Жанр: Научная фантастика
Освобожденный франкенштейн
...ал сплошным потоком обрушиваться на нас с небес, и
дьявольское отродье было тут, на свободе!
Охваченный безмерным ужасом, я безвольно повалился на колени, по-прежнему
вглядываясь в темноту перед собой, не в силах даже моргнуть, хотя струи дождя сбегали у меня
по лбу и заливали глаза.
Наверху снова сверкнула молния. Франкенштейн прислонился спиной к стволу дерева,
его голова свесилась на грудь, будто он был на грани обморока. Чудовище, созданное им
творение, шагало прямо к нему. И вновь тьма.
И снова вспышка. Гигантская фигура прошла мимо Франкенштейна, словно того и не
было. Но теперь чудище двигалось прямо на меня. Я заметил, что оно размахивало руками не в
такт ходьбе, - но, Господи, как быстро оно приближалось!
Опять громовой раскат, опять молния. Отвратительная тварь прыгнула вперед - что за
немыслимый прыжок! Она очутилась на возвышавшихся надо мною обломках скал, потом
спрыгнула во тьму у меня за спиной. Какое-то время я еще слышал звуки шагов - чудовище не
то шло, не то бежало, - потом они затихли. Я остался, скорчившись на земле, под струями
дождя.
Постепенно мне удалось взять себя в руки, я встал. Гроза, кажется, начала потихоньку
уходить прочь. Франкенштейн, привалившись к дереву, не шевелился.
Когда вспышка очередной молнии осветила окрестности, я заметил неподалеку - чуть
позади себя - крохотную сторожку. Я не мог больше оставаться под дождем, я весь дрожал,
хотя погода была ответственна за это разве что наполовину. Пробираясь к приюту, я бросил
взгляд на юг, где на фоне грозового неба вырисовывался коренастый силуэт горы - она
называется
Мон Салэв. И тут я вновь увидел чудовище, которое карабкалось по совершенно
непроходимому склону. Оно двигалось по почти отвесной стене, словно огромный паук.
Я ввалился в хижину, задыхаясь и содрогаясь от озноба, скинул с себя насквозь
промокшую верхнюю одежду. Клацая зубами, я разговаривал сам с собой.
Внутри хибарки оказалась деревянная кровать, очаг, стол, на который была брошена
веревка. На кровати лежало аккуратно сложенное грубошерстное одеяло. Я жадно схватил его
и, поплотнее закутавшись, забился в угол. Зуб у меня не попадал на зуб.
Дождь постепенно сходил на нет. Поднялся ветер. Кругом воцарилась тишина, только
капало с крыши. Молнии прекратились. Поунялась моя дрожь.
Вернулось прежнее возбуждение.
Я - я - видел чудовище Франкенштейна! В этом не могло быть сомнения.
О его лице у меня не осталось четкого представления. Четырехмерные воспроизведения
двадцать первого века подготовили к чему-то ужасному; но у меня сложилось впечатление о
чертах, скорее смутно пугающих, чем наводящих ужас. Я не мог вспомнить его лицо.
Освещение было столь обманчивым, движения чудовища так стремительны, что в памяти
осталась лишь некая изваянная из кости абстракция. Общее впечатление - самое что ни на
есть тревожное. Еще более усиливала мое смятение и беспокойство реакция его творца.
Натянув на себя влажную одежду, я выбрался из хижины наружу.
Я думал, что лунный свет струится сквозь облака, столь ровно все вокруг было залито
тусклым светом, ко, оказавшись снаружи, увидел, что небо почти очистилось, а луна уже
скрылась за горизонтом. В который уже раз над миром брезжила заря.
Виктор Франкенштейн все еще оставался на прогалине, где я видел его в последний раз.
Словно бесчувственный ко всем невзгодам и лишениям, он стоял там в своем насквозь
промокшем плаще, водрузив одну ногу на возвышающийся перед ним камень. Опершись о
согнутое колено, он не отрываясь смотрел с обрыва на раскинувшееся внизу озеро. Что
виделось его внутреннему взору, я не знаю. Но затянувшаяся неподвижность Франкенштейна
свидетельствовала, сколь тяжкие обуревали его думы, и ссужала ему немалую толику
благоговейного трепета, обычно возбуждаемого его одиозным творением.
