Жанр: Научная фантастика
Счастливая звезда (Альтаир)
...иков с радостью встретил Багрецова. Никакие личные
обстоятельства его, как Женечку, не волновали. Надя ему вовсе не
нравилась. Зин-Зин куда лучше. Дружбы с таким настойчивым парнем, как
Багрецов, истинным борцом за торжество справедливости, - вот чего он хотел
бы добиться. И это было вполне понятно - ведь Митяй дразнил его
"инспектором" этой самой справедливости. Вопреки мнению своего друга, Лева
не опасался конкуренции со стороны радиолюбителя Багрецова. Его ждут дела
посерьезнее. К тому же малый он, наверное, честный - не будет вперед
товарищей забегать, рассудит по справедливости, как полагается.
Так думал Лева, сидя в машине рядом с угрюмым Багрецовым. Он всеми
силами пытался завоевать его дружеское расположение, но это оказалось
делом нелегким.
Выехали за город. Дорога вела к Любимовскому совхозу.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава 1
ПО ЧУЖОМУ МИРУ
Договорившись с Пичуевым, Борис Захарович должен был заняться проверкой
нового астролокатора, созданного для исследования поверхности ближайших
планет. Здесь, по соседству с аэродромом, в связи с комплексными
испытаниями летающего диска нашли свое место "радиоастрономы" -
представители совсем недавно возникшей науки. Они должны были сравнить
показания двух систем, то есть мощного астролокатора и сравнительно
небольших установок в диске, несколько напоминающих оптические телескопы с
телевизионными камерами. Эти аппараты, поднятые за пределы атмосферы,
передадут на землю ясное, ничем не затуманенное - ни парами, ни пылью -
изображение Луны или какой-нибудь далекой планеты. Управление телескопами
- наводка на фокус и прочие операции - производится с Земли по радио или
же автоматически.
Такой опытный инженер в области радиотелеуправления, каким считался
Дерябин, основательно над этим поработал, а потому был уверен, что
признательные астрономы не откажут ему в испытаниях антенной системы
мощного радиолокатора, как это предложил Бабкин.
Борис Захарович отнюдь не считал Бабкина выдающимся специалистом,
которому сразу же можно присвоить докторскую степень, без защиты
диссертации. Ничего особенного оригинального в его предложении не было, но
техник сумел доказать, что оно практически целесообразно и выгодно.
Эти испытания стали возможными лишь после того, как Поярков поднял
потолок летающего диска и сделал так, что он часами мог висеть в
ионосфере. Потом чичагинский институт разработал сверхмощный астролокатор,
построенный на совершенно новом принципе, что при некоторых переделках
позволило применить его для передачи телевидения.
Кроме этого, нельзя забывать многолетних исследований Пичуева, без них
вряд ли идея Бабкина могла бы осуществиться. А работы Института
электроники и телевидения? А других институтов?
В конце концов Дерябин приходил к естественному выводу" что Бабкин,
конечно, парень смышленый, скоро будет хорошим инженером и, вероятно,
изобретателем, но пока его идея получила право на жизнь лишь потому, что
тысячи людей работали на нее. Так падает сухое зерно в заботливо
подготовленную и унавоженную почву.
Борис Захарович не боялся этого сравнения. Часто в разговорах с
молодыми инженерами, если они особенно донимали его какими-либо поначалу
многозначительными, но в результате чепуховыми изобретениями, старик
брюзжал, глядя поверх очков на чертежи: "Навоз, батенька мой, чистейший
навоз!" И когда автор проекта хмурился, успокаивал: "Полезно. Полезно.
Без него в хозяйстве нельзя. На тощей земле ничего не растет".
Изобретатель моргал растерянно, а Дерябин убеждал его по-отечески:
"Дорогой мой, не вы первый, не вы последний. Сколько каждый из нас
предлагал ерунды! Скороспелые мысли, хилые проекты, прожекты, "вечные
двигатели" - все это необходимейший навоз, подготовка почвы к созданию
великолепнейшего изобретения. Признаться, не все мы способны быть
сеятелями. Многие удобряют почву, а другие бросают зерна в нее".
