Жанр: Научная фантастика
Поле битвы - россия
... сухое печенье глотком безвкусной минеральной воды. - Ну ладно. Первым делом
поговорим о топливе. Своего нам хватит на всю операцию. Но к ее концу наши ""М-100""
останутся практически с пустыми баками. Судя по стрелкам, что нарисовал Счастливчик
Дейв, Первой эскадрилье предстоит особенно долгий путь. Наш собственный резервуар не
удастся пополнить еще дней пять-шесть, учитывая состояние их железных дорог.
- Итак, какое решение принимает Мартинес? - спросил Тейлор. Его лицо, лицо
языческого ангела смерти, к которому Мартинес только сейчас начал привыкать после
многих лет совместной работы, оставалось невозмутимым.
Мартинес улыбнулся:
- Неужели я настолько предсказуем?
Тейлор кивнул. Признак усмешки мелькнул на мертвых губах.
- Ну, - начал Мартинес, - у советских есть один вид топлива, почти не уступающий
"Джи-Пи-10". И их паренек утверждает, что может организовать его поставку. Конечно, в
их топливе часто оказывается много посторонних примесей. Придется проверять все до
последней капельки. Но если мы сможем заставить их доставлять горючее своевременно,
то мое предложение состоит в следующем: выполнить операцию на их топливе и
законсервировать наше. - Не обременяя Тейлора ненужными мелочами, он коротко
пояснил прочие преимущества своего плана. Поскольку запасы их собственного горючего
уже закачали в большие стационарные заправщики, появится возможность сэкономить
время на перевозке и перекачке. К тому же удастся сохранить независимость в ходе
боевых действий.
- А ты уверен, что с их топливом мы все не свалимся на землю?
- Уверен, - ответил Мартинес, хотя эта мысль тоже не давала ему покоя. - Мы можем
контролировать его качество. Когда их горючка чистая, ее состав полностью отвечает
нашим требованиям. Впрочем, я не особо беспокоюсь о двигателях. Другое дело -
определение границ района боевых действий.
- Ясно. Продолжай. Ты говоришь о двух вопросах, в которых могут возникнуть
сложности.
- Да, Хефе. Тебе и Счастливчику Дейву, наверное, предстоит тут разбираться. У этих
ребят болезнь - они все прирожденные централизаторы. Мой визави желает
сконцентрировать все предметы снабжения в одном большом комплексе складов. Черт-те
где, в конечном пункте операции. Он утверждает, что так хочет генерал, иначе, мол, они
не смогут гарантировать охрану складов. Логика на них не действует. А от слова
"децентрализация" у них начинаются судороги. - Мартинес покачал головой. - Мы на все
смотрим по-разному. Они беспокоятся за охрану на земле. Ну, сам знаешь: "Стой, кто
идет", и все такое прочее. А меня заботят ракеты и воздушные налеты. Ведь если, как они
хотят, собрать все в одну большую кучу, одного удачного попадания хватит, чтобы
вывести нас из игры.
Впервые за все время тень озабоченности пробежала по лицу Тейлора. Испещренные
шрамами брови сошлись на переносице.
- Я думал, мы здесь уже добились полной ясности. Мы договорились, что у каждой
эскадрильи будет свой собственный район рассредоточения. Хейфец уже обозначил их на
карте.
- Но Счастливчик Дейв толкует им одно, а они ему - совсем другое. По их мнению, из
нашей договоренности вовсе не следует, что каждой эскадрилье полагается собственное
независимое место размещения средств обеспечения.
Мартинес заметил, что глаза Тейлора блеснули холодным огнем. Старик, как и все
остальные, прозевал потенциальную проблему. Мартинес пожалел, что не смог разрешить
конфликт самостоятельно. Он уже достаточно хорошо изучил Тейлора и знал, что тот
теперь станет безжалостно казнить себя за то, что не предугадал возможной неувязки.
