Жанр: Научная фантастика
Счастливая звезда (Альтаир)
...зала надвое ряды бесформенных темных туч.
Собирался дождь. Ветер принес на палубу несколько крупных капель.
Афанасий Гаврилович собрался уходить, и Женя пригласил его посмотреть
передачу "Альтаира". Он надеялся, что опыт и наблюдательность такого
человека, как Набатников, будут полезными в поисках аппарата. Мало ли по
каким данным профессор сможет определить местоположение теплохода. К
сожалению, в каюте нельзя было развернуть громоздкую направленную антенну,
чтобы с ее помощью определить, откуда приходит сигнал, а поэтому трудно
узнать, обогнал ли "Горьковский комсомолец" своего тихоходного собрата.
Профессор сразу же согласился. Ему, как он говорил, попросту не
терпелось увидеть передачу с "Альтаира".
- Наконец-то я получил официальное приглашение, - шутил он, направляясь
в каюту студентов. - Демонстрируется новая телевизионная техника. Поехал
отдыхать, смотреть на волжские закаты, любоваться полетом чаек, слушать
соловьев у Жигулей, а тебя опять тащат в лабораторию. Нет, братцы мои, не
жалуюсь. Так и должно быть, жизнь без техники невозможна. Мы-то к ней
привыкли. И люди, которые ее не любят, не понимают, нам кажутся
ихтиозаврами.
- Таких я что-то не видел, - возразил Женя, открывая дверь каюты и
включая свет.
- Есть чудаки, - сказал профессор, усаживаясь на диван. - Свою
неграмотность они прикрывают глупейшими рассуждениями о разных склонностях
характера, о любви к живой природе, будто широкое развитие техники
находится с ней в противоречии. А я соловьев ходил слушать на Тверской
бульвар. Это, как вам известно, центр Москвы. Снуют машины и троллейбусы.
Милиционер через громкоговоритель регулирует уличное движение. Проносятся
в воздухе реактивные самолеты... А на бульваре цветут липы и левкои,
матери возят в колясочках детей... И вот поздним вечером, когда станет
потише, поет, заливается на все лады московский соловей. Понимаете -
московский! Не мешает ему наша, советская техника, привык он к ней, не то
что иные бородатые чудаки.
На экране, как и должно быть, если позволяет расстояние до передатчика,
появилось изображение. Не нужно было особенно точно настраиваться, так как
мощность сигнала оказалась не маленькой. Видимо, "Альтаир" находился не
так уж далеко.
- Хорошая четкость, - определил профессор, рассматривая неподвижную
картинку.
Митяй почесывал затылок и не мог понять, что же случилось с
изображением.
Ребята привыкли видеть висящую лодку, кусок кормы, мачту для флага,
угол ящика. Сейчас ничего этого не было. Объектив "Альтаира" показывал
пустынную палубу, освещенную лампочками. Они вытянулись цепочкой и
пропадали где-то далеко, в глубине экрана. По борту строгим рядом белых
пик выстроились тонкие трубки, поддерживающие крышу над палубой.
- Повернули ящик! - с досадой воскликнул Усиков. - Теперь берега совсем
не увидишь.
Митяй догадался об этом раньше Левки и забеспокоился всерьез. Он не
верил, что местоположение теплохода можно определить по разговорам
пассажиров и другим признакам. Только своим глазам верил Митяй, надеясь
увидеть на экране четкую вывеску с названием пристани. Вот это
доказательство! Все остальное, особенно Левкины домыслы, не принималось им
в расчет.
Почти на всех пристанях суда загружались ящиками, тюками, корзинами. Не
хватало места - заполнялись нижние палубы. Так было и сейчас. Пришлось
потесниться. Ящик с аппаратом прижали к самому борту, чтобы уложить рядом
другой груз. Хорошо, что объектив "Альтаира" видел палубу. Ящик с
прорезанным в нем отверстием могли бы повернуть иначе, то есть объективом
к стенке другого ящика.
- Кто-то идет! - негромко сказал профессор, увлеченный новой для него
техникой.