Борис Захарович хорошо, по опыту, знал, что из этих зерен тянутся вверх
либо чахлые, бледные травинки, либо упругие, крепкие ростки - эти выживут,
несмотря ни на что, - и, развивая свою мысль, доказывал, что настоящее,
жизнестойкое изобретение сломает все бюрократические рогатки и обязательно
прорвется на свободу.
Так взламывают молодые побеги твердый асфальт. Так корни горной сосны
ломают скалы. Смелая научная идея, если она направлена на пользу
человечеству, у нас никогда не погибнет. Она выдержит все: и ледяной холод
равнодушных авторитетов, и знойный суховей завистников, к сожалению еще
встречающихся в некоторых научных институтах.
Дерябин часто думал об этом и не мог не радоваться, что у соседей, то
есть в институте, занимающемся радиоастрономией, нет ни холодного
равнодушия, ни отвратительной зависти к успехам своих коллег.
Всматриваясь в необычное сочетание сигнальных огней, повисших в небе за
аэродромом, он узнавал гигантское сооружение, построенное его друзьями.
Совсем низко над горизонтом, похожее на кастрюлю Большой Медведицы,
пылало созвездие астролокатора, который представлял собой огромную
полусферу, похожую на плетеную проволочную сухарницу.
Такое устройство позволяло максимально концентрировать посылаемую в
пространство радиоэнергию, что было особенно важно для использования
предложения Бабкина. Рефлектор с помощью моторов поворачивался во все
стороны.
Вот и сейчас огни созвездия медленно перегруппировывались. Кастрюля как
бы опрокидывалась, разливая вокруг светящуюся жижу.
Позади рефлектора помещалась полупрозрачная кабина. Можно было издали
заметить тонкий переплет сферического окна, в нем мелькала чья-то тень.
Борис Захарович услышал рядом с собой осторожное посапывание - Бабкин
пришел. Все было готово к подъему диска, и Поярков звал Дерябина сесть за
пульт управления. Вместе с Борисом Захаровичем Бабкин глядел на светящийся
шар-кабину, представляя там себя в роли дежурного техника, но не
астрономического института, а нового телевизионного центра, который будет
построен рядом.
Он все рассчитал заранее. Постройка обойдется дешево. Тимофей по натуре
был осторожен и бережлив. Работая здесь, он убедился, что летающий диск
может обслуживать сразу несколько исследовательских институтов. Так почему
же "Большой Медведь", как он называл астролокатор, не удовлетворит и
астрономов и телезрителей? Конечно, если подойти к этому вопросу
по-хозяйски, то можно дневные часы отдать астрономам, а вечерние
использовать для телевидения.
В последний раз окинул он взглядом будущий телецентр и, пригласив
Бориса Захаровича, вместе с ним поспешил к Пояркову. Опять должно
подняться летающее зеркало. Вот уже несколько дней, как Бабкин видел в
диске лишь зеркало. Только зеркало его занимало, хотя внутри диска и
находились установленные Бабкиным приемник, телевизионный передатчик и
сложные приборы радиоуправления. Все они отошли на задний план. Все это
так, пустяки, случайное явление в науке. Чистейший навоз, удобрение, как
говорит Борис Захарович.
В четырехугольной башне института метеорологии расположился командный
пункт, откуда посылались радиосигналы, управляющие полетом диска.
Телевизоры ждали своей очереди, когда с помощью аппаратов Пичуева,
установленных в диске, можно будет принять работу Ленинградского,
Киевского или какого-нибудь другого телецентра. На это, собственно говоря,
и рассчитывал Пичуев, подготавливая испытания. Было уже поздно, в
Ленинграде и Киеве закончились телепередачи, но в связи с просьбой Москвы
работа телецентра будет продолжена и организовано дежурство на контрольных
пунктах.
