Усть-Урта, его уже отовсюду согнал ветер и стравило
полуденное солнце. А в другую сторону, на юг, лежала бедная, родная
пустыня, покрытая пустым небом; иногда, на мгновение, пустыня вдруг
озарялась мерцающим неизвестным светом, и там чудились горы, города,
население людей, большая влекущая жизнь. Но на самом деле там сейчас спали
черепахи, зябло семя прошлогодних трав и мелкий, местный ветер зачинался в
песке и ложился обратно в него. Чагатаев сошел вниз, поближе к
Сары-Камышу, и окликнул темное пространство. Ему ничто оттуда не ответило,
и даже голос его не отозвался обратно, - звук сразу заблудился и исчез.
Чагатаев вернулся домой. Айдым спала под одеялом и больше не слышала
ничего, ей снились ее детские сны, и она занята была тем, что видела в
самой себе. Назар зажег лампу, наложил в сумку чуреков и оделся в ватный
пиджак и шапку-папаху. Затем он приоткрыл одеяло и посмотрел в лицо Айдым,
- оно было оживленным, внимательным, и глаза ее, не вполне спрятанные
веками, были в движении, следя за тайными событиями в своей душе.
- Айдым, - прошептал ей Чагатаев.
Айдым открыла сначала один глаз, потом другой.
- Спи, Назар, - сказала она.
- Нет, я сейчас не буду, - ответил Чагатаев. - Я пойду народ соберу,
я скоро вернусь.
- Приходи скорее, - попросила Айдым.
- Ты не скучай без меня, - сказал Назар.
- Не буду, - пообещала Айдым. - Ступай скорее, а то они ослабеют -
они теперь набегались, наигрались, им пора домой.
Чагатаев тронул рукою голову Айдым и пошел от нее, но Айдым велела
ему сначала потушить лампу, потому что ночь еще долга, а свет ей не нужен.
Погасив лампу, Чагатаев оставил дом и отправился по нагорью в сторону
Хивы. Оглянувшись вскоре на местопребывание своего народа, Чагатаев уже не
увидел там ничего, - и лишь незаметно среди всего мира и природы осталась
одна уснувшая девочка Айдым. Но это ничего, ей горя мало - в домах лежит
рис, мука, соль, керосин, спички тоже есть, а счастье и терпение пусть она
добывает в одном своем сердце, пока не вернется к ней остальной народ.
Чагатаев шел быстро; рассвет его застал уже в глуши Сары-Камыша; а
темный Усть-Урт, еще находившийся в ночи, был теперь на последнем
отдалении и погружался своим основанием за край земли... На третий день
пути Чагатаев пришел в Хиву. Там бывали большие базары, куда приходили
люди из пустыни, чтобы посмотреть на торговое добро, купить что-либо для
удовлетворения своей крайней нужды и повидаться друг с другом. Назар
надеялся, что на хивинском базаре он встретит людей своего племени и
уведет их обратно домой. Они неминуемо должны явиться в толпу чужого
народа; им ведь нужно было послушать слухи и разговоры, посидеть в
чайхане, снова почувствовать свое достоинство и задуматься о старой песне,
которую споет и сыграет бахши на дутаре. В глиняных жилищах на Усть-Урте
еще мало было обыкновенного, житейского, а без него нигде не живется
человеку.
