Жанр: Научная фантастика
Джан
...тройное шествие двигалось в очередь по пустыне. Но овцы, теряя
травяную полосу, иногда начинают идти за блуждающей травой перекати-поле,
которую гонит ветер, и поэтому ветер является всеобщей ведущей силой - от
травы до человека. Наверно, надо было идти по ветру, чтобы догнать овец,
но Нур-Мухаммед ничего не знает, а Суфьян соскучился жить и больше не
думает.
Чагатаеву хотелось сразу вскочить, выстрелить в зверя, убить его и
съесть, однако он боялся, что промахнется от слабости и навсегда распугает
от себя зверей. Он решил допустить зверя до самого своего тела и убить его
в упор.
Легкие, осторожные шаги все время раздавались позади головы
Чагатаева, то приближаясь, то удаляясь. Сократив дыхание, Назар ждал,
когда бросится на него крадущееся существо, еще не уверенное в его смерти.
Он беспокоился лишь, чтоб зверь не впился сразу ему в горло или, получив
рану, не убежал далеко. Шаги послышались теперь рядом с головой. Чагатаев
потащил немного револьвер из кармана наружу, уже чувствуя в себе хорошую
силу, собранную изо всех остатков жизни. Но шаги прошли мимо его тела и
удалились. Назар приоткрыл глаза; дальше его ног медленно шли две большие
птицы, отдаляясь от него на противоположный бархан. Чагатаев никогда не
видел таких птиц, они походили одновременно и на степных
орлов-стервятников, и на диких темных лебедей; клювы их были как у
стервятников, но толстая, могучая шея длиннее, чем у орлов, а прочные ноги
высоко носили нежное, воздушное лебединое туловище. Сложенные черные
крылья у одной птицы были сплошного серого цвета, а у другой - с красными,
синими и серыми перьями; это, вероятно, самка; брюхо обеих птиц было
выпущено белым, снежным пухом - Чагатаев заметил даже сбоку у самки мелкие
черные точки; это блохи впились в живот птицы сквозь пух. Обе птицы чем-то
походили на огромных птенцов, которые еще не привыкли жить в своем теле и
двигались с осторожностью.
День стал жарким и заунывным, по песку закручивались мелкие смерчи,
вечер еще высоко стоял на небе, над светом и теплом. Две птицы взошли на
бархан против Чагатаева и сразу оглянулись на него дальновидными,
разумными глазами. Чагатаев следил за птицами из-под неплотно закрытых
век, он разглядел даже серый редкий цвет их глаз, глядевших на него с
мыслью и вниманием. Самка почистила клюв о когти ног и выплюнула изо рта
какой-то давний объедок, может быть, остаток расклеванного Назар-Шакира.
Самец поднялся в воздух, а самка осталась на месте. Громадная птица низко
полетела в сторону, затем несколькими прыжками на крыльях взлетела в
высоту и сразу стала падать оттуда. Чагатаев почувствовал ветер в лицо
прежде, чем птица достигла его. Он увидел над своим лицом ее белую, чистую
грудь и серые расчетливо-ясные глаза, не злые, а думающие, потому что
птица уже заметила, что человек жив и видит ее. Чагатаев вынул револьвер,
обеими руками поднял его в воздух и ударил из него в падающую ему на
голову птицу. Среди груди мчащейся птицы, в белом ее пуху, задуваемом
скоростью полета, появилось темное пятно, и вслед за тем мгновенный ветер
вырвал весь пух в клочья вокруг черного места попадания, а тело орла на
краткое время задержалось в воздухе неподвижно.