Надя - в который раз - проверяла телевизоры, привезенные ею из
лаборатории. Они стояли в необычном месте, на командном пункте, у окна.
Через несколько минут инженер Дерябин подаст радиосигнал, приказывая
воздушному кораблю покинуть землю.
Длинное окно стеклянным поясом охватывало башню, отсюда открывался вид
на все стороны. Справа темнел редкий лесок, похожий на гребень с
выломанными зубьями, слева горели звезды "Большого Медведя", позади белела
дорога. А прямо перед Надей расстилалась огромная площадь аэродрома, и на
ней пламенело рубиновое ожерелье диска.
В башне померк свет. Еле заметным накалом тлели контрольные лампы, но
зато какими яркими показались Наде многоцветные сигнальные линзы!
Драгоценными камнями, освещенными изнутри, горели эти сигналы,
напоминая дежурным, что все аппараты включены и готовы к действию. На
щитах усилителей, на передатчиках, на специальных приемниках и пульте
управления горели самоцветы - зеленые изумруды, темно-красные гранаты,
желтые топазы и голубые аквамарины.
Все это было знакомо Наде. Она не раз бывала в телевизионной студии, из
зала аппаратной смотрела сквозь стекло вниз, где под ярким светом
прожекторов шел концерт или спектакль. Так же горели сигнальные огоньки.
Так же, словно на капитанском мостике, стоял режиссер и в микрофон
отдавал приказания.
Здесь командовал инженер Дерябин.
- Все готово? - спросил он, оглядываясь.
Из репродуктора послышался глухой голос Пояркова:
- Ждем сигнала.
Надя увидела из окна, как под самым диском на башенке вспыхнуло зеленое
кольцо. Загудела сирена. Дерябин нажал пусковую кнопку. Красные огни диска
отделились от земли и помчались вверх.
Гудение прекратилось как-то вдруг, настала такая тишина, что слышно
было легкое поскрипывание новых сапог Бабкина.
На цыпочках он подошел к телевизору, у которою дежурила Надя, и сказал
тихо, но внятно:
- Настройте на Москву. С этого начинаем.
Перед Надей лежала отпечатанная на машинке программа испытаний. Бабкин
не ошибся, прежде всего нужно было проверить дальность телепередачи из
Москвы. На экране мерцала знакомая всем телезрителям испытательная
таблица. Путь ее стал необычным - из Московского телецентра она
принималась наверху, в диске, а оттуда, уже на другой волне, передавалась
вниз.
Надя краешком глаза следила за Вячеславом Акимовичем (торчит на затылке
упрямый хохолок). Инженеру было неловко, не по себе как-то. Раньше Надя
ему нравилась. Она это быстро заметила и захотела присоединить его -
достаточно уважаемого, серьезного человека - к отряду своих многочисленных
поклонников, среди которых были мальчишки вроде Багрецова. Пренебрегая
условностями - как-никак, а Надя работала у него в лаборатории, - Пичуев
несколько раз, будто бы по пути, отвозил ее домой, изредка катал по
Ленинградскому шоссе. На этом все и закончилось.
Кокетливое непостоянство Нади раздражало Пичуева. Разговаривая по
телефону с каким-нибудь мальчишкой, она сверкала глазами: смотрите, мол,
Вячеслав Акимович, сколько у меня поклонников, а я никого из них не
выделяю, для меня все одинаковы. "Ах, одинаковы? - возмущался Пичуев. -
Пожалуйста! Но я не хочу быть этим одинаковым. Для меня все люди разные.
Среди них есть и любящие женщины и пустые кокетки". Любящих он пока еще
не встречал, а Надя никогда бы не вошла хозяйкой в его сердце, и не быть
ей хозяйкой в его доме. Кстати, Надя об этом и не думала, пока ей
нравилась девичья власть над своими друзьями. Это так интересно!
Медленно вращая ручку на пульте управления, инженер настраивал
приемник, который находился за много километров отсюда, плавал где-то в
ночном небе.