Не каждому приходится видеть тайную передачу телевидения. Пассажир,
идущий по палубе, не мог даже предполагать, что за ним наблюдают, причем
не из окна соседней каюты, а совсем с другого теплохода, который плывет за
десятки километров отсюда.
Человек медленно шел навстречу объективу. Вначале была видна только его
расплывчатая фигура - силуэт не в фокусе на матовом стекле фотокамеры.
Затем, по мере его приближения к ящику, четкость повышалась, исчезла
расплывчатость линий, уже можно было рассмотреть пышные, курчавые волосы,
освещенные лампами сверху. Но вот человек подошел совсем близко.
Яркая лампа светила ему прямо в лицо.
- Багрецов! - прошептал Женя.
Сомнений не было. Высокий худощавый парень. Криво завязанный пестрый
галстук. Плащ, небрежно висящий на руке. Наивные и вместе с тем грустные
глаза. Этого человека Женя узнал бы не только на экране вполне приличного
телевизора, но и на плохом, недодержанном негативе. Правда, к тому у
Журавлихина были свои, сугубо личные причины. Как же ему не знать Надиного
друга?
Багрецов ходил взад и вперед по палубе, постоянно оглядываясь. Зачем?
Ведь, кроме студентов и профессора, сидящих в каюте "Горьковского
комсомольца", никто им не интересовался. Палуба все время оставалась
пустой, пока не выключился аппарат. Следующие пять минут опять было видно
Багрецова. Кто знает, не бродил ли он весь прошедший час.
Куда ехал Багрецов? И Митяю и Леве этот вопрос показался бы праздным,
но Женю заинтересовал серьезно. Багрецов знал маршрут экспедиции Толь
Толича, поэтому Надя, по просьбе Журавлихина, должна была найти следы
своего обиженного друга.
"Попробуем рассуждать так, - думал Женя, поеживаясь от свежего ветра из
окна. - Если каким-либо способом связаться с Багрецовым, то аппарат будет
найден. Багрецов знает, кому принадлежит груз. Значит, мы все равно нашли
бы его, хоть на Южном полюсе... Но как послать телеграмму Багрецову? На
какую пристань? На какой теплоход? Хорошо бы, этот друг написал Наде,
тогда через нее можно связаться с ним".
Желание ясное и абсолютно естественное, но Женя, к удивлению своему,
почувствовал, что не хочет письма Багрецова. "Пусть молчит, ей не пишет.
"Альтаир" найдем и без него", - думал Журавлихин, успокаиваясь тем, что
Наде неприятно получать письма от оскорбленного друга.
Напрасно Женя хитрил, оправдываясь заботой о девичьем покое; пусть
невольно, но все же он изменял своим принципам. Хотелось, чтоб письмо
Багрецова затерялось, телеграммы не доходили и сам он как можно дольше не
приезжал в Москву.
Все это было противно и шло вразрез с высоконравственными установками
Журавлихина, его деликатностью и щепетильностью.
Набатников ушел спать. Ребята по очереди зевали. Журавлихин распределил
порядок дежурств у телевизора и возвратился в свою каюту. Ему досталось
утреннее дежурство, надо как следует выспаться, чтобы не подвести ребят.
За окном было темно. "Горьковский комсомолец" обгонял гигантский плот.
Его тащил маленький буксировщик. Гулко стучали колеса по воде. На плоту
стояла изба, из открытой двери падал свет на развешанное возле белье.
Женщина, посматривая на облачное небо, снимала простыни и детские
носочки. Из трубы шел дым. Слышался голос радио: "Ах, краснотал мой,
краснотал! Ты все ли мне тогда сказал?"
Из двери вышел раздетый до пояса человек с полотенцем, нагнулся к
умывальнику. Все было по-домашнему на этом острове. Он, длинный, тянулся,
вероятно, на целый километр. Такие большие, но не плавучие острова
отмечаются на картах.
И плот, и дом, и даже белье на веревке - все это казалось Жене
необычным, никогда не виданным.