Птица закрыла серые глаза, потом они открылись у нее сами, но уже
ничего не видели, - она умерла. Она лежала на теле Чагатаева в том же
положении, в каком падала: своею грудью на груди человека, головой на его
голове, уткнувшись клювом в густые волосы Назара, широко распустив черные
беспомощные крылья по сторонам, и ее вырванные перья и пух осыпали
Чагатаева. Сам Чагатаев потерял память от удара тяжестью орла, но ранен он
не был; птица лишь оглушила его, опасная скорость ее падения была
заторможена встречной, пронзающей пулей... Чагатаев вскочил и сел от
резкой боли: вторая птица, самка, рванула клювом его правую ногу, взяв
оттуда немного мяса, и сейчас же взлетела в воздух. Чагатаев, держа
револьвер обеими руками, дважды выстрелил по ней, но не попал; огромная
птица исчезла за барханами, потом он разглядел ее летящей на большой
высоте.
Мертвого орла уже не было на Чагатаеве, он лежал в ногах Назара на
песке; его, должно быть, стащила самка, желая убедиться, что он погиб, и
прощаясь с ним.
Чагатаев подполз к убитой птице и начал есть ее горло, выщипывая
оттуда перья. Орлица все еще была видна, но она уже достигла той высоты
неба, где даже в полдень стоит тень ночи, сумрак заката и рассвета, и
Чагатаеву казалось, что она оттуда уже не возвратится, что там есть своя
воздушная счастливая страна улетевших птиц.
Наевшись немного, Чагатаев перевязал ногу мертвой птицы своим поясным
ремнем, а другой конец ремня продел себе в глубину штанов - тогда он
услышит, если какой-нибудь хищник захочет украсть орла. Потом Чагатаев
полечил слюнями рваную ранку на своей ноге, закрыл ее материей и скорее
улегся, чтобы приобрести крепость сил.
12
Гюльчатай не жалела о сыне, она забыла его. Согнувшись, она шла
следом за другими и трогала руками песок, когда ей казалось, что в нем
лежат какие-то вещи. Молла Черкезов держался за одежду Гюльчатай, все
время стараясь помнить, что он живой. Нур-Мухаммед, отчаявшись сердцем,
взял на руки Айдым; он предполагал воспитать, откормить эту девочку и
воспользоваться ею как женой, а потом продать другому. Его мучило, что
слишком мало женщин в народе джан и те, кто были еще живыми, уже стали
ветхими, - надежна только одна Айдым, потому что она еще мала. Женщины
ценятся дороже мужчин, они служат одновременно и для работы и для
утешения, но мужчин тоже можно продать хорошо, если они не перемрут за
долгий путь.
В то утро, когда Чагатаева не оказалось на общем становище,
Нур-Мухаммед улыбнулся и сделал тщательную отметку в своей книжке об его
исчезновении, собирая на всякий случай сведения для составления отчета о
командировке. Он решил, что Чагатаев убежал спасаться один, как всякий
живой и малодушный, и Нур-Мухаммеду стало лучше без него; люди теперь уже
не спрашивали у Мухаммеда, скоро ли они дойдут до Сары-Камыша, и никогда
не вспоминали о пище. Сам Нур-Мухаммед тоже мог пасть от слабости, но он
еще держался старыми запасами своего тела, потому что много ел риса, мяса
и фруктов, когда жил по оазисам и ходил тайно в Афганистан, к давно
бежавшему хану Джунаиду.
Суфьян в тот день пошел по ветру, куда несутся вырванные, изжившие
жизнь былинки травы и катится перекати-поле; он знал, что в этом
направлении и пошли теперь овцы, раз ветер бесследно задул их кормовую
тропинку, по которой изредка, оазисами, росла устойчивая трава. За
Суфьяном пошли было остальные люди, но Нур-Мухаммед велел им идти в другую
сторону - против ветра, на юго-восток. Он прижал к себе Айдым, чтобы
ощутить зачатки ее женской груди, но почувствовал лишь ее тонкие ребра.
Нур-Мухаммед оглянулся на всех; ветер раскачивал народ, песчаная
поземка била в ноги людей, погибшая трава влеклась навстречу пешеходам -
эту траву под самый корень сжал ветер по всему песчаному безлюдью, где
прошла его гребущая сила. Некоторые люди упали от ветра, другие шли во
сне, разбредаясь в разные стороны, теряя друг друга в сумраке метущегося
песка.