У Нади - на контрольном телевизоре таблица исчезла, и на экране
появилось название нового фильма. Как далеко будет видна Москва? Эта мысль
сейчас тревожила не только Надю и Вячеслава Акимовича (у него дрожали
руки, когда он настраивал "летающий приемник"), она не давала покоя и
Дерябину, дежурным техникам и даже Пояркову, хотя его гораздо больше
интересовала "проблема потолка" облегченного диска, - сейчас он поднялся с
меньшим запасом горючего.
Поярков уже успел прибежать на командный пункт и в данную минуту следил
за перьями записывающих приборов. Прикуривая одну папиросу от другой, он
нервничал больше всех. Показания радиовысотомера ему не нравились - диск
поднимался слишком медленно.
Но посмотрите на Бабкина! Он холоден, совершенно невозмутим, и на лице
точно написано: "Да, конечно, все это интересно, однако не забудьте - ведь
это предварительные испытания". Больше того, он считал, что сегодняшний
опыт представляет собой лишь теоретический интерес, а настоящие дела
начнутся после дополнительного оборудования "Большого Медведя". (Вполне
понятно - вариант ј 2, Т. В. Бабкина.)
Прошло полчаса, а звонков с контрольных пунктов еще не было. Ленинград
и Киев молчали, хотя с минуты на минуту ожидались их собственные передачи.
Пичуев во всем винил дежурных: сидят, бездельничают, клюют носами или
попросту не умеют настроить телевизор на нужную волну. Безобразие!
Но вот зазвенели отчаянные звонки сразу двух телефонов. Они как бы
пытались оглушить друг друга, перекричать: "Я первый!", "Нет, я первый!"
Надя бросилась к телефонам. Одна трубка выскользнула, другая запуталась в
шнуре. Надя волновалась и не могла с ними справиться. Спасибо, помог
Тимофей.
- Бабкин у телефона, - сказал он по привычке, как у себя в лаборатории.
- Ленинград? - Видно прекрасно?.. Так и должно быть. Что?.. Ничего
особенного, говорю...
К телефону подбежал Пичуев, спрашивал, размахивая очками.
- Какая напряженность поля?.. Четкость? Контрастность? Начинайте свою
передачу!
Надя разговаривала с Киевом.
- Прием устойчивый? - допытывалась она. - При чем тут Одесса?.. Звонил
любитель? Удивительно. Львов? Опять любитель?
Вскоре позвонил дежурный из Московского радиоклуба и сказал, что в
Свердловском радиоклубе только что было принято звуковое сопровождение
телепередачи, о чем они и сообщают по радио. Кроме того, получены
радиограммы из Астрахани и Вологды. Принималась работа Московского
телецентра. Громкость великолепная, устойчивость идеальная.
Значит, это не случайный каприз ультракороткой волны, отраженной от
облаков, такую волну иногда принимали любители. Нет, это вполне
закономерное явление, чего и добивался Пичуев.
А Бабкин, заложив руки за пояс, солидно расхаживал по залу и чувствовал
себя именинником. Все, что получено инженерами, все эти великолепные
дальности, надежность, устойчивость и прочие технические достижения, - не
что иное, как удобрение, благородный суперфосфат, введенный в почву, где
вырастет и пышно расцветет новая идея Бабкина. Сам Борис Захарович ее
одобрил, а он не ошибется и тем более не похвалит зря.
Телепередачи из Ленинграда и Киева принимались так же хорошо, как и
Москва у них. Впрочем, это определение ничего не говорит об успехе
испытаний. Лучше всего сказать, что московские телезрители не нашли бы
разницы между местной и иногородней передачей.
Тут возникло несколько недоразумений. Настоящие любители, одержимые
страстью к переделкам своего телевизора, никогда не бывают довольны
качеством изображения. Они если и смотрят программу, то не совсем обычно,
- ставят аппарат на бок, чтобы можно было покопаться внутри, залезть в
него с паяльником и отверткой. А, как известно, таких любителей в Москве
много; поэтому не случайно некоторые из них, изменяя волну телевизора,
принимали передачу непосредственно с диска, причем в полной уверенности,
что Московский телецентр начал передачи третьей, четвертой, а возможно и
пятой программы, то есть на разных волнах.