Я как раз собирался потихоньку спуститься по склону, когда он пошевелился, раз или два
медленно покачал головой и сам двинулся вниз.
Дневной свет заливал уже все вокруг, и я мог следить за ним, особенно к нему не
приближаясь. Так вдвоем мы и спустились с горы. По правде говоря, я не раз и не два
оглядывался назад, не преследует ли меня кто-нибудь - или что-нибудь.
Ворота Женевы были открыты. Пустые повозки выезжали из города, направляясь в
сторону леса. По дороге на Шамони проехал быстроходный дилижанс, четверка впряженных в
него лошадей высоко поднимала, идя рысью, ноги. Миновав серые стены, Франкенштейн
вошел в город, и я прекратил свою слежку.
3
Эта запись была сделана на одном долгом дыхании. Посмотрев, как Виктор
Франкенштейн направляется в сторону отцовского дома, я пересек Женеву и отправился
обратно в Сешерон и далее - к своему автомобилю. С Фелдером за время моего отсутствия
ничего не случилось; я залез внутрь и наговорил свой отчет на портативный диктофон.
Здесь не должно быть места анализу моих чувств. Прежде чем отправиться на суд над
убийцей, отмечу еще два женевских эпизода. Первым делом я собирался заняться двумя
проблемами, и одной из них были деньги, ибо я знал, что на протяжении всего девятнадцатого
века в ходу были старые денежные системы. Ну а со второй проблемой я справился очень
быстро, заглянув, зайдя в кафе, в газету. Сегодня было 23 мая 1816 года.
Я жадно просмотрел газету в поисках новостей. В ней оказалось обескураживающе мало
доступного моему пониманию; по большей части она содержала сугубо местные новости и
обширные, тенденциозно подобранные материалы, касающиеся немецкой конституции. Часто
повторялось имя
Карла-Августа Саксонско-Веймарского, но ни о нем, ни об этой самой конституции я
никогда ничего не слышал. Быть может, я в своей наивности ожидал больших заголовков вроде
ХАМФРИ ДЕЙВИ ИЗОБРЕЛ БЕЗОПАСНУЮ ШАХТЕРСКУЮ ЛАМПУ, РОССИНИ
ЗАКАНЧИВАЕТ ПЕРВУЮ ОПЕРУ, ЮДИЛСЯ ГЕНРИ ТОЮ - что-то в этом духе! Ну да
ладно, по крайней мере редакционная статья напомнила мне, что
Женева стала частью Швейцарии всего лишь в прошлом году.
Разочарованиями обернулись и мои поиски денег. У меня на руке - рядом с ныне
бесполезным Комп-Комовским телефоном - были новенькие одноразовые часы на урановом
питании, которые по текущим американским ценам - год 2020-й - стоят не менее семидесяти
тысяч долларов. Но ведь в Женеве 1816 года они совершенно уникальны - насколько выше
должны они цениться здесь! К тому же швейцарские часовщики лучше, чем кто бы то ни был,
способны оценить в этом веке всю их изощренность.
Полный надежд, я заявился со своими часами в роскошную фирму на рю дю
Рон, где их и изучил величественный управляющий.
- Как они открываются? - спросил он.
- Они не открываются. Они герметически запаяны.
- А как же проверить их работу, если что-то будет не в порядке?
- В том-то и состоит главное достоинство этой марки часов. С ними никогда ничего не
случается. Точность хода гарантируется!
Он обворожительно улыбнулся.
- Ну да, их дефекты и в самом деле очень хорошо замаскированы. Так же, как и завод!
- Да нет, они не заводятся. Они будут идти вечно - то есть не менее века. Потом они
останавливаются, и их выбрасывают. Это одноразовые часы.