Нур-Мухаммед остановился.
Ветер дул со стороны юго-востока ровной гнетущей силой, как из
машины. Народ рассеивался под ним и больше не слышал или не признавал
голоса Нур-Мухаммеда, звавшего каждого по имени идти за ним вперед. Он сам
еле дышал от терпения, от жажды и голода; здравый смысл его разума уже
покрывался тенью равнодушия к своей судьбе. Раньше он предполагал увести
весь этот ничтожный, ослабевший народ в Афганистан и продать его в рабство
старым ханам, а самому прожить счастливо остальную жизнь в собственной,
обильной домашним добром курганче, где-нибудь в афганской долине на берегу
потока, тогда не надо будет быть членом профсоюза и кооперации, не надо
сдерживать в молчании скопляющееся яростью сердце. Теперь Мухаммед,
сбиваемый с ног песком и ветром, видел, что народ джан падает или
разбредается в беспамятстве: тело каждого человека стало пустым, и сердце
постепенно вымерло. Они не дойдут до Афганистана, а дойдя туда, не сумеют
быть даже последними батраками, потому что в них не осталось хотя бы
слабого житейского интереса, который необходим и для раба.
Нур-Мухаммед стоял долго, пока весь народ не разошелся в сумраке
ветра и не свалился там лежать - в смерти или во сне. Айдым укрылась около
его горла и тихо дышала в своем забвении. Мухаммед бережно держал ее, а
сам с наслаждением, не помня, что ему хочется пить и есть, следил за
погибающим народом. Суфьян сел в песок и согнулся. Сгорбленная Гюльчатай
давно лежала на земле, и слепой муж ее, Черкезов, укладывался за нею с
подветренной стороны, точно ища удобства в супружеской постели. Худой
нестарый каракалпак, по прозвищу Таган, снял с себя одежду - штаны и
халат, - бросил их по ветру, а сам зарылся голым в песок и там остался,
почти невидимый больше. Мухаммеду было хорошо, что в Советском Союзе
теперь меньше жителей на целый народ, - пусть этот народ и не знал никто,
а все-таки польза для государства уменьшилась, и работники, рывшие некогда
целые реки для баев, теперь ничего не будут рыть, даже могилы для самих
себя.
Нур-Мухаммед чувствовал сейчас не только удовольствие, но он даже
слегка пошевеливался в некотором танце, видя в людях их последний песчаный
сон. Он ценил теперь себя дороже, выше, - ему больше достанется добра в
пустыне и на всей земле, потому что живых становится меньше. Неизвестно,
получил бы он больше наслаждения, когда продал бы весь этот народ в
рабство, или теперь, когда потерял его, когда в природе стало просторней,
когда сразу закрылись рты наиболее алчных бедняков. Мухаммед решил уйти
навсегда в Афганистан и унести с собой Айдым, чтобы продать ее там и
оправдать хоть немного свои убытки от работы в Советском Союзе.
Ветер вдруг сразу ослабел, и стало светлее повсюду. Нур-Мухаммед
прижал к себе девочку с такой силой, что Айдым открыла глаза. Он пошел
ласкать ее в уютное песчаное ущелье, соскучившись без счастья от чужого
тела. Ни голод, ни долгое горе не могли уничтожить в нем необходимость
мужской любви, она жила в нем неутомимо, жадно и самостоятельно,
пробиваясь сквозь все жесткие беды и не делясь своей силой с его
слабостью. Он мог бы обнимать женщину и зачинать детей, находясь в
болезни, в безумии, за минуту до окончательной смерти.
Мухаммед нашел укромное место, положил девочку и лег рядом с нею.
Айдым опять спала в забытьи. Он снял с нее верхние нечистые тряпки одежды
и увидел голое детское существо, столь незнакомое, что страсть его вначале
не стала действовать. Айдым была мала, как пятилетняя, и кости ее были
обтянуты бледно-синей пленкой, не имевшей никогда достаточной упитанности,
чтобы превратиться в настоящую кожу. Однако сквозь эту пленку, почти
непосредственно из костей скелета, уже прорастали женские груди и начинали
опухать будущие материнские места, не считаясь с бедностью вещества в
других частях тела. Наверное, Айдым было уже лет двенадцать или
тринадцать, если ее покормить, на ней можно жениться.