Мартинес не знал другого человека, другого солдата, который был бы настолько строг к
себе. С ним не шли ни в какое сравнение даже Мерри Мередит, Счастливчик Дейв и
прочие члены Клуба любителей самоистязаний Седьмого десантного.
В своей жизни Мартинес встречал не так уж много героев. Но на свое счастье, он не
восхищался крутыми ребятами с перекрестков его родного Сан-Антонио - такими же
полудетьми, полувзрослыми, как и его неизвестный отец, а его юность и молодость
прошли в борьбе за право чувствовать себя лучше окружающих, за то, чтобы все поняли:
парнишка из мексиканского гетто может их всех заткнуть за пояс. Оценки - так уж лучше
всех, английский - правильнее, чем у всех. Поощрительная стипендия не только позволила
ему продолжать обучение, но и доказала, что он такой же американец, как и все
англосаксы. Он не желал, чтобы его принимали за кого-то другого, чтобы кто-нибудь мог
отнести его не к самой высокой категории. Когда он навещал мать, то отказывался
говорить по-испански и даже есть мексиканскую пищу, которую она готовила специально
к его приезду. И уже став капитаном, он истратил все свои сбережения на то, чтобы
купить ей солидный буржуазный дом в респектабельном северо-западном пригороде СанАнтонио,
пусть даже еще многие годы ему предстоит выплачивать за него взносы. То был
его триумф, шаг огромной важности. Однако после многочисленных неудачных попыток
дозвониться домой и поговорить с преждевременно состарившейся женщиной, он
вернулся на грешную землю. Изнывая от беспокойства, он наконец отыскал-таки ее по
телефону своей тетки. И его мать плакала в трубку, клялась, что любит новый дом и
бесконечно гордится сыном. Вот только дом он такой большой и пустой и находится так
далеко от всех ее знакомых. И соседи там не говорят по-испански. Потому-то она и
переехала назад в мексиканский квартал, в квартиру сестры. Туда, где она чувствует себя в
своей тарелке. С тех пор дом стоял заброшенный, за исключением тех редких случаев,
когда Мэнни приезжал в отпуск. Он стал воплощенным в камне напоминанием о
границах возможного, которые нельзя переступить, о поражении, которое потерпел
молодой человек, не знавший в жизни героев.
А потом появился Тейлор. Мартинес не любил всуе употреблять слово "герой". Но
решись он применить его к кому-либо, в первую очередь его выбор остановился бы на
этом необычном полковнике, что сейчас стоял рядом с ним у разоренного стола с
закусками.
Тейлор в Мексике интуитивно понял и использовал местные условия гораздо лучше,
чем его начальник тыла, в чьих жилах текла мексиканская кровь. Гражданские ученые и
специалисты-советники, прикомандированные к Тейлору, читали ему лекции о нехватке
продовольствия у населения и о различного рода дефицитах, связанных с хронической
бедностью страны. А Тейлор, презрев все инструкции, выгнал их всех взашей из своего
сектора. Он отлично понимал необходимость удовлетворить минимальные запросы
местного населения в продуктах питания. Но, прежде всего, он почувствовал тягу
мексиканцев к театральности. В своих нелепых серебряных шпорах Тейлор всегда первым
выпрыгивал из вертолета. Он объезжал каньоны на великолепном черном жеребце и не
сгибал головы там, где остальные карабкались на четвереньках. Мартинес знал чувство
страха, и он не верил, что среди нормальных людей может найтись абсолютно
бесстрашный человек. Но Тейлор бесспорно прятал свой страх лучше всех остальных -
например, когда в одиночку въезжал на "джипе" в города, где представители
дружественного США временного правительства висели на столбах, зияя
отсутствующими частями тела. Он выжимал все возможное из своего живописного
уродства, жил на маисовых лепешках и бобах, чтобы иметь возможность эффектно
отдавать свой паек вдовам и сиротам. Словом, Тейлор презрел все правила поведения
джентльмена с целью добиться той живописности, которой прежде всего жаждала
измученная Мексика. Его называли показушником, жуликом, психом, грязным сукиным
сыном, но никто не мог повторить его успехи. Тейлор с одинаковой легкостью
подстраивался под менталитет мексиканского крестьянина и лос-анджелесского
громилы. Тейлор скрывал свой ум и тонкое знание языка под жестким, даже грубым
лексиконом, который его подчиненные ожидали услышать от командира. Майор Мануэль
Ксавьер Мартинес не верил в героев. Но он не был уверен, что когда-нибудь сможет стать
таким человеком, как полковник Джордж Тейлор.