Дежурный в аппаратной телецентра не успевал отвечать на звонки.
Радиозрители радовались: еще бы, теперь большой выбор программ.
Когда же любители узнали, что ими была принята не Москва, а Ленинград и
Киев, то это не только их еще больше обрадовало, но и привело в смятение,
что сразу отразилось на работе московской телефонной сети. К удивлению
связистов, вдруг в эти спокойные поздние часы кривая телефонных
переговоров резко скакнула вверх, примерно так же, как в новогоднюю ночь
или накануне майских и октябрьских праздников.
Радиозрители беспрерывно звонили друг другу - отныне начинается новая
эра телевидения.
Но каким путем добились на телецентре столь невероятного увеличения
дальности? Ведь это прыжок через сотни километров. Кабели проложили?
Радиорелейную линию построили? Никто ничего не знал.
Разговаривая по телефону с дежурным телецентра, Бабкин подумал, что
многие телевизионные болельщики сегодня ночью не уснут. "Не слишком ли
рано мы их обнадежили?" - сомневался он, но, взглянув в окно, где сияла
кастрюля "Большого Медведя", успокоился. Скоро будет испытана новая
система.
Успехи, как говорится, окрыляют. Поэтому, не дожидаясь конца передачи
из Киева, Вячеслав Акимович решил попробовать принять какую-нибудь дальнюю
телевизионную станцию.
Перед ним на панели, покрытой серо-голубым кристаллическим лаком,
выстроились в ряд переключатели и цветные ручки дистанционного управления
"летающим приемником". Можно было выбирать любую волну, изменять число
строк и частоту синхронизации, то есть настраиваться на любые европейские
телевизионные станции. Некоторые из них работают при меньшем количестве
строк, то есть передают с меньшей четкостью, чем наши. Приемник,
поставленный Пичуевым в диск, вовсе не рассчитывался на телевизионные
стандарты Европы и США, он предназначался для других экспериментальных
целей. Смешно было думать о приеме Нью-Йорка или даже Парижа на советской
территории. Однако Пичуеву все-таки хотелось попробовать.
Он посмотрел в справочнике, на каких волнах работают западноевропейские
телецентры. Может быть, удастся принять программу, например, из Западной
Германии?
Осторожно, стараясь не пропустить станцию, поворачивал он ручку
настройки, чувствуя себя будто в кабине летающей лаборатории, которая
поднялась сейчас на высоту около восьмидесяти километров. Если бы не
туман, всегда окутывающий нашу планету, то с этой высоты, как
представлялось Пичуеву, он смог бы увидеть огни далекого германского
города.
Из репродуктора, теснясь и догоняя друг друга, вырвались скрежещущие,
монотонные звуки. Инженер настроился поточнее. Вероятно, это сигналы
изображения. Нет, оказывается, это музыка. Правда, для нормального
человеческого уха она по меньшей мере странная, но Вячеслав Акимович
выносил ее стоически, зная, что после музыкального вступления начнется
передача кинохроники, о чем предупреждали ползущие по экрану надписи.
Оркестр неистовствовал. Ритм постепенно учащался. Грохотала и
скрежетала шаровая мельница, будто перемалывала оконное стекло. Ревели
сирены, трещали пулеметные очереди, визжала пила, вдребезги разбивались
тарелки.
Можно было бы приглушить этот отчаянный концерт, но инженеру хотелось
проверить, не появляются ли на экране темные полосы при громких звуках.
Ему казалось, что телевизионная станция, которую он сейчас принимал,
недостаточно хорошо спроектирована и настроена - слишком близки волны
звука и изображения.