Две большие птицы с темными крыльями низко пролетели над Мухаммедом и
Айдым. Мухаммед проследил их полет и затем обнял девочку, потому что у
него не было времени и лишней силы терпеть свою любовь. Айдым проснулась
от боли. Она видела много раз, как взрослые спят и любят, знала это дело с
точностью и теперь, догадавшись обо всем, стала повторять действия старых
людей, как опытная женщина, что немного удивило Нур-Мухаммеда. Айдым молча
смотрела на Мухаммеда любопытными глазами, полными слез от боли и
терпения. Она словно ждала чего-то, что будет сейчас с нею, неизвестного
или хорошего, но ничего не было, и ей стало неинтересно.
- Уходи! Лучше я буду одна, - сказала Айдым Мухаммеду, потому что она
не узнала в любви никакой новой жизни.
Но Мухаммед не оставил ее, пока его чувство не получило наслаждения:
без наслаждения он не мог существовать.
В пустыне смерклось, наступила ночь, и она прошла во тьме. Некоторые
люди, павшие вчера по пескам от ветра, наутро поднялись и стали
оглядываться в чистом свете, среди тишины другого дня.
Вблизи, за глухим барханом, раздался выстрел. Дремавший Суфьян сел и
стал слушать. Айдым прибежала к нему от Мухаммеда, который спал вдали и не
проснулся.
Народ был весь живой, но жизнь в нем держалась уже не по его воле и
была почти непосильна ему. Люди глядели перед собой, хотя и не сознавая
ясно, как надо им пользоваться своим существованием; даже темные глаза
теперь посветлели от равнодушия и не выражали ни внимания, ни силы
собственного зрения, точно ослепшие или прожитые насквозь; только одна
Айдым хотела быть живой, она не истратила еще детства и материнского
запаса энергии, она смотрела в песок все еще блестящими глазами.
За барханом еще [стрельнули] два раза. Айдым пошла туда смотреть, но
не нашла сразу места, где стреляли. Из других людей никто не пошел; они не
боялись врага и не ожидали друга или помощника.
Айдым перешла четвертый бархан и увидела, что внизу его лежит спящий
или мертвый человек, рядом с темной птицей. Девочка спустилась с песчаного
откоса и узнала Чагатаева. Она попробовала руками его лицо, оно было
теплое, изо рта шло дыхание.
- Спи! - сказала шепотом Айдым и прикрыла своими пальцами веки
Чагатаева, чуть приоткрытые во сне.
Затем Айдым освободила убитую птицу от ремня, взяла ее за ногу и
поволокла через пески к своему народу.
Все люди собрались вокруг птицы и глядели на нее без жадности, они
отвыкли надеяться на еду. Тогда Айдым взяла нож из брошенных штанов Тагана
и стала ощипывать птицу и резать ее на мелкие куски. Каждому, кто мог
есть, она дала понемногу птичьего мяса, а сама высасывала кровь и сок из
каждого куска, прежде чем отдать его. Народ поглотал эти куски, сглодал
все кости без остатка и обсосал щипаные перья, но не наелся, а только
разохотился; лучше б было ничего не есть и не тратить последнюю силу на
жеванье и пищеваренье.
Айдым пошла опять к Чагатаеву. Народ, думая, что там есть еще битые
мясные птицы, пошел следом за девочкой. Однако люди шли теперь слишком
медленно, иные же ползли, помогая себе руками, в том числе ползла и еще
помогала ползти Молле Черкезову мать Чагатаева. Некоторые же остались на
месте, потому что у них уже не хватало силы нести свой скелет. Айдым,
отойдя немного, подолгу ждала влекущихся за ней людей. И лишь к вечеру
народ добрел до песчаного холма, за которым лежал Чагатаев. Все время,
пока двигался народ, Айдым слышала трение и скрип костей внутри
шевелящихся людей, - наверно, у них высох весь жир в суставах, и кости
теперь мучились.