Улыбка управляющего стала еще приторнее. Он посмотрел на мою одежду,
перепачканную и еще не до конца просохшую после моих ночных приключений.
- Как я погляжу, месье, вы - иностранец. Наверное, часы заграничные. Не из
Нидерландов ли?
- Из Северной Кореи, - сказал я. - С обворожительной улыбкой он протянул мне на
ладони часы.
- Позвольте в таком случае посоветовать вам, месье, продать свои неостанавливающиеся
часы обратно северным корейцам.
Ничуть не лучше обернулось дело еще в двух заведениях. И только в четвертом я
наткнулся на любознательного маленького человечка, которому часы сразу приглянулись; он
изучил их сквозь увеличительное стекло и выслушал, как они работают, через миниатюрный
стетоскоп.
- Очень изобретательно, даже если они приводятся в действие пчелой, которая тут же
отдаст Богу душу, как только вы отсюда уйдете! - сказал он.
- Где они изготовлены?
- Последняя новинка из Северной Америки, - наученный горьким опытом, соврал я.
- Прекрасный хронометр! А что означают буквы NK на циферблате?
- Место изготовления... Новый Кентукки.
- Я никогда не встречал такого металла. Эти часы заинтересовали меня, я с
удовольствием их разобрал бы, чтобы изучить все их секреты.
- С помощью этих секретов вы можете на целый век обогнать всех ваших
конкурентов-часовщиков.
Мы начали торговаться. В конце концов я согласился на смехотворную сумму и покинул
лавочку, чувствуя себя обиженным и обманутым. Но стоило мне вновь очутиться на ярком
солнечном свете, как верховенство вновь перешло к моему высшему "я" - и я взглянул на
вещи по-другому. У меня в кармане лежали добротные, надежные франки, а что осталось у
часовщика? Точнейший инструмент, главные достоинства которого были в этом веке никому не
нужны.
Неотвратимая пунктуальность этих часов, с которой они отмеряют течение времени - с
точностью до одной двадцатимиллионной доли секунды, - не шутка ли это в мире, который в
основном живет, следуя неспешному движению солнца по небосклону, в мире, где почтовые
дилижансы отправляются на рассвете, в полдень или на закате? Та недостойная одержимость
временем, что стала фирменным знаком моей эпохи, здесь еще не проявилась; тут не было даже
железнодорожных расписаний, способных приучить людей к часам. Что касается работы моих
часов, то в ней к тому же задействован элемент, которого этот мир, к счастью, был лишен -
уран. Открытый в двадцатом веке, он уже через несколько лет был использован в новом, более
разрушительном оружии. Даже в
Соединенных Штатах Кореи - в мои дни одной из самых индустриально развитых стран
мира с ее глубочайшими, уходящими в мантию Земли шахтами - в 1816 году занимались разве
что изысканной росписью шелковых ширм да изощренной резьбой по слоновой кости... в
паузах братоубийственной резни, подготавливающей, надо признать, наступление более
энергичных столетий...
Чем больше я об этом думал, тем символичнее становилась для меня утрата часов - и тем
больше я радовался.
Кое-что новенькое я узнал не только о времени, но и о своих ногах. Они исправно
доставили меня через весь город обратно в Сешерон. Годами я не совершал столь протяженных
прогулок.
Сейчас я сижу у себя в автомобиле - последнем моем бастионе двадцать первого века.
Он тоже приводится в действие ураном. Я вернулся на место, где когда-то стоял мой дом, с
тоской поглядел на яркий пластиковый мяч Тони в крохотном вкраплении пампасов и оставил
рядом с ним запаянное в пластик послание Мине - вдруг этот участок провалится во времени
обратно и ей случится быть рядом.
Итак, я довел свой отчет до сегодняшнего дня. Теперь мне нужно поспать, прежде чем
перейти к рассказу о том, что произошло в суде. Я в отличной форме, и меня переполняет
возбуждение, я просто вне себя - в каком-то почти буквальном смысле. Возможно, мне уже
ясно, что я буду вынужден предпринять дальше.