- Мэнни, - проговорил Тейлор, - как хорошо, что ты не дал мне завалить всю операцию.
Мне следовало бы добиться от этих чертовых русских четкого объяснения, что именно
они понимают под "рассредоточением сил". - Полковник говорил сердито, но весь его
гнев был направлен против себя самого. - Я хочу быть абсолютно уверенным, что когда
наши ребята станут возвращаться после боевого задания, они найдут на базе топливо,
боеприпасы, консервы, бинты и вообще все, что им может потребоваться. Словом, все, что
положено.
- Да, все, что положено, - повторил Мартинес. Ему очень хотелось порадовать этого
человека, хорошо помочь ему, и в то же время ему было совестно опять обращаться к нему
за содействием. - Боюсь, тебе самому придется решить этот вопрос с Ивановым, Хефе. Он
здесь главный, а Козлов боится принимать самостоятельные решения. Он считает меня
сумасшедшим из-за того, что я хочу рассредоточить наши материальные средства, и
вдвойне сумасшедшим, потому что я критикую решение генерала.
Тейлор кивнул:
- Хорошо, Мэнни. Давай-ка подхватим Дейва и Мерри и еще разок поворкуем с
нашими русскими братиками.
Мартинес улыбнулся:
- И еще разок позволим этому славному Козлову подышать нам в лицо. - Он бросил
взгляд на маслянистое печенье, которое он машинально взял с тарелки. Оно было таким
неаппетитным, что он не донес его до рта.
Мартинес почувствовал на себе взгляд Тейлора. Полковник глядел на него так
пронзительно, что его рука с печеньем застыла в воздухе, словно повинуясь приказу
волшебника. Глаза двух офицеров встретились, и майор поразился, насколько серьезным
был взгляд его командира.
- Съешь его, - тихо произнес Тейлор голосом сухим и бесстрастным, как горная
пустыня. - А потом - улыбнись.
Майор Говард Мередит, для друзей просто Мерри, почти забыл, когда люди в
последний раз обращали внимание на цвет его кожи. Хотя русские и не были откровенно
грубы, но они разговаривали с ним с едва скрытым пренебрежением. Он одинединственный
из старших офицеров американского полка говорил по-русски, но тем не
менее его коллега явно предпочитал общаться через переводчика с его белокожим
подчиненным.
Мерри Мередит не слишком страдал. Ему в жизни довелось побывать в гораздо худших
ситуациях. Однако он не мог не испытывать некоторую грусть. Его еще давно
предупреждали о том, что русские - расисты, но он верил, что для него будет сделано
исключение. Хотя бы из уважения к Пушкину. Из всех присутствовавших здесь
американцев он один читал русскую классику. Он знал названия картин Репина и даже
когда они были написаны. Ему казалось, что из своих соотечественников он один понял
ту железную цепочку неизбежностей, что привела этих людей к нынешней трагедии. Он
даже знал названия и составные части многочисленных закусок, которые хозяева, явно с
огромным трудом, наскребли для сегодняшней встречи. И тем не менее всякий раз, когда
он подходил к столу, русские бросали на него недовольные взгляды, словно его темная
кожа могла испачкать еду.