Нур-Мухаммед видел издали это движение народа, но оно его не
интересовало. Он хотел сначала поискать в ближней округе какой-нибудь
воды, хотя бы соленой, иначе он не дойдет до Хивинского оазиса. За Айдым
он решил вернуться после, когда отыщет воду, чтобы и ее напоить, а потом
уже вместе с нею он уйдет отсюда навеки в Афганистан.
Чагатаев заплакал от боли во сне и проснулся; он подумал, что боль
ему приснилась и сейчас пройдет. Две темные птицы - одна прежняя самка,
другая новый самец - отошли от него. Три раза они клевнули его тело
сосущими клювами и до костей прорвали мясо на груди, колене и на плече.
Отойдя немного, птицы остановились, повернули шеи и поглядели на Чагатаева
- каждая птица одним глазом. Назар вынул револьвер и стал скорее стрелять
в птиц, пока еще не вышло много крови из его ран и не пропала сила,
собранная во сне. Птицы поднялись в воздух. Он успел стрельнуть в них два
раза, и одна птица опустила крылья и села вниз, сразу подломив под себя
ноги; потом она положила голову в песок и потянулась всем горлом как бы в
надоевшей усталости; из горла птицы шла кровь и впитывалась в перья и
ближний песок. В глазах птицы появилось равнодушие, и они задернулись
серыми пленками. Другая птица ушла в высоту, закричала оттуда кратко и
гулко, словно из пустого подземелья, и пропала в тумане солнечного света.
Из-за бархана показалась Айдым. Она пошла к убитой птице и поволокла
ее за ногу мимо Чагатаева.
- Айдым! - позвал ее Назар.
Девочка подошла к Чагатаеву.
- Дай напиться! - попросил он.
Айдым подволокла мертвую птицу и, став на колени, приложила ее горло
к губам Чагатаева и стала нажимать мокнущее горло, выдаивая оттуда кровь в
рот Чагатаева.
- Ты лежи нарочно как мертвый, - сказала Айдым. - К тебе прилетят
птицы, прибегут шакалы, ты их убивай, а мы будем кормиться...
- А где другие люди? - спросил Чагатаев.
- Там идут, - указала Айдым.
Чагатаев попросил ее, чтобы она принесла воды, если она есть, и
промыла ему раны. Айдым осмотрела его раны, вынула из них шерсть от
одежды, затем зализала их своим языком, зная, что слюна заживляет тело.
- Ничего: ты не умрешь, раны ведь маленькие, - сказала она. - Лежи
опять смирно, а то птицы больше не прилетят...
Айдым поволокла птицу за песчаный холм, где ее народ образовал свое
новое становище, в тишине глубокой впадины. Птицу съели сразу же, и если
те далекие люди, которые едят каждый день, не почувствовали бы никакого
утоления голода, съев тот маленький щипаный кусок птичьего мяса, какой
дала Айдым каждому, то здесь человек большого голода почти наелся этой
ничтожной пищей, - во всяком случае, его тело получило надежду и утешение.
Стало опять темно. Суфьян разрыл руками песок до влажного горизонта и
начал жевать его от жажды. Некоторые люди увидели действия Суфьяна,
подошли к нему и разделили с ним ужин из песка и воды. Нур-Мухаммед боялся
холода и на ночь пришел к народу, чтобы лежать где-нибудь в его тесноте и
согреваться.
Рано утром Мухаммед разбудил Айдым, взял ее на руки и пошел с ней
навсегда в Афганистан.
Чагатаев по-прежнему лежал и сторожил птиц. Он сосчитал патроны, их у
него осталось семь штук. Он знал наверное, что птицы явятся опять: он ведь
убил самца, а самка с цветными крыльями улетела, и она снова вернется не
одна, чтобы добить наконец человека, убившего ее первого, может быть,
самого любимого мужа.