Чагатаев появился на хивинском базаре около полудня. Солнце, уже
пошедшее на лето, хорошо освещало сорную землю базара, и земля согревалась
теплом. Вокруг базара стояли дувалы жителей, около их глиняных стен сидели
торгующие у своих товаров, разложенных по земле. Посреди площади на низких
деревянных столах тоже шла торговля добром пустыни. Здесь лежал урюк в
небольших мешках, засушенные дыни, овечьи сырые шкурки, темные ковры,
вытканные руками женщин в долгом одиночестве, с изображением всей участи
человека в виде грустного повторяющегося рисунка; затем целый ряд был
занят небольшими вязанками дров - саксаульника и далее сидели старики на
земле - они положили против себя старинные пятаки и неизвестные монеты,
железные пуговицы, жестяные бляхи, крючки, старые гвозди и железки,
солдатские кокарды, пустые черепахи, сушеные ящерицы, изразцовые кирпичи
из древних, погребенных дворцов, - и эти старики ожидали, когда появятся
покупатели и приобретут у них товары для своей нужды. Женщины торговали
чуреками, вязаными шерстяными чулками, водой для питья и прошлогодним
чесноком. Продав что-нибудь, женщина покупала для себя у стариков жестяную
бляху на украшение платья или осколок изразцовой плитки, чтобы подарить
его своему ребенку на игрушку, а старики, выручив деньги, покупали себе
чуреки, воду для питья или табак. Торговля шла тож на тож, без прибыли и
без убытка; жизнь, во всяком случае, проходила, забывалась во многолюдстве
и развлечении базара, и старики были довольны. В некоторых дувалах,
расположенных вокруг базара, в их внутренних дворах, находились чайхане;
там сейчас шумели большие самовары и люди вели свою старую речь между
собой, вечное собеседование, точно в них не хватало ума, чтобы прийти к
окончательному выводу и умолкнуть. Пожилой, коричневый узбек пошел в одну
чайхане; он понес за спиной сундук, обитый железом по углам, - и Чагатаев
вспомнил этого человека: он видел его еще в детстве, и узбек тогда тоже
был коричневый и старый. Он ходил по аулам и городам со своим инструментом
и матерьялом в сундуке и чинил, лудил и чистил самовары во всех чайхане;
сажа и копоть работы, ветер пустыни при дальних переходах въелись в лицо
рабочего человека и сделали его коричневым, жестким, с нелюдимым
выражением, и маленький Назар испугался пустынного, самоварного
мастерового, когда увидел его в первый раз. Но рабочий-узбек тогда же
первый поклонился мальчику, подарил ему согнутый гвоздь из своего кармана
и ушел неизвестно куда по Сары-Камышу; наверно, где-нибудь в дальних
песках потух самовар. Около мусорного ящика, прислонившись к нему, стояла
туркменская девушка; она прижимала рукою яшмак ко рту и смотрела далеко
поверх базарного народа. Чагатаев тоже поглядел в ту сторону - и увидел на
краю пустыни, низко от земли, череду белых облаков, или то были снежные
вершины Копет-Дага и Парапамиза, или это было ничто, игра света в воздухе,
кажущееся воображение далекого мира. О чем же думала сейчас душа этой
девушки, - неужели до нее не жили старшие люди, которые за нее должны бы
передумать все мучительное и таинственное, чтобы она родилась уже на
готовое счастье? Зачем раньше ее люди жили, если она, эта туркменская
незнакомая девушка, стоит теперь озадаченная своей мыслью и печалью?
Насколько же были несчастными ее родители, все ее племя, если они ничем не
могли помочь своей дочери, прожили зря и умерли, и вот она стоит опять
одна, так же как стояла когда-то ее нищая, молодая мать... Лицо этой
девушки было милое и смущенное, точно ей было стыдно, что мало добра на
свете: одна пустыня с облаками на краю, да этот базар с сушеными
ящерицами, да ее бедное сердце, еще не привыкшее к нужде и терпению.
Чагатаев подошел к ней и спросил, откуда она и как ее зовут.
- Ханом, - ответила туркменка, что по-русски означало: девушка или
барышня.
- Пойдем со мной, - сказал ей Чагатаев.
- Нет, - постыдилась Ханом.
Тогда Чагатаев взял ее за руку, и она пошла за ним.
Он привел ее в чайхане и поел вместе с нею горячей пищи из одной
чашки, а затем они стали пить чай и выпили его три больших чайника. Ханом
задремала на полу в чайхане; она утомилась от обилия пищи, ей стало
хорошо, интересно, и она улыбнулась несколько раз, когда глядела вокруг на
людей и на Чагатаева, она узнала здесь свое утешение. Назар нанял у
хозяина чайхане заднюю жилую комнату и отвел туда Ханом, чтоб она спала
там, пока не отдохнет.