Перед тем как описать суд на Жюстиной Мориц, надлежит изложить все, что мне
известно о Франкенштейне; надеюсь, это несколько прояснит мои мысли.
Знаю я о нем не так уж много. Виктор Франкенштейн - давший ему название главный
герой романа Мэри Шелли. Соединив друг с другом части человеческого тела, он создал своего
"монстра", которого ему потом удалось оживить. Месть чудовища стала причиной гибели
Виктора и его близких. Для широкой публики имена творца и его творения смешались воедино.
Помню, я читал этот роман в детстве, в ту пору он произвел на меня огромное
впечатление, но растиражированные средствами массовой информации дрянные подражания и
перепевы изгладили из моей памяти подробности исходного текста. Хотя я и знаю, что роман
этот был опубликован в девятнадцатом веке, вспомнить точнее, когда это было, мне не удалось.
Автор его - Мэри Шелли, жена поэта-романтика Перси Биши Шелли, но и о ее жизни я
толком ничего не помню. К тому же мне казалось, что Виктор Франкенштейн был чисто
вымышленным персонажем; однако последние события изрядно поколебали мои устоявшиеся
представления о правдоподобии!
С первого же мгновения, когда я увидел Франкенштейна в отеле Сешерона, меня не
покидало впечатление, что этого человека обременяет какой-то тягостный секрет. Продав свои
часы, я вновь задумался о нем и различил некую связь между его прошлым и моим будущим. В
этих часах, в желании, чтобы им никогда ничего не требовалось извне, чтобы они никогда не
останавливались, словно отразились в миниатюре стремления и чаяния всего общества моих
дней.
В отношении человеческой анатомии такою же была и одержимость Виктора
Франкенштейна совершенством, когда он приступил к исследованию природы жизни.
Размышляя о том, как возраст и смерть опустошают человеческое бытие, отыскивая средства,
чтобы вмешаться в этот процесс, он действовал как провозвестник еще только чуть
забрезжившего вдали Века Науки.
Разве не проходило рефреном сквозь всю его песенку, что природу необходимо привести
в порядок, и наводить в ней порядок призван человек? И разве не передавалась эта песенка, как
чумной вирус, из поколения в поколение всем его собратьям? Мои предельно бесполезные
часы, продукт бесконечных усовершенствований и исследований, предмет зависти для всякого,
их не имеющего, были не более чем крохотным образчиком того, как восторжествовала
болезненная ментальность Франкенштейна. Завоевание Природы - это утрата человеком его
внутренней сущности!
Видишь, как скачет моя мысль. Я прожил всего лишь один весенний день в 1816 году - и
уже проникся любовью к нему и ненавистью к тому, что сделал человек, дабы изменить этот
здоровый и естественный порядок.
Даже когда я произношу все это, я отлично осознаю, что утверждения мои
сентиментальны, а правда значительно сложнее. Считать людей и общество в 1816 году
"лучше", чем в мои дни, - явная нелепость. Тем более что я уже прошел через тяжкую
судебную ошибку.
Суд над Жюстиной Мориц начался в одиннадцать утра. Зал суда был переполнен. Я
ухитрился пристроиться на довольно удачном месте, да к тому же мне повезло с соседом:
сидевший рядом со мной человек с заметным удовольствием объяснял иностранцу все тонкости
этого дела.
Он показал мне и скамьи, на которых сидело семейство Франкенштейнов.
Они заметно выделялись из толпы. В то время как зал переполняло возбужденное
предвкушение, хоть и завуалированное, но злорадное, лица Франкенштейнов были печальны и
мрачны. Прямо Атриды какие-то.
Первым шел старый синдик Альфонс Франкенштейн - седовласый, с ссутулившимися
под гнетом лет плечами, но взгляд его, когда он оглядывал зал суда, сохранял былую
властность. Как сообщил мой сосед, он занимал в Женеве целый ряд важных постов и был
советником - честь, которой до него удостаивались его отец и дед.