Айдым соскочила с рук Нур-Мухаммеда и прибежала к Чагатаеву
попрощаться. Он поцеловал ее, погладил по лицу худою рукой и улыбнулся.
Было еще сумрачно. Нур-Мухаммед ждал девочку в отдалении.
- Не ходи никуда, Айдым, - сказал Назар ребенку. - У нас скоро свое
будет счастье.
- Я знаю, - ответила Айдым. - А он мне велит...
- Позови его, - сказал Чагатаев.
Айдым привела за руку большого Нур-Мухаммеда.
- Помираешь? - спросил Нур у Чагатаева. - Я думал, тебя давно птицы
склевали.
- Зачем девочку уводишь с собой? - спросил его Чагатаев.
- Стало быть, нужно, - сообщил Мухаммед.
- Пусть остается с нами! - сказал Назар.
Айдым села около Чагатаева на песке.
- Я останусь, - сказала Айдым, - я маленькая, я уморюсь идти, мне не
надо!
Чагатаев облокотился на локоть и привлек к себе девочку. Пала роса, и
Назар незаметно полизал языком волосы Айдым, на которых были капли влаги.
- Уходи один! - сказал Чагатаев Мухаммеду.
- Мертвым пора молчать! - произнес Нур-Мухаммед. - Повернись в землю
и спи! - Он ударил Чагатаева в лицо ногой, обутой в брезентовый сапог.
Чагатаев повалился навзничь; он заметил, что у Мухаммеда до сих пор
лежал за пазухой учрежденческий портфель среднего служащего, может быть,
Нур-Мухаммед всю свою жизнь считал лишь временной командировкой в дальние
места, и единственная прелесть его существования заключалась в том, что
можно оставить изжитое место и уйти на новое: пусть погибают остающиеся!
Чагатаев, не подумав, встал сразу на ноги. Он был теперь пуст и
легок, тело его стало свободно, и он качался, как невесомый. Айдым
уперлась руками ему в живот, чтобы он не падал. Но Нур-Мухаммед схватил
Айдым поперек ее тела и пошел с нею прочь. Чагатаев бросился за ним вслед,
но упал, потом опять поднялся, пытаясь сосредоточить силы. От слабости мир
перемежался перед его глазами: то был, то не был. Мухаммед шел не спеша
впереди, он не боялся полумертвого.
- Вы куда? - изо всех [сил] сказал Чагатаев.
Айдым заплакала на руках Мухаммеда.
- Возьми меня, Назар Чагатаев... Я не хочу в Афганистан: там буржуи
живут...
Откуда она знает о буржуях?.. Чагатаев больше уже не упал,
торжественная мысль жизни вернулась к нему, он поднял револьвер
отвердевшей рукой и велел Мухаммеду остановиться. Тот увидел оружие и
побежал. Айдым заметила на шее Мухаммеда болячку и впилась в нее своими
отросшими ногтями. Нур-Мухаммед закричал по-страшному и ударил девочку по
лицу, но размахнуться ему было негде, и ей не стало слишком больно от его
удара. Айдым не отняла своих рук от болячки и повисла теперь на шее
Мухаммеда, тогда он бросил ее держать, чтобы ударить по-настоящему.
- Видишь, как больно тебе! - [рассказывала] Айдым. - Тебе ведь
говорили: не воруй меня, не надо! А ты украл, ты басмач! Терпи, теперь
терпи!
Из-под болячки Нур-Мухаммеда шла густая кровь: засохшую корку
больного места Айдым уже сорвала.
Мухаммед застонал и с трудом сбросил с себя девчонку. Оглянувшись на
Чагатаева, он опять схватил Айдым и побежал с нею; он не [уважал] работать
впустую. Чагатаев не мог бить по нему насмерть, чтоб не убить Айдым,
которую Мухаммед прижал сейчас спереди к своей груди, и выстрелил в него
по ногам. Пуля попала. Нур-Мухаммед был сорван с земли, как ненужный и
посторонний, он упал с разбегу плечом в песок и мог изуродовать Айдым. Но
она отлетела в сторону прежде, чем упал Мухаммед, и, сейчас же поднявшись,
побежала к Назару. Чагатаев хотел выстрелить еще, чтобы уничтожить
Мухаммеда, однако патронов у него было немного, их надо беречь для охоты и
прокормления своего народа.