Путешествие в мир продолжалось. Студенты видели его двойным зрением -
собственными глазами и глазом "Альтаира". Он, как разведчик, идет сейчас
впереди.
Положив на руки подбородок, Женя сгорбившись сидел у окна и мысленно
подводил итоги первых дней путешествия. Сколько событий, сколько
впечатлений! Голубые - судаки, проступок "инспектора справедливости", его
неожиданный прыжок и печальные последствия. "Собачий мир" и парад
остроголовых. А люди какие встретились Жене! Взять хотя бы тех, что сидели
на корме рядом с "Альтаиром". Еще эта встреча с Багрецовым...
Нет, не уснуть.
Но мысли его чаще всего возвращались к разговору с Набатниковым. И не
загадки далеких планет, не приключения Левы Усикова, не фильтры системы
Митяя Гораздого, даже не воспоминания о Наде беспокоили Женю. В ушах еще
звучали резкие и справедливые слова почти незнакомого ему человека. Женя
привык читать книги о себе и своих товарищах. Книги эти нравились, в них,
как в зеркале, отражалась жизнь студентов. Зачеты, дискуссии, вечера в
клубе и общежитии, прогулки и свидания, хорошие и плохие профессора,
ребята, эгоисты и "симпатяги", - все что угодно было в книгах. Но Жене
хотелось другого. "Конечно, юность прекрасна, кто ею не любуется! Это
хорошо, но умиление вредно". Так говорил Набатников.
"Молодежь - хозяева мира, светлый дом передают им старики. Вот и будьте
радушными хозяевами. Не наступайте старикам на ноги. У них - мозоли, всю
жизнь провели на ногах, строя ваш дом", - вспоминались его слова.
Профессор приводил десятки разных примеров, сурово журил ребят - и все
это было правильно. Говорил он с редкой прямолинейностью, что подкупало
студентов, хотя они и чувствовали некоторую обиду. Другие бы на их месте
поспорили, во всяком случае, обозлились, как это часто бывает. Кто-кто, а
юный товарищ с полученным только что аттестатом зрелости больше всего не
любит критику своих поступков, особенно со стороны взрослых. Он же сам
взрослый, не маленький, чтобы ему указывали, как держать ложку.
Кроме того, в этом прекрасном возрасте у человека ярче всего
проявляются критические наклонности. Постепенно рушатся авторитеты. Прежде
всего бабушкин - это еще в школьном возрасте, - потом авторитет мамы,
папы, профессоров, затем любимых писателей, ученых ("Подумаешь, Ньютон!
Без него бы открыли закон тяготения"), наконец дело доходит до философов,
и только с годами авторитеты восстанавливаются, причем в новом, более
глубоком качестве. Годам к тридцати восторжествует и бабушкин авторитет,
человека, много пожившего, - с ней полезно иной раз посоветоваться.
Профессор Набатников хорошо знал молодежь. Когда-то заведовал кафедрой
в одном из ленинградских институтов. Принимал зачеты. Руководил дипломной
практикой, но это уже после того, как покинул студенческие аудитории,
переехал в Москву и отдался научно-исследовательской работе в специальной
лаборатории. Жене и его друзьям было неудобно расспрашивать профессора о
его деятельности, но они узнали, что Набатников занимался не только
наукой, но и партийным воспитанием, как секретарь партбюро.
Журавлихин - совсем молодой комсомольский работник, впервые его выбрали
в комитет. Ему еще многому надо учиться, например, у такого интереснейшего
человека, как Набатников, тем более что он не расстается с ребятами.
Видно, и вправду они ему полюбились. Каждого расспрашивал о жизни,
интересовался их стремлениями, наклонностями, и это была не простая
вежливость, не от скуки занимался разговорами. Как-то однажды он сказал,
что терпеть не может, когда перед молодыми гражданами приседают на
корточки и, тая от нежности, засматривают им в глаза: "Какие вы
замечательные, умные! Куда уж нам, старикам!"