Расовой дискриминации не было места в университетском городке, где беззаботно
прошла его молодость, а за годы, проведенные в Уэст-Пойнте, он сам научился
отгораживаться от подобных предрассудков. Армия же испытывала такую нехватку
способных людей, что их национальные, этнические и социальные корни никого там не
волновали. Только позже жизнь впервые заставила его посмотреть на свое отражение в
зеркале.
И вот теперь, через много лет после того ужасного дня в Лос-Анджелесе, он оказался
рядом с советским полковником, который видел в нем всего лишь относительно
высокоразвитое животное. Начальник советской разведки посвящал его в тонкости
построения армии противника и ситуации на фронте так, как если бы разговаривал с
ребенком, и Мередиту постоянно приходилось вызывать в памяти образ и пример
Тейлора, чтобы удержаться от того, чтобы словами, а то и действием не оскорбить
пузатого полковника. Самое обидное, что тот явно знал меньше Мередита о противнике и
даже о положении собственных войск, а то немногое, что было ему известно, уже давно и
безнадежно устарело. Благодаря постоянно обновляющейся разведывательной
информации, что звучала в его наушниках и появлялась на экране переносного
компьютера, Мередит знал, что боевая обстановка ухудшалась с каждым часом. И, однако,
похоже, полковника Козлова интересовала только демонстрация своего этнического
превосходства.
Мередит с облегчением увидел, как Мэнни Мартинес прервал свой тет-а-тет с
Тейлором и направился к столу, переоборудованному в разведывательный отсек.
На лице Мартинеса сияла ослепительная улыбка, резко контрастировавшая с царившей
в помещении атмосферой умственного и физического истощения.
- Простите, сэр, - извинился Мартинес перед бочкообразным советским полковником,
со своей указкой, напоминавшей дирижерскую палочку, скорее походившим на
руководителя уличного оркестра. Потом он повернулся к Мередиту: - Мерри, наш Старик
хочет, чтобы ты поприсутствовал на одной маленькой беседе. Можешь освободиться на
минутку?
Мередит испытал восторг школьника, которому вдруг разрешили прогулять уроки. Он
спешно извинился перед полковником по-русски и оставил своего зама страдать во имя
армии Соединенных Штатов Америки.
Лавируя между столами, Мередит почувствовал, что улыбка Мэнни оказалась
заразительной.
- Ну что ты оскалился, придурок? - поинтересовался Мередит у приятеля.
Мэнни улыбнулся еще шире:
- Это все еда. Ты должен ее попробовать.
- Уже пробовал, - ответил Мередит. Хотя умом он и понимал, каких усилий стоило
организовать такой буфет и что все в нем - относительно высокого качества, он все же не
мог поверить, что Мэнни действительно понравились закуски. Все его попытки убедить
остальных офицеров отдать им должное безнадежно провалились. - Да брось, ты меня
разыгрываешь.
- Только не я, брат. Еда потрясающая. Хочешь, спроси у Старика сам.
Мередит решил, что тот шутит, и, хотя так и не понял юмора, не стал больше ничего
выяснять. Протискиваясь мимо последнего рабочего стола, он зацепил грубыми
шерстяными брюками за край лежащей на нем кальки со схемой и сбросил на пол
несколько маркеров.
- Классный же ты был, видать, защитник, - заметил Мэнни.
Мередит с приятелем быстро подобрали упавшие инструменты с беспорядочно
разбросанных по полу компьютерных распечаток и извинились перед измученным
капитаном, чья работа пошла насмарку. Когда друзья распрямились, перед ними стоял
полковник Тейлор, а также генерал Иванов, Козлов и еще один русский, в котором
Мередит признал коллегу Мэнни. Через минуту подошел Счастливчик Дейв Хейфец и
советский офицер, заместитель по планированию.
Стараясь не привлекать к себе внимания, Мередит передвинулся так, чтобы не
оказаться лицом к лицу с Козловым. Тот был вполне привлекательным человеком - пока
не открывал рта, полного обломанных гнилых зубов, от вида которых хотелось
зажмуриться.
