Жанр: Научная фантастика
Освобожденный франкенштейн
...ольшим, иногда -
меньшим бахвальством. Мне было тошно возражать ему: я видел, как сверкают от удовольствия
его глаза, он уже не раз излагал все это и получал от этого наслаждение.
- Логикой вас не поколебать, я знаю. Вы во власти одержимости.
Бесполезно указывать, что сама по себе любознательность ученого столь же
безответственна, как и любознательность ребенка. Просто совать нос куда попало, не более
того. В области науки, как и всюду, необходимо отвечать за плоды своих действий. Вы
заявляете, что наградили человечество даром - секретом жизни; на самом же деле - ничего
подобного. Мне ведомо - так уж получилось, - что вы создали жизнь во многом случайно -
да, Виктор, благодаря удаче, и ваши целенаправленные устремления здесь ни при чем, ибо
истинного понимания пересадки тканей, членов и органов, иммунологии и доброго десятка
других - логий предстоит ждать еще несколько поколений. Это не знания, это везение. И к
тому же как вы наградили этим даром? Самым что ни на есть жалким образом! Упиваясь в
гордом одиночестве своими достижениями и оставляя на долю других одни лишь мерзкие
последствия своих деяний! Ваш младший брат Уильям задушен, вы не забыли? Ваша
замечательная служанка,
Жюстина Мориц, несправедливо повешена за это убийство, вы не забыли? Не это ли те
дары, которыми, как вы громогласно заявляете, вы наградили человечество? Если бы
человечество догадывалось, кого оно должно за эти дары благодарить, неужели вы
сомневаетесь, что люди взяли бы штурмом ваш холм и дотла спалили бы эту башню вместе со
всеми ее непотребными секретами?
Моя речь задела его! Я вновь заметил в нем ту же ущербность, некую внутреннюю
трухлявость, которая стала очевидной, когда он заговорил чуть ли не хныкающим тоном:
- Кто вы такой, чтобы читать мне наставления? Вас не тяготит мое бремя, мои страхи! К
чему преумножаете вы мои невзгоды, преследуя меня и попрекая моими же грехами?
В этот момент появился Йет. С подносом в руках он бесстрастно замер рядом с
Франкенштейном. Виктор машинально взял у него поднос и коротким жестом отпустил слугу.
Расставляя перед нами тарелки с холодным мясом, картошкой и луком, он говорил:
- Вы не знаете, что мне угрожает. Мое творение, мое измышление, в которое я заронил
искру жизни, ускользнуло из-под моего попечения. Будучи в плену, он не принес бы никакого
вреда, оставаясь в неведении о своей судьбе.
На свободе он сумел затаиться в глуши и воспитал сам себя. Не всем должно быть
даровано образование. Мало кто способен руководствоваться в жизни идеями. Мой - мое, если
угодно, чудовище научилось говорить и даже читать.
Он нашел кожаный чемодан с книгами. Разве я в этом виноват?
К нему вернулось самообладание, он обернулся ко мне в холодной запальчивости.
- Так и случилось, что он прочел "Страдания молодого Вертера " Гете и открыл для себя
природу любви. Прочел "Жизнеописания" Плутарха и открыл природу человеческой борьбы.
И, печальнее всего, прочел он .и великую поэму
Мильтона "Утерянный Рай", благодаря которой открыл религию. Можете себе
представить, какой урон нанесли эти великие книги, заколдовав своими чарами совершенно
неискушенный ум.
- Неискушенный! Как вы можете это утверждать? Разве мозг вашей твари не
позаимствован у трупа, когда-то знавшего и жизнь и мысль?
- Ба! От предыдущего существования в нем ничего не осталось - разве что осадок иль
отстой мысли, сны о былом, на которые тварь и вполовину не обращает столько внимания,
сколько уделяет его вымыслам, почерпнутым у Мильтона! В результате он определил себя на
роль Сатаны, предоставив мне роль Всемогущего. И требует, чтобы я создал для него супругу
- огромную Еву, в которой он обрел бы утешение.