Устроив Ханом в комнате, Чагатаев ушел наружу и до вечера ходил по
городу Хиве, по всем местам, где люди скоплялись или бродили по разной
необходимости. Однако нигде Назар не заметил знакомого лица из своего
народа джан; под конец он стал спрашивать у базарных стариков, у ночных
сторожей, вышедших засветло караулить имущество города, и у прочих
публичных, общественных людей, - не видел ли кто-нибудь из них Суфьяна,
Старого Ваньку, Аллаха или другого человека, и говорил, какие они из себя
по наружности.
- Бывают всякие люди, - ответил Чагатаеву один сторож-старик, по
народности русский. - Я их не упоминаю: тут ведь азия, земля не наша.
- А сколько лет вы здесь живете? - спросил Чагатаев.
Сторож приблизительно подумал.
- Да уж близу сорока годов, - сказал он. - По правилу, по нашей
службе надо б каждого прохожего запоминать: а может, он мошенник! Но мочи
нету в голове, я уж чужой силой, сынок, живу, - свою давно прожил...
И другие старые жители Хивы или служащие тоже ничего не сообщили
Чагатаеву, как будто никто из блуждающего народа джан здесь не появлялся.
По справке в управлении милиции оказалось, что все души, числившиеся в
племени джан, вымерли еще до революции и никакой заботы о них больше не
надо.
К вечеру Чагатаев вернулся в жилую комнату в чайхане. Ханом уже
проснулась; она сидела на кровати и занималась домашней работой - чинила
себе платье в подоле запасной ниткой, наващивая ее во рту. Должно быть, ей
каждое место приходилось считать своим домом и сразу обвыкаться с ним;
иначе, если бы она откладывала свою нужду и заботу до того времени, как у
нее будет свое жилище, она бы оборвалась, обнищала от небрежности и
погибла от нечистоты своего тела. Чагатаев сел рядом с Ханом и обнял ее
одной рукой; она перестала чинить платье и замерла в страхе и ожидании.
Блаженство будущей жизни, еще не рожденной, безымянной, но уже
зачинающейся в нем, прошло в сердце Чагатаева живым, счастливым ощущением.
Нечто, более лучшее, чем он сам, более одушевленное и славное, томилось
сейчас внутри Чагатаева, согревало его силу и радовало его. Он посмотрел
на Ханом; она кротко, задумчиво улыбнулась ему, точно она вполне понимала
Назара и жалела его. И тогда Чагатаев обнял Ханом обеими руками, будто он
увидел в ней олицетворение того, что в нем самом еще не сбылось и не
сбудется, что останется жить после него - в виде другого, высшего человека
на более доброй земле, чем она была для Чагатаева. Счастливые, Ханом и
Назар прижались друг к другу; старая ночь покрыла тьмою глиняную Хиву, в
чайхане умолкли голоса гостей - одни из них ушли на ночлег, другие
остались спать на месте - и хозяин закрыл трубу самовара глухою крышкой,
чтобы несгоревший уголь затомился в трубе до завтрашнего утра. Чагатаев с
жадностью крайней необходимости любил сейчас Ханом, но сердце его не могло
утомиться и в нем не прекращалась нужда в этой женщине; он лишь чувствовал
себя все более свободным, счастливым и точно обнадеженным чем-то самым
существенным... Если Ханом нечаянно засыпала, то Назар скучал по ней и
будил ее, чтоб она опять была с ним.
Не спавший всю ночь, Чагатаев наутро встал веселым и отдохнувшим
человеком, а Ханом еще долго спала, свалившись с подушки на сторону милым,
доверчивым лицом. Назар погладил ее волосы, запомнил ее рот, нос, лоб -
всю прелесть дорогого ему человека - и ушел в город, чтобы поискать еще
раз свой народ.
Солнце уже поднялось с китайской стороны, и Чагатаев посмотрел туда
немного - поверх пустынь и степей, в туманную мглу неба на востоке, где
находился Китай. Там уже давно проснулись и работали полмиллиарда
терпеливых бедняков, - сколько мысли и чувства было в их душах, если б
можно было их сразу ощутить в одном своем сердце!..