А джаз продолжал перемалывать стекло. На этом сумасшедшем звуковом фоне
слышался предсмертный визг поросенка. Ему вторили обезумевшие кошки, -
похоже на то, что тромбонисты и скрипачи выкручивали им хвосты. Жалобный
голосок флейты тщетно пытался прорваться сквозь грохот и вой, наконец
затих.
Раздвинулся занавес, и на туманном экране материализовался дух. Испитое
лицо с глубоко запавшими скулами, провалившимся ртом напоминало муляж,
картонный череп; казалось, даже видны пружинки, придерживающие нижнюю
челюсть. Вот она опустилась вниз, и человек заговорил. Голос у него был
тусклый, скрипучий.
- Леди и джентльмены, - сказал он, - продолжаем нашу программу. Сейчас
вы увидите только что доставленную из Штатов интереснейшую кинохронику.
Наш корреспондент побывал на юбилее одного из старейших университетов.
Праздник привлек многочисленных гостей. Все они восхищались студентами,
показавшими шедевры остроумия и изобретательности. Вы увидите чудеса
непосредственности и веселья, лишний раз подтверждающие неоспоримые
достоинства американского образа жизни. Посмотрите на наших веселых
парней, - похоронным голосом продолжал диктор. - Они умеют развлекаться.
Вячеслав Акимович хорошо понимал английскую речь ведущего программу, но
его самого понять не мог. Пустые глаза ничего не выражали. Слова - чужие,
он мусолил их, еле ворочая языком. Смотрите хронику, джентльмены, а мне
все это надоело до смерти. Наконец он исчез, уступив место юбилярам.
Да, веселые парни умели развлекаться. Когда-то их предки в ковбойских
шляпах, далекие от "шедевров остроумия", довольствовались примитивным
тиром, где нужно было попасть мячом в пасть картонного льва, бросали
кольца на стену с нумерованным крюками, играли в кегли, вертели стеклянные
"колеса фортуны" с лотерейными билетиками, выигрывали иногда индюка, а
чаще всего дрянную свистульку.
Прошли времена детских удовольствий. Остроумные потомки нашли новое
развлечение. Нет, не в картонные маски они будут бросать мячи, а в живое
человеческое лицо. Да что там мячи! Это больно, если попадешь в нос, но
зрителям не очень смешно, а тому, кто подставляет физиономию, ничуть не
обидно. Нужно другое, повеселее. Например, шлепать по лицу сырым тестом.
Такую игру американских студентов видели сейчас советские люди на экране
телевизора. Среди них находились и бывшие студенты, теперь инженеры -
Пичуев, Дерябин, Поярков, лаборантка Надя и студент сегодняшний - Тимофей
Бабкин.
На глазах у тысяч гогочущих зрителей веселые упитанные парни в коротких
штанах бросали куски теста в мишень. Это широкий щит, в котором вырезана
дыра; кругом нее нарисованы кольца, как на настоящей мишени; дыра является
центром, или, как говорят, яблоком.
Надя не поверила своим глазам и вплотную приблизилась к экрану. В
темном отверстии то появлялось, то исчезало залепленное тестом девичье
лицо.
Вот его показали крупным планом. У девушки дрожал подбородок, от боли и
унижения плакала она, размазывая по щекам слезы и тесто. Бросок, другой,
третий... На звонкую фанеру шлепаются тяжелые куски. Мимо. Опять мимо.
Щит вздрагивает. Но вот комок теста заклеивает правый глаз живой мишени.
Плачущий крик тонет в одобрительном свисте и реве зрителей.
Но плакала не только она. Вячеслав Акимович изумленно обернулся.
- Что с вами, Надюша?
- Не могу смотреть, - сморкаясь в мокрый платочек, говорила Надя. -
Зачем же так издеваться ужасно!
Все существо Нади кричало от боли. Привыкшая с детства к уважению
человеческого достоинства, воспитанная советским обществом, где женщина
пользуется особым вниманием и заботой, Надя не могла примириться с мыслью,
что на земле есть люди, которые забавляются публичным избиением плачущей
девушки. Наверное, это какая-нибудь бедная студентка, ей нечем жить, вот
она и решилась ради грошей стерпеть обиду и унижение. Неужели ее никто не
пожалеет? Какая страшная забава!