- Вы не должны делать этого! Я заметил, что он непроизвольно посмотрел вверх, словно
в направлении небес или, быть может, верхнего этажа. Последнее казалось более вероятным; на
Бога у него, похоже, просто не оставалось времени.
- Но какая перспектива! - сказал он. - Привнести совершенство в свои первые,
неумелые опыты...
- Вы сошли с ума! Вам не хватает одного изверга, и вы намерены изготовить другого ему
на пару? Сейчас у вашего монстра есть причины беречь вашу жизнь. Но стоит вам снабдить его
женой, и ему станет выгодно вас убить!
Виктор устало склонил голову и подпер ее рукой.
- Как вам объяснить всю сложность моего положения? Почему я вам все это
рассказываю? Тварь произнесла страшнейшую угрозу - не моей жизни, ее я не слишком ценю,
но жизни Элизабет. "Я буду с тобой в твою брачную ночь!"
Так он сказал. Если у него не будет свадьбы, он не допустит, чтобы она была у меня. Если
я не вызову к жизни его невесту, он исторгнет жизнь из моей.
Я чуть не задохнулся. Он невольно раскрыл даже то в своей деградировавшей
чувствительности, о чем сам не догадывался, косвенно уравняв себя с порожденной им
травестией жизни, а Элизабет - с неведомым, еще не сотворенным чудовищем.
Я встал.
- У вас уже есть один непримиримый враг. Во мне вы отыщите второго, если не
согласитесь отправиться завтра же вместе со мной в город и изложить все обстоятельства дела
перед синдиками. Вы что, собираетесь населить своими монстрами весь мир?
- Вы слишком поспешны, Боденленд!
- Ничуть! Решайтесь же, соглашайтесь!.. Прямо с утра?
Он сидел, глядя на меня, и уголки его рта горько клонились вниз. Затем он внезапно
опустил глаза и принялся вертеть в руках нож.
- Давайте поедим не ссорясь, - сказал он. - Я приму решение после трапезы. Налить,
что ли, нам вина? Вы же не против, как я помню, выпить за едой немного вина.
Его лицо лоснилось, - может быть, из-за выделяемого лампами тепла.
Более чем когда-либо он казался отчеканенным из металла.
В застекленном шкафу стояли бутылки красного вина и изящные бокалы.
Виктор вынул бутылку и два бокала и ушел с ними за занавес, на кухню.
- Сейчас открою бутылку, - откликнулся он оттуда.
Он провозился с этим какое-то время. Потом вернулся с двумя наполненными до краев
бокалами.
- Ешьте, пейте! Хоть цивилизация и рушится, пусть цивилизованные люди останутся
таковыми до самого конца! Пью за вас, Боденленд!
Он поднял свой бокал.
Меня настиг приступ кашля. Не мог ли он отравить мое вино, подсыпать в него яд или
дурман? На первый взгляд идея казалась нелепо мелодраматической - до тех пор, пока я не
вспомнил, что любая мелодрама уходит своими корнями к трагическим событиям минувших
поколений.
- Под вашими лампами так жарко, - сказал я. - Нельзя ли открыть окно?
- Абсурд, снаружи идет снег. Пейте же!
- Но окно, которое туда выходит... мне показалось, что оттуда донесся какой-то звук...
На этот раз подействовало. Он встал и подошел к указанному окну, пытаясь разглядеть
что-либо в щелку между закрывавшими его деревянными ставнями.
- Ничего нет. Мы достаточно высоко над землей... Хотя этот изверг способен соорудить
И лестницу...
Последнюю фразу он задумчиво пробурчал себе под нос. Вернувшись на свое место, он
уселся, поднял бокал и пристально уставился на меня.
На сей раз я поднял свой бокал с большей уверенностью, ибо успел его подменить. Мы
оба выпили, глядя друг на друга. Я заметил в нем проблески нервного напряжения. Он словно
подталкивал меня взглядом осушить мой бокал до дна, и, когда я так и поступил, он по инерции
осушил и свой.