Обняв Журавлихина за худые плечи и глядя на береговые огни, Набатников
говорил неторопливо, густо окая:
- Вот вы, Женечка, жалуетесь: трудно, мол, нам, молодым. Шагнешь и
оглядываешься: так поступил или нет? В этом нет ничего плохого. Гораздо
хуже, когда не по годам развивается самоуверенность. Плевать, мол, мне на
советчиков, сам с усами. Идет и шлепается в лужу. - Уголки его губ тронула
усмешка. - Но чаще всего самоуверенные молодцы идут не прямо, а выбирают
обходную тропинку. Хитрят - и, к сожалению, нередко добиваются успеха.
- Понятно, Афанасий Гаврилович, - сказал Женя. - Ребята всякие бывают.
Но в нашем институте честные. Не поманю, чтобы обманывали. Персональных
дел почти не было.
- А шпаргалки?
- Встречались. Но мы о них на всех собраниях говорим. Вот и Усиков
скажет.
Лева отвел глаза.
В откровенном разговоре с Афанасием Гавриловичем Женя не мог не
вспомнить об одной печальной Левкиной затее, когда он придумал
"радиошпаргалку". Особой нужды в ней не было - Лева честно готовился к
зачетам, - но желание удивить ребят своим изобретением заставило Усикова
соорудить крошечный приемничек, от него тянулся тоненький, еле заметный
проводник к уху с запрятанным в нем миниатюрным телефоном (Левка достал
его от аппарата для тугоухих). Телефон был прикрыт кусочком ваты.
Передатчик находился на скамейке, рядом с Митяем. Глядя в учебник, он
должен был подсказывать Левке по радио. Но все дело поломалось. Митяй
обозлился и предупредил, что выведет его на чистую воду. Комсомольское
собрание, учитывая искреннее признание Усикова, а также отсутствие в его
затее корысти и злого умысла, Леву простило, обошлось без взысканий.
Лева подарил опозорившиеся аппараты радиокружку Дома пионеров, где им
нашли другое применение, общественно-полезное.
Над этим изобретением Набатников смеялся до слез. Потом вновь заговорил
о наболевшем, что его всерьез беспокоило:
- К шпаргалкам некоторые комсомольцы относятся в шутку. Дескать, о чем
речь, явление абсолютно "нетипичное"! Пусть так, но ведь это ложь. Кого
человек обманывает? Профессора, принимающего зачет? Нет! - в глазах
Афанасия Гавриловича появился неласковый блеск. - Прежде всего -
государство. Недоучки ему очень дорого обходятся. Кроме того, он лжет
коллективу, а не Ване или Мане, хотя и за это в детстве его по головке не
гладили. - Он нервно похлопал себя по карману, достал спички. - Но разве
только в шпаргалках дело? - Зажег спичку, она погасла на ветру, профессор
не заметил этого и продолжал: - А штурмовщина? Человек месяцами ничего не
делает, развлекается. Подходит сессия. Аврал!
Свистать всех наверх! Три ночки не поспит - и все уже знает. А мы-то,
дураки старые - профессора, методисты, - пыхтели, составляли графики,
рассчитывали, за сколько часов молодой человек может усвоить предмет, да,
избави бог, не велика ли нагрузка для организма. Советовались с медиками,
спорили с директором, обсуждали все это в парткоме и комитете комсомола. В
конце концов, получалось, что только при ежедневной подготовке человек
будет знать требуемый материал. И вдруг - полнейший переворот в
педагогике! Нашлись новаторы, опрокинули все нормы и разработали, по
примеру токарей-скоростников, "скоростной метод"
подготовки к экзаменам.
- Вот и получается, - продолжал Набатников, глядя на погасшую спичку, -
снимают они только верхнюю тонкую стружку, а до глубины добраться некогда.
Где уж там думать об отшлифовке. Поверхностный подход. Вместо солидных
трудов эти "новаторы" еле-еле успевают прочесть популярные брошюрки да
беглые свои конспекты. Обман это или нет? Как хотите, друзья мои, но
думаю, что чистейший! Не обижайтесь, я прав. Покопайтесь в своей памяти.