Старый рабочий-узбек показался на базарной площади. Он вышел из
помещения, в котором раньше помещался караван-сарай и ночевали верблюды;
он там, наверно, провел минувшую ночь и теперь шел на работу.
Чагатаев поклонился мастеровому-узбеку и спросил его: не видел ли он
прохожего человека из племени джан? Узбек поглядел на Чагатаева старыми,
помнящими глазами: должно быть, он тоже узнал в Назаре бывшего ребенка,
которому он некогда подарил гвоздь; что хоть однажды трогало его чувство,
того самоварный мастер уже не мог забыть, да и жизнь недолга - всего не
забудешь.
- В Уч-Аджи видел, - тихо сказал узбек. - Он в чайхане под русскую
музыку, под гармонию плясал.
- Он Старый Ванька? - спросил Чагатаев.
- Старый Ванька, - сказал рабочий-узбек.
- А ты сейчас далеко уходишь? - спрашивал Назар.
Мастеровой помедлил - он не любил говорить про свои еще не сбывшиеся
намерения.
- Далеко, - сказал узбек. - В Чарджуй ухожу, там на механика учиться
буду, туда экскаваторы привезли - каналы копать; я кончаю самовары
работать...
- А тебе сколько лет? - интересовался Чагатаев. - Ты успеешь
механиком научиться?
- Успею, - обещал самоварный рабочий. - Мне семьдесят четыре года -
это я при плохой жизни прожил, а сколько я при хорошей проживу?
- Лет полтораста? - спросил Назар.
- Может быть! - ответил старик.
Они попрощались. Чагатаев вернулся в чайхане и сговорился с хозяином,
чтоб он кормил Ханом и содержал ее в помещении, пока Назар не вернется -
дней через десять или пятнадцать. Но хозяин попросил дать ему на харчи для
Ханом деньги в задаток; ему для коммерческого оборота нужны сейчас
наличные средства. Чагатаев обещал хозяину заплатить задаток и снова пошел
на хивинский базар.
К полудню ему удалось продать свой ватный пиджак: время уже все равно
шло к теплу. Он взял немного денег себе, а остальные заплатил хозяину
чайхане в задаток за прокормление Ханом.
Чагатаев разбудил спящую Ханом и сказал ей, чтоб она жила здесь, пока
он вернется. Ханом улыбнулась ему теплым, согретым во сне лицом и велела
Назару побыть еще с ней немного. Чагатаев побыл с ней, а затем оставил
Ханом одну в глиняной комнате и ушел из Хивы. Он отправился сначала в
южную сторону Хивинского оазиса, а потом - там видно будет...
18
Через три дня Чагатаев миновал последний аул Хивинского оазиса. Опять
перед ним открылась обычная пустыня; кусты перекати-поля брели под ветром
через песчаные холмы, старинная дорога вела на далекие колодцы [...]
Чагатаев побежал вперед по пустой дороге. Он хотел еще к вечеру
нынешнего дня дойти до следующего оазиса - может быть, там окажется
кто-нибудь, кого он ищет. Куда же они все разбрелись? Ведь их разум еще
слаб и печален, они все погибнут в нищете, в отчуждении, по пескам и чужим
аулам... Никакой народ, даже джан, не может жить врозь: люди питаются друг
от друга не только хлебом, но и душой, чувствуя и воображая один другого;
иначе, что им думать, где истратить нежную, доверчивую силу жизни, где
узнать рассеяние своей грусти и утешиться, где незаметно умереть...
Питаясь лишь воображением самого себя, всякий человек скоро поедает свою
душу, истощается в худшей бедности и погибает в безумном унынии.
Если бы Чагатаев не воображал, не чувствовал [...], как отца, как
добрую силу, берегущую и просветляющую его жизнь, он бы не мог узнать
смысла своего существования, - и он бы вообще не сумел жить сейчас без
ощущения той доброты революции, которая сохранила его в детстве от
заброшенности и голодной смерти и поддерживает теперь в достоинстве и
человечности. Если бы Чагатаев забыл или утратил это чувство, он бы
смутился, ослабел, лег бы в землю вниз лицом и замер...