Я приоткрыл рот и тяжело опустил бокал на стол, потом позволил голове откинуться
назад и прикрыл, имитируя потерю сознания, глаза.
- В точности... - сказал он. - В точно...
Он попытался встать со стула. Бокал выпал у него из руки и, не разбившись, мягко
приземлился на коврик. Виктор упал бы тоже, но я успел обежать вокруг стола и подхватил его,
пока он, шатаясь, удерживался еще на ногах. Тело Франкенштейна совершенно расслабилось.
Сердце продолжало биться, а на лбу выступил обильный пот.
Я уложил его на пол и выпрямился. Что же мне теперь делать?
Положение мое было не из привлекательных. Ниже меня находился Йет, и, даже если
обманом мне удастся его миновать, снаружи притаилось чудовище. В любом случае сейчас или
никогда - мне представлялся шанс разрушить планы Виктора. Как недавно Франкенштейн, я
устремил взор на потолок, за которым находилась лаборатория - и мне были доступны теперь
все ее отвратительные секреты!
18
Винтовая лестница ввинчивалась вверх, цепляясь за грубую каменную стену башни. Я
торопливо перешагивал через ее червем изгибающиеся ступени. Дверь на верхнем этаже
оказалась усилена дополнительными брусьями, а сверху на ней красовались новенькие засовы.
Я отодвинул их и распахнул дверь настежь.
Внутри оказалась абсолютно цилиндрическая комната, высота ее пересеченного балками
потолка достигала, я думаю, футов девяти. В центре комнаты ярко пылала дуговая лампа,
щедро расплескивая отблески по нагроможденным в лаборатории аппаратам. Лампы
Франкенштейна выделяли немало тепла. Чтобы поддержать низкую температуру, в потолке был
чуть приоткрыт люк; немногочисленные хлопья снега, попадавшие в щель, медленно
проплывали по комнате, прежде чем растаять.
Мое внимание притягивал к себе - восхищая и устрашая - сдвинутый в сторону
верстак. На нем, прикрытая полотнищами простынь, лежала чудовищная фигура. Судя по ее
очертаниям, хотя бы отчасти она была человеческой.
О назначении машин, лепившихся вокруг верстака, у меня было весьма смутное
представление, кроме разве что возвышавшегося прямо над ним резервуара, наполненного
красной жидкостью, по капле стекавшей по теряющейся под простынями трубке. Были там и
другие трубки и провода, извивавшиеся под верстаком; они вели к другим сосудам и машинам,
которые, подрагивая, не прекращали работы, словно в каком-то смутном предвкушении жизни.
Аккомпанементом их работе служили чмокающие и журчащие звуки.
Меня охватил жуткий страх. Комната пропахла консервирующей жидкостью и
разложением, к этим запахам примешивались и другие, не менее зловонные. Я знал, что должен
приблизиться к этой безмолвной фигуре. Я должен был уничтожить ее и поддерживающее ее
оборудование, но мое тело отказывалось приблизить меня к ней.
Я огляделся вокруг. На стенах висели исполненные в манере Леонардо да Винчи красивые
схемы мускулатуры человеческих членов и действия рычагов.
Были там и изящные скелеты из Везалия, гравированные Калькаром, и схемы нервной
системы, и другие анатомические рисунки и диаграммы, помеченные разными цветами. На
полках с одной стороны выстроились реторты, в которых плавали в консервирующей жидкости
члены, по-прежнему облаченные в плоть, - человеческие, надо думать, но я даже и не пытался
отождествить их. Хранились там и половые органы, как мужские, так и женские, а некоторые из
них, без сомнения, принадлежали животным. И набор извлеченных из утробы плодов,
начинавших уже разлагаться в своих колбах. И, вероятно, сама матка, медленно
расслаивающаяся от возраста. И многочисленные цветные восковые модели, изготовленные в
подражание содержимому сосудов. И иные модели - костей и органов, - изготовленные из
дерева и различных металлов.
