Жанр: Научная фантастика
Иное
... перестают действовать обычные
причинно-следственные связи. Мне могут возразить, что никакого нарушения здесь нет:
сновидец, заведя с вечера будильник на определённый час, подсознательно ждёт звонка и
потому, тоже подсознательно, выстраивает весь ход своего сновидения сообразно с этим
ожиданием; "сюжет" сна может быть произвольным, но кульминация его предрешена и
обязательно каким-то образом должна быть согласована с ожидаемым звонком; в данном
примере эта согласованность воплощается в колокольном звоне. Что ж, возражение вполне
правомерно, но виной тому я сам, ибо выбрал не совсем удачный пример: звонок будильника,
действительно, ожидаем сновидцем. Однако можно привести массу примеров, когда внешний
раздражитель оказывается совершенно неожиданным, неожидаемым, "незапланированным"
для сновидца, и, тем не менее, результат будет тем же, или схожим - парадокс сохраняет свою
силу. Потому я счёл возражение несостоятельным.
Единственный способ хоть как-то объяснить нарушение привычных
причинно-следственных связей видится мне лишь в одном: в отказе от обычного представления
о времени как об однородном, прямолинейном, движущемся с постоянной скоростью
одномерном потоке. Приняв же во внимание такой отказ, я смог найти объяснение парадоксу.
Итак, время способно течь (и течёт) неравномерно, рывками, с переменной скоростью,
причём изменение скорости возможно не только по величине, но и по направлению. В какое-то
мгновение ход времени может остановиться полностью. Но для нас, живущих в таком
временном потоке, скачки времени остаются незамеченными - время для нас абсолютно.
Подобные временные флуктуации можно обнаружить лишь извне, как бы из иного мира. Таким
иным миром и является для человека мир сновидений. Но и из иного мира эти временные
неравномерности можно проследить лишь при условии, что движение времени в обоих мирах
подчиняется каждое своему закону. Именно несовпадение законов движения временных
потоков и даёт нам возможность наблюдать описанный выше парадокс. Пример с будильником
и колоколом можно объяснить следующим образом. Условно примем закон движения времени
во внешнем мире как равномерный, прямолинейный и положительно направленный; внешнее
время течёт "вперёд" с постоянной скоростью. Тогда для внешнего наблюдателя, каковым
является сновидец после момента пробуждения, внутреннее время мира его сновидений будет
казаться скачкообразным, прерывистым и даже порой полностью замирающим. (Подобное
несоответствие времён наверняка знакомо многим сновидцам: насыщенные событиями,
кажущиеся продолжительными, длительными сновидения проскальзывают в считанные
минуты, и наоборот, стремительные, почти мгновенные сны тянутся всю ночь.) Первые же
звуки будильника, врываясь в мир сновидений, вызывают там временной катаклизм, который
выражается в полной остановке времени мира-фридмона. Но эта остановка ощутима лишь
извне, внутри же самого фридмона время течёт с прежней скоростью, в прежнем направлении
(неизвестно, впрочем, в каком); внешнее воздействие, таким образом, на внутреннем времени
внутри фридмона никоим образом не сказывается. Для определённости можно ввести термин
"относительное время", то есть то внутреннее время мира сновидений, ход которого имеет
возможность наблюдать некто из мира яви. Вот это-то относительное время и прекращает своё
движение, как только будильник подаёт свой первый сигнал. Иным словами, время стягивается
в точку, во временное ничто (для внешнего наблюдателя из мира яви) - именно в это
мгновение и разворачивается "сюжет" сновидения, с шаровой молнией, пожаром в деревне и
колокольным звоном (для внутреннего наблюдателя из мира-фридмона). Любопытно, что после
пробуждения сновидец помнит свой сон развёрнутым именно во внутреннем времени
мира-фридмона, хотя и пытается толковать его с позиций внешнего наблюдателя - отсюда
возникающий парадокс и кажущийся абсурд.
Но существует и иное решение проблемы. Временные потоки в обоих мирах движутся в
противоположных направлениях. Точка их пересечения, вернее, точка касания потоков
соответствует начальному сигналу будильника. Внешнее время мира-яви и внутреннее время
мира-фридмона стекаются к этой точке с разных сторон. Именно в точке касания возможно
сопоставление наблюдателем обоих временных потоков, но поскольку сопоставление
производится поверхностно, без подведения определённой теоретической базы под
наблюдаемое явление, природа последнего понимается превратно, а чаще всего не понимается
вовсе. Результат тот же: парадокс и абсурд. Пробуждение сновидца пресекает дальнейшее
взаимовлияние временных потоков, абсурдность и противоестественность ситуации исчезает,
остаётся лишь память о ней, но это вовсе не значит, что временные потоки, или хотя бы один из
них, иссякли. Нет, ничего подобного не происходит, время продолжает своё движение в каждом
из миров, подчиняясь каждое своему закону.
Обе версии не исключают, а дополняют друг друга, делают картину "междумирья" более
сложной, объёмной, более полной. Противоречия между ними нет, ибо в основу обоих версий
положено несоответствие законов движения времён в мире яви и мире сна. Таким образом,
никакого нарушения закона причинности здесь нет и в помине.