Его дыхание смело можно было квалифицировать как самое грозное наступательное
оружие, имевшееся в арсенале русских. Мередит сочувствовал Козлову, ибо тот явно
являлся первоклассным офицером и изо всех сил старался, чтобы все шло как надо. Но его
сочувствие не шло настолько далеко, чтобы терпеть его дыхание.
И без того в комнате стояла вонь, и воздух висел неподвижно, тяжелый, как одеяло.
Грубая ткань советской формы, которую носили все присутствовавшие, стала еще жестче
от засохшего пота. Мередит не чувствовал уверенности, что его желудок выдержит дурной
запах изо рта Козлова, учитывая поздний час, недосыпание и тяжелый груз жирной,
нездоровой русской пищи.
Тейлор подвел их всех к карте во всю стену и бросил быстрый взгляд на Мередита,
выясняя, готов ли тот переводить.
- Похоже, - начал Тейлор, - что мы так торопились, что наши советские союзники не
успели понять одну маленькую вещь...
Перевод давался легко. Мередит отлично знал, в каком тоне хотел говорить Тейлор -
как всегда, в единственно нужном. Общаясь с уличной ли шпаной, с мексиканскими ли
бандитами, с сенаторами или советскими генералами, Тейлор не уставал восхищать
Мередита верным выбором не только слов, но и голосовых оттенков, которые помогали
ему наилучшим образом воспользоваться предубеждениями собеседников.
А интересно, что советские думали о самом Тейлоре? Мередит приметил, что мало кто
из советских офицеров носил на лице отметины болезни Рансимана. В то же время он
знал, что Советский Союз пострадал от эпидемии еще больше, чем Америка, но, похоже, у
них существовали некие негласные правила, не допускавшие до высоких должностей и
званий сильно изуродованных людей. Мередит часто гадал, не является ли это простонапросто
еще одним проявлением извечного пристрастия русских военных к показухе.
Он попробовал представить себе, каким кажется Тейлор впервые увидевшим его
людям. Трудно, конечно, оставаться объективным, проработав с человеком столько лет и
испытывая к нему такую глубокую, хотя и не высказанную вслух, привязанность. Даже в
Соединенных Штатах 2020 года Тейлор скорее мог оказаться жертвой предрассудков,
даже объектом примитивного животного страха, чем хорошо одетый, без единого шрама
выходец из буржуазной среды, которому по случайности досталась кожа цвета молочного
шоколада. Мередит порой задумывался, станут ли русские судить о его командире тоже
только по внешним данным.
- ... и мы хотим решить все проблемы в атмосфере открытости и взаимного доверия, -
перевел Мередит.
Генерал армии Иванов вслушивался в легкое течение русской речи, гадая про себя, где
черный американец так хорошо научился языку. От американцев вообще только и жди
каких-нибудь сюрпризов. Некоторые сюрпризы приятные - они очень старательны, очень
уверены в себе, очень сообразительны. Но имелись и другие сюрпризы, смириться с
которыми оказалось не так-то просто. Например, эта история с рассредоточением средств
обеспечения. Говорят американцы всегда очень вежливо, но за вежливостью скрывается
несгибаемая твердость. Иванов уже давно заметил железную закономерность: они уступят
в мелочах, но в более важных вопросах всегда настоят на своем.
Иванов устал физически, и ему надоело спорить. Ладно, пусть делают как хотят. А
Советская Армия будет распоряжаться своими войсками так, как считает нужным. Пусть
американцы попытаются. Иванов хотел бы верить, хотел бы сохранить в себе оптимизм,
но он так долго испытывал одни поражения и очень сомневался, чтобы одинединственный
полк, пусть и вооруженный таинственным американским чудо-оружием,
смог бы внести перелом в ход войны. Но он будет им благодарен даже за самую малую
помощь. Положение складывалось отчаянное, и он боялся войти в историю в качестве
одного из тех русских военачальников, чьи имена ассоциировались с крахом.