Две одичавшие овцы лежали невдалеке от дороги, на склоне бархана. Они
были худы и подобны собакам. Чагатаев уже миновал их, но овцы пошли за ним
следом, может быть, от голода или жажды, надеясь спастись при человеке, а
может - от долгого одиночества и отчаяния. Однако овцы скоро изнемогли и
отстали, потерявшись опять в сиротстве пустынной природы.
К вечеру Чагатаев дошел до маленького аула, расположенного у трех
колодцев; здесь жили люди из племени эрсари, они кормились тем, что ловили
рыбу в староречье Амударьи, когда туда набиралась паводковая вода и
приносила с собой рыбу; в остальное время жители делали для певцов-бахши
дутары и продавали их в ближнюю пустыню и в Чарджуй.
Чагатаев слышал об этом ауле и видел его в детстве; здесь жили добрые
люди, потому что они делали музыкальные инструменты и для испытания своих
изделий часто должны были напевать кроткие или смешные поэтические песни.
Назар вошел внутрь первого двора и постучал в дверь, но дверь сама
отворилась внутрь от его стука. На глиняном полу комнаты сидели в сумраке
четверо людей; один из них тихо бил по двум струнам дутары и хрипло шептал
старую песню, а другие слушали его. Чагатаев остановился при входе, чтобы
не помешать музыке и песне до их окончания. Песня видимо тронула всех
здешних людей, - они молчали, не замечая вошедшего, чуждого гостя. В песне
говорилось о том, что у всякого человека есть своя жалкая мечта, свое
любимое ничтожное чувство, отделяющее его ото всех, и поэтому своя жизнь
закрывает человеку глаза на мир, на других людей, на прелесть цветов,
живущих весною в песках...
По окончании песни старый хозяин жилища пригласил Чагатаева сесть
рядом с ним и отдохнуть. Около него сидели два молодых человека, наверно
его сыновья, а третьим был ветхий Суфьян. Хозяин, игравший на дутаре,
передал ее теперь Суфьяну, - тот взял ее к себе и тщательно ощупал.
- Играть хочу, песню сам выдумал, сердце у меня хорошее, - сказал
Суфьян, - а платить за дутару нечем: я не очень богатый человек, в одном
теле своем живу...
На Суфьяне была надета прежняя, старосолдатская шинель, прожитая уже
в клочья, почти насквозь, в рядно.
Хозяин дутары, сделавший ее, сказал одному сыну, что надо сварить рис
и рыбу на угощение старого и нового гостя, а потом обратился к Суфьяну:
- Это очень хорошая дутара, но я ее не продаю... Ты человек старый и
не мог себе нажить одной дутары, значит, ты жил добрым - я прошу тебя
взять эту дутару без денег, чтобы мне стало хорошо.
Суфьян положил дутару себе на колени и загляделся на нее в удивлении,
как на свое первое великое достояние.
После ужина Суфьян сыграл немного на дутаре и спел про умную, сильную
рыбу, плавающую в черной, глубокой земле. Чагатаев спросил его затем: где
же теперь ихнее племя джан?
- Народ жить разошелся, Назар, - сказал ему Суфьян. - Раньше силы не
было уйти, а ты накормил его, и он пошел ходить.
- А зачем ему ходить? - удивился Чагатаев. - Он опять силу потратит!
- Нужно, - ответил Суфьян. - А не нужно станет, народ опять на
Усть-Урт вернется.
- А куда они все пошли?
- Я не спрашивал - пусть каждый сам думает, - сказал Суфьян. - Ложись
спать: время идет, ночью жить не надо, я свет люблю - мне его мало видеть
осталось...
Наутро, на рассвете, Суфьян взял дутару и попрощался с хозяином.
- Пойдем со мной, - сказал Суфьян Чагатаеву. - Я буду теперь бахши,
буду ходить и петь по аулам, по кибиткам, пока не помру. Со мной всех
людей встретишь, ты станешь мне подпевать и кушать со мной угощенье...
- Я могу выдумать тебе новые песни, которых другие бахши еще не
знают, - сказал Назар.