Советника утешала сидевшая рядом с ним Элизабет Лавенца. Даже несмотря на скорбь, я
нашел ее ошеломляюще прекрасной; подобранные под траурный капор светлые волосы
оттеняли тонкое открытое лицо. Еще маленьким ребенком ее удочерила ныне покойная жена
советника - так поведал мой напарник, присовокупив, что она, как всем хорошо известно,
выйдет замуж за Виктора, что откроет ей доступ к немалым деньгам. Ранее она возбудила
целый ряд затянувшихся тяжб с властями Милана, Вены и какого-то немецкого города, пытаясь
востребовать обратно полагающееся ей по праву состояние, предположительно оставленное ее
мятежным отцом. Быть может, не в меньшей степени, чем красота, притягивали к ней многие
взгляды и слухи об этих столь масштабных судебных процессах.
С другой стороны от нее сидел Виктор. Он был бледен и поначалу сдержан, лицо его
застыло в суровой неподвижности. Голову он держал вызывающе высоко, словно не хотел,
чтобы его видели подавленным; почему-то я догадался, что это очень характерный для него
жест, и впервые смог с пониманием отнестись к его высокомерию.
Следом за Виктором сидел его брат Эрнест, стройный и, пожалуй, довольно-таки
щеголеватый, хотя он, как и вся семья, был в глубоком трауре.
Эрнест нервно оглядывался по сторонам и время от времени отпускал какие-то замечания
своему старшему брату, но Виктор даже не пытался на них ответить.
Братья присутствовали в суде из-за бесчеловечного убийства их младшего брата,
Уильяма, которого нашли задушенным.
- Бедный мальчуган, ему и было-то всего шесть с половиной годков! - сказал мои
собеседник. - Поговаривают, что над ним еще и постыдно надругались, но семья пытается это
скрыть.
- Если это правда, то служанка тут явно не замешана.
- Да нет, конечно, это сделала она, будьте уверены! Все улики сходятся. В наши дни от
людей можно ждать чего угодно, не так ли?
- А где убили ребенка? Дома?
- Нет-нет, за городом, в холмах, где он играл со своим братом Эрнестом. За Плен-пале, в
сторону Мои Салэв.
Тут я полнее осознал, что же именно искал в грозу Виктор Франкенштейн прошлой
ночью. Он разыскивал место, на котором задушили его маленького братишку, - и мы
повстречали там убийцу!
По мне пробежала волна озноба, сначала по коже, а потом и сквозь само тело. Мне
казалось, что я нахожусь на грани обморока, я едва обращал внимание, что мой сосед
показывает мне на зажиточную торговую семью Клервалей, отпрыск которой, Анри Клерваль,
был близким другом Виктора; на богатого банкира Дювилара, которого сопровождала его
молодая жена; на Луи Мануара и многих других известных в округе граждан. Виктор
повернулся только один раз - чтобы кивнуть Анри Клервалю.
Особенно поразила меня юность Франкенштейнов, исключая, конечно, отца.
Несмотря на окаменевшее лицо, Виктору вряд ли перевалило за двадцать пять, Элизабет
была, вероятно, моложе, а Эрнесту и вовсе было еще далеко до двадцати.
Когда ввели Жюстину Мориц, я увидел, что совсем юна и она. Довольно простая девушка,
но лицо ее было озарено юностью, которую лишь приглушили нынешние невзгоды. На вопросы
она отвечала весьма толково.
Не буду входить во все подробности судебного разбирательства: время слишком дорого.
Несмотря на превосходные характеристики, данные ей свидетелями, в том числе Элизабет,
которая произнесла пылкую похвалу, ходатайствуя за свою горничную, Жюстину уличал один
предмет, одна косвенная улика: среди ее пожитков нашли медальон с портретом ее покойной
госпожи - медальон, который был на маленьком Уильяме накануне убийства. Девушка не
могла объяснить, как он очутился среди ее одежды, и было ясно, что ее заверения в
собственной невиновности окажутся тщетными. Отношение суда казалось почти осязаемым:
случилось нечто отвратительное, и кто-то должен за это заплатить. Жюстина была поймана:
Жюстина должна расплатиться.