Но кто может с уверенностью сказать, сколько лет еще будет продолжаться сама
русская история? Посмотрите на глубину пропасти, в которую мы уже упали.
Выпрашиваем помощи у американцев...
Впрочем, и они сами доживают последние дни. Иванов считал, что время белой расы
ушло и будущее принадлежит азиатским толпам, так что лучшее, что можно сделать, это
еще ненадолго сдержать напирающий поток.
Иванов переводил взгляд с одного американского лица на другое. Как нелепо они все
выглядели в советской форме. Этот убийственного вида полковник - наверняка такое же
чудище внутри, как и снаружи, иначе он прибегнул бы к замечательной американской
косметической хирургии. А вот тот, похожий на шалопая-грузина. И еще израильтянин -
Иванов знавал таких - замкнутый тип, от которого не дождешься улыбки, не уговоришь
опрокинуть стаканчик. За евреями вечно нужен глаз да глаз. Немцы с ними не
справились, и арабы тоже, несмотря на все свои атомные бомбы и нервнопаралитический
газ. Но евреи тоже дали, в конце концов, маху. Они поставили на
американскую лошадку, а им следовало бы поддержать японцев. Так, еще черный майор,
так здорово говорящий по-русски. Иванов полагал, что руководство полка подбиралось
специально таким образом, чтобы уверить русских в единстве американского народа,
наподобие висевших повсюду в годы его молодости плакатов, с которых эстонцы и
украинцы улыбались рядом с азербайджанцами и таджиками. Но как те плакаты не
обманывали никого в советском обществе, так и американцам не удастся никому здесь
запудрить мозги, и Иванов гадал, как эта команда проявит себя в настоящем бою.
Раньше, в бытность его молодым офицером, все было совсем иначе. Даже на младшего
лейтенанта смотрели с уважением. А потом пришел этот тип Горбачев со своими
реформами и обещаниями и начал рыть яму под армией. Нашлись среди военных
честолюбцы, которые помогли ему. Иванов и сам не сомневался в необходимости
перестройки, поддавшись царившей тогда эйфории. Но как мало сбылось из обещанного.
Люди просто перестали испытывать уважение и страх. Они захотели жить как
западноевропейцы, как американцы. Они не осознавали роль России, Советского Союза в
мировой истории. Они думали только о себе. Потом, когда страна начала разваливаться
на части, наконец-то пришли к власти более разумные люди. Но слишком поздно. Иванов
был знаком с многочисленными теориями о неизбежности краха экономической модели,
пережившей свое время, о расплате за десятилетия неумеренных трат на оборону, о
громоздкости системы, душившей ростки всего живого...
Ложь, ложь, все ложь. Горбачев и его сообщники предали веру, отдали победу в чужие
руки. В конечном итоге преследования военных никому ничего не дали. Экономика не
возродилась волшебным образом, напротив, жизнь становилась все хуже и хуже.
Расстрелять мало человека, разрушившего величайшую державу в мире.
Когда система дала трещину, ничто уже не работало, как прежде. Это было все равно
что пытаться затолкать обратно в тюбик выдавленную зубную пасту. Демократия...
Смешно слушать. Советскому Союзу нужна сила. А вместо силы народ получил пустые
обещания, неравенство, предательство.
Те десятилетия, что Иванов шел к своему нынешнему чину, казались ему нескончаемой
хроникой развала, восстаний, бунтов и полумер. Его жизнь прошла впустую в долгих,
беспросветных сумерках.
А теперь дело дошло до гражданской воины, интервенции, крушения всего. И еще эти
американцы, пришедшие отомстить, насладиться унижением старого врага.