Целая полка была отведена под человеческие черепа. Одни из них были распилены
горизонтально, другие вертикально, обнажая внутри сложные камеры.
Некоторые оказались частично заполнены цветным воском. Другие несли на себе следы
странной косметики, с глубоко утонувшими глазницами, поднятыми кверху скулами,
переделанными бровями, видоизмененными носами. Все вместе казалось чередой
фантастических шлемов.
Мой страх уступил место любопытству. В частности, я потратил некоторое время, изучая
фигуру, набросанную мелом на грифельной доске, что стояла неподалеку от обремененного
запеленутым телом верстака.
Фигура эта в общих чертах повторяла контур человеческого тела. Небрежно было
набросано лицо с развевающимися волосами, более тщательно изображены гениталии, из вида
которых следовало, что рисунок представляет собой женщину. Отступления от обычной
человеческой анатомии были намечены красным.
На схеме я насчитал шесть дополнительных ребер, что намного увеличивало грудную
клетку. Дыхательная система оказалась изменена таким образом, что, вдыхая воздух как
обычно, через нос, ее обладательница могла выдыхать его через отверстия, расположенные
позади ушей. Увеличенная деталь привлекла мое внимание к коже; хотя я и не мог разобраться
в сопровождавших рисунок символах, выглядело все так, словно для того, чтобы сделать
наружный кожный покров менее чувствительным, нервы и капиллярные кровеносные сосуды
были убраны из внешних слоев эпидермиса - на самом деле такого рода шкура, покрывающая
живую плоть, должна позволять своему владельцу легко переносить даже крайние колебания
температуры. Был преобразован и мочеполовой канал.
Влагалищная область всецело служила делу произведения потомства; на бедре виднелся
своего рода рудиментарный, пародийный пенис, через который предполагалось извергать мочу.
Я разглядывал эту деталь с известным интересом, думая о том, что она, пожалуй, многое
подсказала бы психологу о мыслительных процессах Виктора Франкенштейна на настоящем
этапе.
Возможно, самой необычной особенностью этой схемы являлся двойной позвоночник
представленной на ней фигуры, что позволяло заметно усилить сей традиционно слабый
участок. Укреплен был и таз, и это дало возможность нарастить мускулатуру ног. Я подумал о
призрачной фигуре, с такой стремительностью у меня на глазах вскарабкавшейся на Мон Салэв,
и начал понимать все величие свершений и замыслов Франкенштейна!
С одной стороны лаборатории была расставлена превосходная четырехстворчатая ширма,
украшенная рельефными изображениями символических фигур. Обогнув распростертую на
верстаке прикрытую фигуру, я подошел и заглянул за нее.
Как назвать то, что я увидел? Склеп? Прозекторская? На позаимствованном в морге столе
и сложенными в каменную раковину валялись туловища человеческих существ, одно или два из
них вскрытые и разделанные, точно свиные туши. Там были и лодыжки, и коленные чашечки, и
еще кучи какого-то неопознанного мяса. Гибкий женский торс - без головы, но с руками -
был прижат к стене; с одного плеча снята кожа, обнажая сеть мышц. Я поскорее отвернулся.
Что за отвратительный склад припрятанных на будущее запасных частей!
Теперь я обратился к главному обитателю лаборатории Франкенштейна, к запеленутой
фигуре, возлежавшей на своем ложе в окружении гнусавящих машин.
Я убедил себя, что Виктор занимался просто некой совершенно самостоятельной
проблемой человеческой инженерии. Немудрено, что чудовище видело в своем творце
Всемогущего Господа! До сих пор я рассматривал легендарного
Франкенштейна как своего рода дилетанта-эклектика, якшающегося с трупами,
второстепенного чудака, обшаривающего склепы и могилы в поисках не обязательно парных
глаз или рук. Моя ошибка была на совести постановщиков фильмов и прочих торговцев
ужасами. Милая Мэри оказалась гораздо ближе к истине, когда назвала Виктора "Современным
Прометеем".