- Ты мне спой их по дороге, - произнес Суфьян.
Хозяин дувала дал им чурек, и Суфьян с Назаром ушли по дороге на
Чарджуй.
До самого лета Чагатаев и Суфьян ходили вдвоем по аулам, по окраинам
городов и кочевым кибиткам. Суфьян играл народу на дутаре и пел, а Назар
ему иногда подпевал, и оба они кормились и жили в своем долгом пути. Они
прошли все оазисы от Чарджуя до Ашхабада, - были в Байрам-Али, в Мерве, в
Уч-Аджи, удалялись по колодцам и такырам в кочевья и, наконец, от Ашхабада
побрели на Дарвазу.
Чагатаев нигде не встретил знакомого человека из своего народа, и
сердце его уже утомилось от блуждания, тщетной надежды, от тоски и памяти
по Ксене, Айдым и Ханом. Он часто спрашивал у Суфьяна, как у старого
умного человека: что могло случиться со всеми людьми из джана, отчего их
нигде нет? Суфьян отвечал ему, что один или двое могли умереть, но
остальные будут целы: жизнь для такого народа, как джан, нетрудна и
любопытна, раз он уже перетерпел долгое смертное томленье.
- Он сам себе выдумает жизнь, какая ему нужна, - сказал Суфьян, -
счастье у него не отымешь...
В Дарвазе Суфьян и Назар жили три дня. После того они попрощались.
Суфьян задумал идти по кочевьям на Гассан-Кули, на реку Атрек, а Чагатаев
решил возвращаться по хивинской дороге на Хиву, а затем через Сары-Камыш
домой на Усть-Урт. Он боялся за судьбу Айдым и не знал, что сталось с
Ханом, девушкой, видимо, несчастной и всем чужой. Суфьян и Назар собрали в
поселке и ближних кибитках чуреков - в качестве угощения за свою музыку, -
и в одно утро они разошлись в разные стороны, теперь уже, наверно,
навсегда.
Было жарко, но Чагатаев привык к пустыне, к терпению и шел от колодца
к колодцу, встречая около них обыкновенно по нескольку кибиток: пустыня
ведь не пустая, в ней вечно люди живут. В кибитке Чагатаев становился на
ночлег и всегда ужинал в семействе добрых кочевников, как среди
родственников. Чуреки, взятые из Дарвазы, он нес у себя за пазухой и на
ходу ел их изредка щепотками, когда сильно уставал, чтобы отвлечь себя от
утомления.
На пятый день пути Назар увидел хивинскую башню и побежал, чтобы
успеть до темной ночи достигнуть базара, пока хозяин чайхане еще не спит и
не закрыл дверь в заведение...
Вот он уже видит открытую дверь в чайхане, там горит свет, и оттуда
вышел человек на площадь. Чагатаев пошел спокойным шагом и в чайхане
поклонился гостям и хозяину. Затем он спросил у хозяина равнодушно, как
чувствует себя Ханом.
Хозяин узнал Чагатаева и ответил ему:
- Она по тебе сильно соскучилась.
- Я пришел теперь, - сказал Назар.
- Она давно ушла от нас, - сообщил этот человек. - Она пошла тебя
искать...
- Куда? - спросил Чагатаев.
- Не сказала, - произнес хозяин. - Она плакала один раз, потом
молчала.
Чагатаев вынул остаток последнего чурека из-за пазухи и пожевал его,
пока горе еще не дошло до его сердца - тогда он есть ничего не будет.
- Сколько я тебе должен денег за Ханом, что ты кормил ее? - спросил
Назар.
- Денег не надо, - сказал хозяин. - Она мне посуду мыла, чайхане
убирала, она работала...
Чагатаев вышел из заведения на пустой, темный хивинский базар. Тоска
по утраченной, бедной Ханом уничтожила в Назаре всю его усталость, тело
его сразу стало сильным и горячим, чтобы бороться со своей печалью. Он
быстро пошел по площади, потом побежал и вскоре миновал пределы Хивы. Если
бы Назар остановился, он бы уже не мог справиться со своим о
...Закладка в соц.сетях