Да, все это было, Набатников не ошибался. Женя не раз выступал и в
комитете и на общих собраниях по поводу неуспеваемости, сурово громил
двоечников, которые покорно ждали своей участи и готовились к взысканиям.
Осуждал штурмовщину. Ведь это вполне понятно: если студент сейчас не умеет
нормально работать, то что с ним будет на производстве?
Там постановка другая: инженеры не рассчитывают на выполнение
квартального плана за три дня. Женя выступал против зубрил и начетчиков,
против легкого отношения к труду, против ложно понятой взаимной выручки,
когда староста группы "не замечает" отсутствующего на лекции приятеля. И
Женя впервые осознал, что все эти пока еще не изжитые болезни в институте
надо оценивать гораздо суровее, чем он делал. Все-таки прав Афанасий
Гаврилович, есть прямое слово - обман. Пусть мелкий, иной раз
неосознанный. В самом деле, ведь сдал экзамен; мало ли как я готовился,
одному нужно десять раз прочесть, а другой на лету схватывает. И это
неправда. Нет предела человеческому знанию. Никогда не скажешь, что знаешь
все. Ты способен, умен, с тебя и спрашивается больше.
Шаг за шагом Женя припоминал свою работу в комитете комсомола и
чувствовал свою вину. Болтовни было много, а прямоты недоставало.
Он поднял голову и посмотрел в туманно-сизое окно. "Горьковский
комсомолец" подходил к дебаркадеру, где, освещенная фонарем, виднелась
надпись: "Васильсурск".
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1
НА АЭРОДРОМ!
Прав был инженер Пичуев, утверждая, что не может быть у нас
изобрететелей-одиночек, что любая сложная задача решается творческим
коллективом института или завода, а чаще всего обоими вместе. Так же прав
был Пичуев, говоря, что особо важные проблемы решаются параллельно в
нескольких институтах, конструкторских бюро и заводских лабораториях.
А потому, если бы всего лишь несколько дней назад ему сказали, что
дальность действия телевизионного передатчика можно увеличить в десятки
раз, обратившись к работам молодого конструктора, который даже не видел
телецентра и не умеет читать радиосхем, то Вячеслав Акимович посмотрел бы
на шутника с привычным ему насмешливым скептицизмом.
Ясно, что молодой конструктор, о котором идет речь, не одиночка, за его
спиной - мощный коллектив специального конструкторского бюро, но и в этом
коллективе вряд ли нашелся бы инженер, знающий хотя бы формулу
распространения ультракоротких волн над земной поверхностью. Значит, как
это часто бывает в жизни научных коллективов, решение задачи увеличения
дальности телевидения пошло по новому, не радиотехническому пути. В этом
не было ничего необычайного, если вспомнить десятки и сотни случаев, когда
представитель совсем другой профессии подсказывал радистам или химикам
новое, неожиданное решение.
Годами сидит инженер над расчетами в каком-нибудь электротехническом
институте, исследует разные схемы, тяжело, как бы по ступенькам,
забирается на кажущуюся ему огромной высоту. И вдруг в один прекрасный
день инженера вызывает директор института и протягивает ему две странички
и фотокопию чертежа. "Ваше мнение?"
Взглянет инженер на чертеж - и в глазах потемнеет. Просто, необычайно
просто! Великолепный прыжок! А он-то, слепой и бездарный, ежегодно
поднимался на крохотную ступеньку, и там, вытирая пот, радовался своему
ничтожному успеху. Но в конце концов решил задачу не он, а какой-то
техник, предположим, из торфяного института. Он советует использовать
метод, широко применяемый в торфяной промышленности.
Начинается новый этап. Неизвестного электрикам техника вызывают для
реализации своего предложения. Работает он вместе с опытным
инженером-электриком, который когда-то шел по маленьким ступенькам, а
сейчас избрал новый путь, подсказанный изобретателем другой специальности.