Меня по-прежнему била дрожь ужаса. Ведь во всем зале только я да еще одна живая душа
знали правду, знали, что отправившая Уильяма на тот свет рука не была ни мужской, ни
женской, но рукой жуткой бесполой твари!
Мой взгляд то и дело задерживался на втором обладателе этой ужасной тайны. В то время
как Элизабет оставалась хоть и бледной, но сдержанной,
Виктор на глазах становился все более нервным; он то и дело вытирал лоб и губы
носовым платком, прикрывал ладонью глаза, будто лишившись рассудка, упирался вдруг во
что-то остановившимся взглядом.
Что, если он встанет и расскажет то, о чем знает? Но что он может сказать такого, чему бы
здесь поверили? Ведь чудовища больше никто не видел!
При том умонастроении, какое царило в суде, история, которую ему придется рассказать,
будет сразу же отвергнута. С таким же успехом и я мог бы встать и заявить: "Я хочу рассказать
вам, что произошло на самом деле, поскольку это судебное разбирательство и затронутые им
реальные проблемы станут однажды темой великого романа, а я, человек из будущего,
живущий через двести лет после вас, в детстве читал его..."
Абсурд! Но искушение вмешаться становилось тем не менее все сильнее, особенно когда
я видел, что все оборачивается против ни в чем не повинной служанки.
Виктор больше не мог этого вынести. После короткой внутренней борьбы он вскочил,
протиснулся мимо брата и друзей и бросился вон из зала суда. .
Встала и Элизабет, маленькая властная фигурка; нерешительно протянув руку, она
наблюдала, как он уходит. Слушание дела шло своим чередом.
Когда было сказано все, что могло быть сказано, судья вкратце подытожил дело, были
подсчитаны бюллетени и торжественно оглашен приговор. Жюстина
Мориц была признана виновной в убийстве Уильяма Франкенштейна и приговорена к
повешению в течение ближайших двух дней.
Возможно, эта фраза не очень здесь уместна, но нельзя было терять времени. Я обвязал
автомобиль брезентом и заплатил крестьянину с лошадью, чтобы он отбуксировал его по
улицам города и за его пределы через ворота Пленпале. К счастью, добропорядочным
гражданам Женевы в данных обстоятельствах и без этого было о чем подумать.
Я знал, что было одно и только одно место - и только один человек, к которому я мог
обратиться за помощью!
Расплатившись с крестьянином, я завел автомобиль, мой последний форпост иного
столетия, и поехал по дороге, которая вела к озеру. Мне почти не было дела, увидит ли меня
кто-нибудь. Мое высшее "я" находилось при исполнении донкихотских обязанностей!
Дон Кихот или нет, на самом деле я не представлял, куда направляюсь.
Или, точнее, представлял, но весьма смутно. Гораздо четче вырисовывались в моем мозгу
сменявшие друг друга образы - дрожащего, словно в лихорадке, Виктора, светловолосой,
прекрасной, сдержанной Элизабет, тщетно пытающейся вымолить себе жизнь перед целым
залом жаждущих ее крови людей Жюстины; наконец, изготовленной Франкенштейном твари -
гигантской фигуры без лица, сеющей страх и кое-что похуже страха всюду, где она появляется.
Хотя я и знал, сколь стремительно она движется, в мозгу моем сохранилась только серия
неподвижных изображений, выхваченных среди дождя вспышками молнии. Это был враг всего
мира, а мир о нем даже и не подозревал! Что за безумцем был Франкенштейн, создав подобное
отродье и надеясь сохранить его существование в тайне!
Я попытался припомнить подробности жуткой истории Франкенштейна. Как бы он повел
себя, если бы знал, что его судьбе предстоит стать предметом литературы, послужить
наглядным уроком, позорным именем для грядущих поколений? К сожалению, со времен
детства я не перечитывал романа Мэри Шелли, и мои воспоминания о нем были сильно
засорены травестийными поделками, которые мне довелось видеть во всех возможных
четырехмерных проявлениях - в кино, по телевидению, по круговидению.