Веселый праздник продолжался. Надя вытерла слезы и увидела на экране
уже не одну, а несколько десятков играющих студенток. По всей вероятности,
игра им нравилась, хотя, с точки зрения нормального человека, она должна
бы вызывать совсем противоположные чувства.
Студентки в купальных костюмах, клетчатых и полосатых, разделились на
две команды. В руках у них были ведра с мучной болтушкой. Свисток - игра
началась. Студентки бросились друг на друга и, черпая помои
разливательными ложками, выплескивали их в улыбающиеся физиономии
соперниц. Жидкость, как сметана, стекала по завитым локонам, ползла по
щекам, превращая красавиц мисс в жалкое человеческое подобие.
Клетчатые не выдержали. Ряды их дрогнули, смешались. Полосатые с диким
визгом накинулись на противника, опрокидывая ведра на их головы.
- Тоже хорошо! - пробурчал Тимофей.
В репродукторе снова послышался скрежет и звон стекла. Как это ни
странно, но из этих вовсе не музыкальных звуков возникало что-то
напоминающее марш гладиаторов. Перед зрителями торжественно
продефилировали парни в трусах и лихо заломленных одинаковых шапочках.
Впереди шагала длинноногая девица в темных очках, приветственно
помахивая рукой в ответ на рукоплескания и веселые выкрики студентов.
Диктор радостно объявил о любимой игре юбиляров.
- "Мучной крем!" Наши веселые парни с математического факультета
показывают чудеса силы и ловкости. Студентка философского факультета мисс
Лоис Пфефер - их достойная соперница.
Надя подумала, что наконец-то нашлась хоть одна девушка, которая сумеет
постоять за себя. Она не похожа на покорную жертву, вроде живой мишени или
истерических мисс, обливаемых помоями. Интересно, в чем же заключается
игра веселых математиков и будущего философа? Мучной крем?
Неужели опять то же самое?
Математики подошли к квадратной яме, наполненной грязью, столкнули туда
философа в очках и с хохотом бросились к ней.
Вначале ни Надя, ни Тимофей, ни другие наши зрители ничего не могли
понять. Взлетают брызги, слышатся крики. Игроки превратились в грязных
земляных жаб. У философа слетели очки. Мисс отчаянно отбивается и
старается попасть пальцем в глаз кому-нибудь из рьяных противников.
Это было похоже на сумасшествие. Какая уж тут веселая игра! Но нет,
диктор услужливо объявил, что для нее существуют правила. В течение пяти
минут парни должны успеть набить грязью рот мисс Лоис Пфефер. Мисс имеет
право пользоваться всеми доступными ей методами самозащиты.
Она так и делала. Одному волосатому математику, похожему на гориллу,
разорвала рот, отчего веселый парень вышел из игры. Его показывали как
героя, и герой этот позировал перед киноаппаратом, зажимая грязной рукой
сочившуюся кровь.
- Может быть, довольно? - спросила Надя, дотронувшись до плеча
Вячеслава Акимовича.
Он щелкнул переключателем.
- Поищем другую станцию.
Глядя на экран, Надя опустила подбородок на крепко сжатые кулачки,
следила за настройкой: не появится ли новое изображение? Вероятно, сейчас
работает Лондон. Почему бы не принять его передачу? Но девушка еще не
успела опомниться от виденного.
- Вячеслав Акимович, неужели это правда? Разве это студенты? Просто не
укладывается в сознании.
- А в чем вы сомневаетесь? Не беспокойтесь, они на себя наговаривать не
будут. - Пичуев внимательно рассматривал бегающие на экране строки. - Все,
что вы здесь видели, я читал в их журналах, когда интересовался
организацией американского телевидения.
- Да, я и в наших журн
...Закладка в соц.сетях