Всем известна история, как изобретатель Игнатьев придумал
самозатачивающийся инструмент. Сколько бы им ни резали, ни сверлили, он не
тупится, как и зубы грызунов, Игнатьев не специалист-инструментальщик. Что
он понимал в технологии стали и резцов?
А может быть, и не нужно понимать? Иногда исследователю, конструктору,
инженеру следует посмотреть на свою работу со стороны, позабыть все, что
он знал о ней, и взглянуть глазами ученого другой специальности: нельзя
ли, мол, подойти к решению иначе, используя достижения совершенно не
родственных ему наук? Вот почему сегодняшний советский инженер должен быть
всесторонне образованным. Вот почему большие дела одновременно решаются
разными институтами, часто очень далеких друг от друга специальностей.
С этим весьма положительным явлением, характерным для советской
исследовательской мысли, и встретился инженер Пичуев, когда познакомился с
метеорологами.
Получилось это так.
Метеорологи разрабатывали новые аппараты для автоматической
радиопередачи сигналов погоды, то есть температуры, влажности, направления
ветра и так далее. Радиостанции с этими приборами (сокращенно - АРМС)
устанавливались в разных местах страны, чаще всего в горах, на островах, в
малодоступных местностях. Ежедневно в определенные часы радио
автоматически передает нужные синоптикам сведения, на основании которых
составляются специальные карты погоды. Но метеорологи оказались жадными и
требовательными (впрочем, так же, как и многие другие ученые). Им было
мало сведений, посылаемых радиостанцией. Они захотели видеть собственными
глазами, как выглядят облака над пустынным островом, где никого нет, и
только торчат одинокие мачты антенны. Им нужно было знать, что это за
облака. Перистые или кучевые? Нет ли вдали грозового фронта? А если так,
то не могут ли уважаемые специалисты телевидения сделать простой аппарат,
который несколько раз в день показывал бы состояние неба.
В Институт электроники и телевидения приехал старый радиоинженер Борис
Захарович Дерябин. После недолгого разговора с директором Бориса
Захаровича привели в лабораторию к Пичуеву.
Это было на другой день после того, как Гораздый и Усиков приходили к
нему за помощью.
Непонятное, двойственное чувство испытывал Пичуев, встречая старого
инженера. Еще студентом слушал его лекции, учился по его учебникам и
втайне завидовал человеку, когда-то работавшему в Нижегородской
лаборатории, где были созданы первые в мире мощные радиолампы. На волжском
берегу начиналась советская радиотехника.
И вот сейчас перед Вячеславом Акимовичем сидит старик с усталыми
глазами, прикрытыми стеклами очков, дрожащей рукой пощипывает редкие седые
усы и тусклым голосом говорит о цели своего посещения.
Ничто его не трогает. Все осталось позади - и слава и смелые дела.
Учебники Дерябина устарели. Написаны новые, возможно его бывшими
учениками. Некоторые из его студентов стали видными учеными, докторами и
кандидатами наук, руководителями лабораторий, вроде самого Пичуева. А
старый инженер уже давно бросил кафедру в радиоинституте, где читал
телемеханику, удалился на "покой", в маленькую лабораторию, и сейчас
возится потихоньку с радиозондами и метеоприборами. Скучная судьба!
Вячеслав Акимович относился к старику Дерябину с чувством искреннего
уважения за прежние дела, но в то же время жалел его, как неудачника.
Такое блестящее начало - и такая бездарная, серенькая жизнь! Двадцать
лет молчит Дерябин: ни одной напечатанной работы в журнале, ни книги,
ничего. Иногда в юбилейные даты в какой-нибудь статье вспомнят старика как
сподвижника знаменитых русских радиоинженеров, причем многие читатели так
и не знают, живет ли на белом свете Борис Захарович Дерябин или давно уже
нет его.
- Извините, я вас перебью, - мягко проговорил Пичуев, когда
представитель института метеорологии стал подробно излагать пункты
технических условий. - На каких волнах должна работать установка?