Нур-Мухаммед пролежал в песке лишь несколько секунд, а затем бросился
бежать прочь, сразу вскочив на крутой откос бархана, как сильный и
здоровый человек. На ходу он кричал от боли, потому что от движения еще
больше рвал свою рану, но не слышал своего крика. Он скрылся за песчаным
холмом, и голос его умолк навсегда для Чагатаева. Айдым стояла в
изумлении, все еще глядя вослед пропавшему Нур-Мухаммеду. Она думала -
скоро он умрет или нет.
Она пошла с Чагатаевым обратно.
- Скорей иди! - говорила она. - Ложись опять в песок, пока птицы не
прилетели, а то нам есть нечего!
Слабея все больше, Чагатаев дошел до своего прежнего облежанного
места и опустился на него. Айдым направилась к народу, на общее становище.
День еще был долог, но все люди уже лежали для экономии жизни во сне или в
пустом безрассудстве, покрывшись остатками одежды.
Чагатаев находился отдельно, за песчаным перевалом. Он старался
думать лишь самое необходимое для общей жизни спасения. Орлица опять
улетела живой и несчастной. Если в первый раз он убил ее мужа, то кого он
застрелил во второй раз? Наверно, второго ее мужа... Нет, у птиц так не
бывает, значит - друга или родственника ее мужа, может быть, его брата,
которого она позвала себе на помощь для общего мщения. Но и брат ее мужа
погиб, за кем же она полетела теперь?.. Если там - за горизонтом или в
далеких небесах - у нее никого не найдется для боевой помощи, то все равно
она прилетит одна. Чагатаев был убежден в этом, он знал прямые нестерпимые
чувства диких животных и птиц. Они не могут плакать, чтобы в слезах и в
истощении сердца находить себе утешение и прощение врагу. Они действуют,
желая утомить свое страдание в борьбе, внутри мертвого тела врага или в
собственной гибели.
По мере своей второй жизни в пустыне Чагатаеву казалось, что он все
время куда-то едет и удаляется. Он начал забывать подробности города
Москвы; лицо Ксени его память сберегала лишь в общих, неживых чертах - он
жалел об этом и напрягал свое воображение, чтобы видеть ее иногда в уме;
представляя ее образ, он всегда замечал, что ее губы что-то шепчут ему, но
он не понимает и не слышит ее голоса за дальностью расстояния.
Разноцветные глаза ее глядели на него с удивлением, может быть, с грустью,
что он долго не возвращается. Но это лишь обольщающее чувство! В
действительности Ксеня, наверно, вовсе забыла Чагатаева; она ведь еще
ребенок, в ее сердце теснится прекрасная, завоевывающая ее жизнь, и там не
хватит места для сохранения всех исчезнувших впечатлений.
День проходил пустым, не принося избавления. Чагатаев знал, что
нельзя накормить народ еще одной или двумя убитыми птицами, но он не был
великим человеком и не мог выдумать, что ему нужно сейчас сделать более
действительное. Пусть его охота за птицами - ничтожное дело, зато оно
единственно возможное, пока не прошло его изнеможение. Если бы он был в
прежней силе, он обыскал бы всю пустыню вокруг на десятки километров,
нашел бы диких овец и пригнал бы их сюда. Если бы хотя в одном человеке
была способность пройти пятьдесят или сто километров до какого-нибудь
телеграфного аппарата, он бы потребовал помощи из Ташкента. Может быть,
покажется аэроплан на небе! Нет, здесь едва ли они бывают, здесь нет пока
сокровищ на земле, чтобы трати
...Закладка в соц.сетях