Но даже и так, начало ошибке вполне могла положить она сама. Ведь некоторым образом
- благодаря силе своей восприимчивости и предвидения, каковая во многом была свойственна
и Шелли, - она извлекла, как я мог судить, историю Франкенштейна почти из ничего. Без
сомнения, ей пришлось опустить в своем повествовании многие научные теории, связанные с
этой историей, поскольку она была не в состоянии их понять. Я и сам был бы вынужден
поступить точно так же. Только сейчас мне стало ясно, чего достиг
Виктор Франкенштейн и сколь велико должно быть его желание продолжить свои
исследования, к каким бы последствиям это ни привело. Итак, я смело шагнул вперед и сдернул
простыни с того, что они скрывали.
Там лежала огромная фигура женщины, всю одежду которой составляли трубки и
провода, подводившие или отводившие от нее необходимые вещества.
Вцепившись в полотно, непроизвольно глухо застонав, я, пошатываясь, попятился от
лежака. Ее лицо! Ее лицо, пусть волосы и были сбриты с головы, обнажив голый, исчерченный
синевато-багровыми шрамами череп, ее лицо было лицом Жюстины Мориц. Затуманенные
смертью глаза, казалось, смотрели на меня.
На мгновение мое сердце замерло - почти как у нее.
Только тут я впервые отчетливо увидел всю мерзость и неподдельный ужас исследований
Франкенштейна. Мертвые безличны, и посему, возможно, нет ничего особенного в том, что их
тревожат - примерно так мог бы я раньше выгораживать Виктора. Но использовать, будто это
всего-навсего некий запасник годных еще к употреблению органов, тело слуги, друга - причем
друга, умершего из-за преступления, виной которому - твоя собственная небрежность, - нет,
это нравственное безумие ставило его вне всяких рамок человечности.
В этот миг во мне созрела решимость убить не только его порождение, но и самого
Виктора Франкенштейна.
И однако, пока одна часть моего рассудка приходила к этому решению, пока во мне
поднималась волна ужаса и нравственного негодования, другая его часть работала в прямо
противоположном направлении.
Вопреки самому себе, мой взгляд продолжала приковывать распростертая передо мною
поразительная фигура. На это тело пошел не один скелет.
Колебался цвет кожи, а шрамы, словно алые путы, метили ее пропорции, напоминая
изображение на схеме мясника. Я не мог не заметить, что намеченные на грифельной доске
усовершенствования проведены в жизнь, заняли свое место переделанные органы. Вовсе не
женскими выглядели ноги. На них было слишком много мышц, слишком много волос, они
казались чудовищно толстыми в бедрах.
Дополнительные ребра образовывали огромную грудную клетку, увенчанную
гигантскими, хотя и дряблыми грудями, явно способными вскормить целый выводок
чудовищных детишек.
Отнюдь не ужас вызвало у меня это зрелище. Что касается исследований
Франкенштейна, да, тут я чувствовал ужас. Но, столкнувшись вдруг с бездыханным
существом, увенчанным этим застывшим, но безвинным женским лицом, я почувствовал одну
только жалость. В основном это была жалость к слабости человеческой плоти, к печальному
несовершенству нашего рода, к нашей обнаженности, непрочному обладанию жизнью. Быть,
оставаться человеком - это уже борьба, причем борьба, всегда в конце вознаграждаемая
смертью. Да, верующие считают, что смерть - явление только физическое, но я никогда не
позволял моим инстинктивным религиозным чувствам подниматься на поверхность. До сих
пор.
Замысел Виктора - грядущее воскрешение искусственного существа - не что иное, как
богохульство. То, что было содеяно в этом вдохновенно сшитом на живую нитку из разных тел
организме, - богохульство. И достаточно было мне так сказать - так подумать, - чтобы тут
же допустить религию, допустить, что в конце жизни маячит не только разверстая могила,
допустить, что есть еще и превозмогающий жалкую, несовершенную плоть дух. Плоть без духа
непристойна. Разве представление о чудовище Франкенштейна поражало воображение целых
поколений не потому, что оно бросало вызов их интуитивному представлению о Боге?