Обговаривая последние детали с этими раскованными, чересчур уверенными в себе
людьми, ряженными в ту форму, что воплощала для него всю его жизнь, все мечты,
Иванов не мог отогнать от себя трагическое чувство ностальгии по прошлому его страны.
Так человек, мучаясь со стервой женой, с тоской вспоминает ту, другую девушку, на
которой ему следовало бы жениться.
Совещание штабов подходило к концу. Сейчас американцы останутся одни и закончат
последние приготовления. А потом они вступят в войну. Бросят в бой свое новое
удивительное оружие, о котором они даже сейчас отказываются говорить.
Что ж, удачи им. Иванов надеялся, что они убьют как можно больше врагов его страны.
Конечно, если бы самоуверенность могла убивать сама по себе, американцы были бы
непобедимы.
Возможно, они обладают очень важными тайнами, даже более важными, чем
предполагает советская разведка. Но генерал Иванов тоже знал одну тайну -
сверхсекретную, в которую власти СССР не посвящали никого ниже Иванова по чину,
дабы не подрывать еще больше боевой дух людей. Даже бедняга Козлов ни о чем не
догадывался. Но Иванов подозревал, что американцев в скором времени ждет сюрприз.
8. Вашингтон, округ Колумбия
- А что, если нам потом смыться куданибудь и пропустить по рюмочке? - предложил
Боукветт. - Помоему, мы вполне заслужили небольшую передышку.
Дейзи оторвалась от своих записей. Клифтон Боукветт склонился над ней. Пожалуй, он
подошел слишком близко. Ее глаза скользнули вверх по безупречной стрелке его брюк, по
элегантному шелковому галстуку. В нынешние сумасшедшие дни, когда все, казалось,
ходили в несвежих рубашках, накрахмаленный воротничок Боукветта сиял первозданной
белизной. Он относился к тем людям, которые рождаются с идеально завязанным
галстуком. Вот и теперь, в дни, когда другие от усталости начинали допускать ошибки,
когда их лица стали пепельносерыми от постоянного чувства тревоги, Боукветт стоял в
свободной позе, с небрежностью спортсмена, и ничего, кроме бесчисленных,
проведенных под парусом выходных, не оставило следа на его коже. Когда Дейзи впервые
появилась в Вашингтоне, она восторгалась и верила людям, подобным Клифтону
Рейнарду Боукветту, и готовность, с которой такой мужчина забыл о жене, чтобы
провести несколько из своих драгоценных часов с некрасивой, хотя и умной и молодой,
девушкой-аналитиком, заставили ее поверить, будто мечты - настоящие, серьезные,
взрослые мечты - действительно сбываются в этом городе. Так ей казалось на протяжении
первых пяти-шести романов. Потом все это стало привычным, и многочисленным
мужчинам уже не было нужды придумывать много оправданий для объяснения своего
отсутствия, своих неудач, своего все нарастающего невнимания. Дейзи убедила себя, что
она им ровня, что она использует их так же беспечно, как они предпочитают
использовать ее, и сама не понимала, почему, несмотря на бесспорные успехи на работе,
ее все чаще охватывало чувство разочарования и пустоты. Дейзи Фитцджеральд могла
понять действия целых народов, могла блестяще предсказать дальнейшее развитие
событий. Но она сама знала, что ей никогда не удавалось понять мужчин. В самом деле,
ну зачем такому человеку, как Клифтон Рейнард Боукветт, заместителю директора
Объединенного разведывательного управления, такому богатому, женатому на
ослепительной красавице лишь немногим старше Дейзи, рисковать хотя бы самую
малость ради интрижки с женщиной, чьи волосы отнюдь не хороши, а кожа становится
непривлекательной в моменты чрезмерных стрессов или когда она позволяет себе
попробовать добрую половину всех лакомств мира; с женщиной, чья некрасивая
внешность только и подвигнула ее стремиться к профессиональному совершенству? Она
помнила, как какая-то из ее коллег со смехом го
...Закладка в соц.сетях