Дерябин снял очки и удивленно взглянул на молодого инженера: "Шуточки
изволите шутить!"
- По-моему, я выразился достаточно определенно. Никто не разрешит нам
занять широкую полосу на коротких волнах.
- Согласен. Значит, речь идет об ультракоротковолновом диапазоне?
- Да, в первом варианте. Затем подумаем о дециметровых волнах.
- Но вы подумали о дальности?
Борис Захарович смерил недовольным взглядом дерзкого юнца. Не успел в
инженеры вылупиться, а уже старшим указывает, подсмеивается... Да если бы
он, Дерябин, не думал о дальности, то разве пришел бы сюда с заказом?
"Ах, эта молодежь!" - подумал он, точь-в-точь как тридцатилетний
Пичуев, когда разговаривал со студентами-изобретателями.
- Вы что-нибудь слыхали о конструкции Пояркова? - спросил в свою
очередь Дерябин.
- Впервые слышу эту фамилию. Насколько я помню, она не встречалась в
радиолитературе.
- Вот то-то и оно, что в литературе! Кстати, вы у нас в метеоинституте
когда-нибудь бывали?
Пичуев вздохнул. Смешной старик! Сейчас будет рассказывать о
каком-нибудь технике из метеоинститута, который вдруг ни с того ни с сего
решил проблему дальности телевидения...
- Видите ли, - начал Вячеслав Акимович, приглаживая торчащий вихор на
затылке и думая о том, как бы не обидеть гостя, - мы получаем отчеты из
смежных институтов, близких нам по специальности, но интересоваться, что
делается в области... ну, допустим... предсказывания погоды или...
консервирования продуктов - что тоже дело не маленькое, - нам как-то не
приходилось. Вы же понимаете, - подбирал он слова, - не наше дело.
- Наконец-то я вас узнал! - с невидимым облегчением проговорил Дерябин,
вновь надевая очки. - Думаю - где же я встречал этого молодого человека?
Ума не приложу. А когда сказали "не наше дело", сразу вспомнил.
Признавайтесь: телемеханику мне сдавали?
- Очень давно.
Пичуеву не хотелось поддерживать этот разговор. Ну, сдавал. Ну, тройку
получил... Очень странно напоминать взрослому человеку о мокрых пеленках
его детства! Мало ли что бывает в этом возрасте...
- Виноват я перед вами, - строго глядя на молодого инженера, говорил
Дерябин. - Каюсь. Не сумел, старый хрыч, требовать. Студент вы были
старательный и способный. Математик. Теорию передающих устройств знали.
Приемники знали. Все основные дисциплины сдавали на пятерки. А как дело
дойдет до прикладной радиотехники или, скажем, механики, технологии,
химии, то, прошу прощения, спустя рукава относились вы к этим предметам.
Не родные они вам были, пасынки.
- Однако я все-таки занимаюсь телевидением, - чуть усмехнувшись,
возразил Пичуев, поднося спичку к трубке. - Прикладная радиотехника! Да
еще какая! Обнимает десятки дисциплин. Правда, метеорология и высотные
зонды меня мало трогают. Что ж теперь делать! Человек я земной, скучный.
- Допустим, - согласился Дерябин и, заметив, что его бывший студент
недовольно передернул плечами, сказал в оправдание: - Старики не всегда
гладят по шерстке. Прошу извинения. Вам, наверное, кажется, мелким и
неинтересным делом я занимаюсь - погодой.
- Нет, почему же? - равнодушно заметил Вячеслав Акимович, - Как всякий
труд...
- Можете не продолжать, - старый инженер резко оборвал ненужную фразу,
сказанную Пичуевым из вежливости. - Не о том речь идет. Я бросил
лабораторию в крупнейшем институте страны, расстался с кафедрой и
студентами вовсе не затем, чтобы смирно доживать свои дни в тихой обители,
где седобородые старички колдуют над приборами и предсказывают на завтра
дождливое утро или ясный день.
Пичуев удивленно посмотр
...Закладка в соц.сетях