Пересказ посетивших меня в момент подобного конфликта сугубо личных мыслей,
должно быть, вызовет у любого слушателя этих записей раздражение. И все же я вынужден
продолжать.
Ибо от столкновения во мне противоречивых чувств меня бросило в слезы.
Я упал на колени и с рыданиями громко воззвал к Господу. Спрятав лицо в руках, я
плакал от беспомощности.
Возможно, я не упомянул об одной детали, собственно и вызвавшей во мне этот
неожиданный отклик. На табурете рядом с женщиной стоял кувшин с цветами, темно-красными
и желтыми цветами.
Гайку моих бедствий предстояло закрутить еще на один оборот. Ибо в тот момент я, как
мне показалось, ясно увидел, что вся моя былая вера в прогресс построена на зыбком песке. Как
часто в прошлой жизни я заявлял, что одним из величайших благодеяний, дарованных
западному миру девятнадцатым веком, явилось достигнутое наукой освобождение мысли и
чувства от организованной религии. Ну-ну, организованная религия! И что же у нас оказалось
на ее месте? Организованная наука! Но, поскольку организованная религия никогда не была
слишком хорошо организована и сплошь и рядом вела себя вопреки своим коммерческим
интересам, ей приходилось - пусть даже только на словах - признавать мысль о том, что в
мировом порядке есть место и самым ничтожным из нас. Зато организованная наука стакнулась
с Большим Бизнесом и Правительством; ей безынтересны личности - она питается
статистикой! Для духа это была смерть.
Как наука постепенно вытравила свободу времени, так же она вытравила и свободу веры.
Всему, что невозможно было доказать в лаборатории научными методами - то есть, иными
словами, всему, превосходящему науку, - было отказано. Бога давно изгнали - на пользу
тьме-тьмущей крохотных занюханных сект, цепляющихся за клочья обветшалой веры; с ними
можно было примириться, поскольку они не выдвинули никакой совместной альтернативы
обществу потребления, от которого в такой степени зависела организованная наука.
К моей эпохе восторжествовал склад ума, свойственный Франкенштейну. Для этого
потребовалось всего два века. Голова восторжествовала над сердцем.
Не то чтобы я когда-либо верил в выступающее в гордом одиночестве сердце. Это было
бы столь же прискорбно, как и лицезреть триумф головы; отсюда уже проистекли в прошлом
столетии религиозные преследования и войны.
Но выдалось однажды время - в начале девятнадцатого века, в те дни, когда жил и
творил Шелли, - когда перед головой и сердцем замаячил шанс идти вперед в ногу. Теперь он
уже исчез, в точности как и предсказывал миф моей
Мэри о Недужном Творении.
Я неизбежно задним числом перелагаю случившееся в интеллектуальные термины.
Пережил же я, упав на колени, некую метафору - я увидел технократическое общество, в
котором был рожден, как это Франкенштейново тело, в котором отсутствовал дух.
Я оплакивал жалкую кутерьму этого мира
- О Боже! - воскликнул я.
Надо мной раздался какой-то звук, и я поднял голову.
Сверху на меня в упор смотрело огромное прекрасное лицо. Всего лишь миг - затем в
прочерченном балками потолке мелькнул проблеск неба, и, спрыгнув вниз, передо мной уже
стоял исполненный гнева Франкенштейнов Адам!
Вплоть до самого этого несчастного момента, думаю, что я зарекомендовал себя в своем
повествовании достаточно хорошо. Я действовал с известной смелостью и настойчивостью -
и, надеюсь, даже с умом - в ситуации, которую многие сочли бы безнадежной. Но зато тут я
чуть ли не на четвереньках пускал на полу слюни. Все, на что меня хватило в момент его
ужасного вторжения, - выпрямиться и молча замереть, вытянув руки по швам, глядя вверх на
это потрясающее существо, которое я впервые имел возможность отчетливо разглядеть.