Тут я сообразил, что подъехал как раз к тому месту, где высадился вчера на берег из
лодки. Неподалеку был убит Уильям. Я остановил машину.
В Фелдере имелся бинокль. Не забыл я и о турели с пулеметом на крыше.
Мысль о том, что в мое время подобное вооружение было обязательным для каждого,
кому по рангу подобало иметь личную машину, напомнила мне, что, если оставить в стороне
войны Наполеона, я находился нынче во времени, в котором безопасность и святость личности
считались гарантированными. Если ты прочтешь это, Мина, ты, без сомнения, поймешь, что
было у меня на уме; как бы сверхъестественно быстро ни передвигалось Франкенштейново
порождение, турельный пулемет его остановит.
В бинокль я разыскал путь, которым шел вчера, преследуя Виктора.
Как я почти и ожидал, Виктор вернулся к месту убийства своего младшего брата. Не
сомневаюсь, из-под давления суда он сбежал прямо сюда. Мне было не очень хорошо его
видно; он замер в неподвижности позади деревьев. Хотя я настороженно обшарил взглядом
местность вокруг него, никаких признаков чудовища обнаружить мне не удалось.
Заперев машину, я полез в гору.
До тех пор я всячески уклонялся от главного вопроса. Теперь от него было уже не
отвертеться. Цепочка случайностей, приведших меня в прошлое, была достаточно реальна. Все
мое существо смирилось с фактом, что я, по крайней мере 6 каком-то смысле, нахожусь в
Швейцарии, в мае 1816 года.
Но Франкенштейн? Он же вымышленный персонаж, миф, не так ли? Никоим образом не
удавалось мне придумать, как он мог бы существовать. Тот факт, что я был там, где я был,
казался крайне маловероятным, но это ничуть не делало более правдоподобным существование
здесь Франкенштейна. Тем не менее я должен был с этим смириться, хотя и считал, что его
существование не поддается объяснению. Я готов был столкнуться с ним лицом к лицу, и
однако же мой опыт твердил мне, что он... у меня нет подходящих слов... что он - в другой
плоскости реальности.
Наконец я взобрался достаточно высоко. Внизу раскинулось озеро, откуда-то доносилось
монотонное позвякивание коровьих колокольчиков. Мирное местечко, но ассоциации
наполняли его глубокой меланхолией. Ничего задорного и радостного не было в нежной
весенней листве деревьев.
Франкенштейн расхаживал теперь взад и вперед, что-то про себя бормоча.
За моим колебанием, шагнуть ли дальше, крылся вопрос: а что, если наша встреча
вскроет, что нереален скорее я?.. Когда я совсем уже собрался двинуться вперед, меня вдруг
окутало целое облако сомнений. Внезапно обнажилась непрочная паутина человеческого
восприятия. Я очутился снаружи и увидел самого себя - несчастное существо, чья энергия
основывалась на хлипкой совокупности предположений, сама личность которого была лишь
удачной и рискованной - связью химических веществ и случайностей.
- Кто здесь? Выйди, если ты все еще бродишь тут, проклятый!
Должно быть, я нечаянно издал какой-то звук. Виктор смотрел прямо на меня. На его
бледном искаженном лице я не заметил никаких признаков страха.
Я шагнул вперед.
- Кто вы такой, и что вам от меня нужно? Вы из суда?
- Месье Франкенштейн, меня зовут Боденленд, Джозеф Боденленд. Мы встретились
вчера в отеле. Приношу свои извинения, что потревожил вас.
- Пустое, если у вас есть новости. Приговор уже объявлен?
- Да!.. - К этому моменту я уже вполне оправился. - Жюстину осудили на смерть.
Из-за вашего молчания приговор был неизбежен.
- Что вы знаете о моих делах? Кто прислал вас сюда?
- Я здесь сам по себе. И я не сли
...Закладка в соц.сетях