В своей ярости он был прекрасен. Я использую слово прекрасен, хотя и понимаю, что оно
не совсем годится, ибо не знаю, как иначе опровергнуть расхожий миф, которому стукнуло уже
два столетия, о том, что лицо
Франкенштейнова чудовища являло собой некое жуткое нагромождение подержаных
черт.
Все оказалось не так. Возможно, эта ложь черпала свою жизнь из свойственной человеку
тяги к той дрожи ужаса, которая является развращенной формой религиозного страха. Должен
признать, что молве этой положила начало Мэри Шелли, ну да она должна была произвести
впечатление на неискушенную публику. Я же только и могу заявить, что представшее передо
мной лицо оказалось исполнено жуткой красоты.
Конечно, над всем господствовал ужас. Как далеко ему было до человеческого лица! Куда
больше оно напоминало одно из лиц-шлемов, изображенных на черепах, стоявших позади меня
на полке. Очевидно,
Франкенштейну так и не удалось создать лицо, которое бы пришлось ему по вкусу. Но он
терпеливо обдумывал эту проблему, как поступил и со всей остальной чуждой анатомией; в
результате он остановился на том, что я назвал бы абстракцией человеческого лица.
Глаза глядели на меня из-за высоких защищающих их скул, словно сквозь прорези
забрала. Остальные черты - рот, уши и особенно нос - казалось, были невнятно намечены
ножом хирурга. Тварь, которая сверху вниз смотрела в этот миг на меня, выглядела как
механизм, обработанный на токарном станке.
Его череп почти задевал за потолочные балки. Он нагнулся, схватил меня за запястье и
притянул к себе с такой легкостью, будто я был всего-навсего куклой.
- Тебе запрещено моим Творцом быть здесь!
Таковы были первые слова, произнесенные мне безымянным чудовищем. Оно произнесло
их спокойным, глубоким голосом - "замогильным голосом", так и хотелось сказать по
ассоциации. Хотя слова и были спокойны, они ничуть не успокаивали. Этому могучему
существу не понадобилось бы ни малейших усилий, чтобы меня придушить.
Державшая меня огромная рука оказалась синюшно-пятнистой, в грязной коросте. От
груди, где беспечно повязанный шарф не мог скрыть глубокие шрамы, до самых ног, обутых в
башмаки, которые, как мне показалось, я узнал, чудовище являло собою памятник
неопрятности. Оно было покрыто коркой ила, крови, экскрементов, о его штаны перемазалось и
напоминавшее шинель пальто, с которого на пол ссыпался и тут же таял снег. Оно было таким
влажным, что от него шел еще легкий пар. Еще одной причиной для тревоги служило его
безразличие к своему жалкому состоянию.
Слегка встряхнув меня - так, что у меня клацнули зубы, - оно сказало:
- Здесь нет тебе места, кем бы ты ни был.
- Ты спас мне жизнь, когда я умирал на холме.
Эти слова первыми пришли мне на язык.
- Моя роль - не щадить чужую жизнь, а оберегать свою собственную. Кто я такой,
чтобы быть милосердным? Все люди - мои враги, против меня обращена каждая живая рука.
- Ты спас мне жизнь, ты принес мне зайца, когда я подыхал с голоду.
Он - я не могу больше говорить о монстре "оно" - выпустил меня, и мне с грехом
пополам удалось удержаться в его ужасающем присутствии на ногах.
- Ты... мне... благодарен?
- Ты пощадил мою жизнь. Я благодарен за этот дар, как, наверно, был бы благодарен и
ты.
Он возразил:
- Мне нет жизни, пока рука любого обращена против меня. Как нет мне убежища, нет
мне и благодарности. Мой Тво
...Закладка в соц.сетях