Предвосхищение сновидением некоего события внешнего мира - не единственный
случай взаимодействия времён. Существование вещих снов прекрасно подтверждает версию о
противоположно направленных временных потоках, один из которых течёт из прошлого в
будущее, а второй - из будущего в прошлое, (разумеется, понятия "будущее" и "прошлое"
следует понимать относительно, в привязке к какому-либо одному из потоков). Правда, в
случае с вещими снами временные потоки не соприкасаются, то есть не имеют так называемой
точки касания, и, тем не менее, корреляция между ними здесь налицо: нечто, происшедшее во
сне, в той или иной форме сбывается наяву.
Современная психология однозначно считает, что сновидение есть отражение тех или
иных процессов, имевших место во внешнем мире. Отвергая эту точку зрения, я, тем не менее,
оставлял за словом "отражение" право на существование. Почему, хотя бы во имя
справедливости, не сделать следующее допущение: не сновидение есть отражение яви, а,
напротив, явь есть отражение сновидения? Разве весь ход предшествующих умозаключений не
свидетельствует о правомерности подобного допущения?
Тем не менее я оставлю за внешним миром право на самостоятельность и суверенитет. Но
при этом сделаю оговорку: тем же правом должен обладать и мир сновидений. Оба мира
реальны и равноправны, каждый живёт по своим внутренним законам, и единственным
связующим звеном между ними является сновидец, ибо в момент сна он существует
одновременно как бы в двух параллельных мирах. Лишь смерть освобождает его от этой
двойственности и неопределённости. Душа после смерти - я понял это вдруг со всей
очевидностью - навсегда покидает внешний мир и полностью погружается в мир сновидений.
Мир сновидений, ею же самою сотворённый и становящийся её единственной и последней
обителью... ...Я ставлю точку. Довольно. Пальцы затекли от долгого напряжения, исписанные
листы в беспорядке разметались по столу, в тёмное окно рвётся ночь. Что-то вроде
мыслительной горячки толкнуло меня к письменному столу несколько часов назад, и весь этот
сумбурный сонм мыслей воплотился в бумагу, обрёл стройность и наукообразную холодность.
Нечто подобное суеверию влечёт меня браться за перо - я чувствую, что обязан завершить
свои записи, прежде чем уйду навсегда.
Уйду...
Решение уйти зрело в моей душе исподволь, постепенно, и вот оно принято, принято
окончательно и бесповоротно. Теперь я знаю, что ждёт меня там, впереди, будущее
определилось со всей ясностью и отчётливостью, и будущее то связано для меня с миром
сновидений. Хватит неопределённостей! Пора становиться Богом.
Старый письменный стол, две-три дешёвые шариковые ручки, кипа пожелтевшей бумаги
да видавшая виды настольная лампа - вот, пожалуй, и всё, что связывает меня ещё с внешним
миром объектов. Этот скудный набор предметов пока что необходим мне, но и он скоро
обратится в обременительную и досадную помеху моего "я"-бытия. Вот только поставлю
последнюю точку...
Забвение... Полное, абсолютное забвение прошлого - во имя удивительного грядущего.
Я готов поставить последнюю точку. Теперь готов. Смерть более не страшит меня, ибо
она - лишь трамплин для начала новой, вечной жизни. Последняя точка... Рука моя зависает
над исписанными мелкими каракулями листами бумаги...
СОН
Мы сидели у костра и грызли грязные ногти. Ночная тайга кишела тысячами тварей, из
кустов неслось сопение и кряхтение, кто-то возился во тьме, перешёптывался и тихонько
похохатывал. Лес превратился в тысячеглазое ленивое чудовище, и вся тысяча его глаз
устремлена была на нас - на меня и Отрывателя Голов.
- Шарахнуть бы по этой нечисти из огнемёта, - зло проворчал Отрыватель Голов и с
досадой сплюнул в котелок с кипящим варевом. - Подбрось-ка хворосту в огонь, Гил.
Я повиновался. Я всегда был послушен Отрывателю Голов.
Из кустов на карачках выползла необъятных размеров рыхлая дама в кокошнике и с
портупеей на мощном торсе.
- Разрешите присоседиться, ребятки? - проворковала она грудным баском.
- Не имеете права, - отрезал Отрыватель Голов и потянулся за топором. - Стерва, -
добавил он с чувством.
Я поднялся: не любил я подобных сцен. Дама тем временем жадно уплетала содержимое
котелка и повизгивала от кайфа.
Сделав два шага от костра, я тут же окунулся в кромешную тьму. Кто-то щёлкнул меня по
носу и глумливо заржал. Со всех сторон до меня доносилось довольное фырканье и
сладострастный скулёж.
- Не боишься один-то? - почуял я у самого уха чьё-то смрадное дыхание.
- Иди ты, - огрызнулся я свирепо.
- Но-но, полегче, - хрипло отозвался некто и куснул меня за правую голень.
Я отбрыкнулся и угодил во что-то мягкое и скользкое. Оно чмокнуло, захлюпало и
затихло. Фырканье смолкло, кто-то нудно и тоскливо затянул погребальную песнь. Запахло
ладаном.
- Нету от вас ни житья ни продыху, - свирепел я, сжимая кулаки. - Замолкните,
уроды.
Песнь тут же оборвалась, кто-то лениво пошлёпал вглубь тайги, роняя на ходу
нецензурные словоизречения и непотребные мысли.
Вдали затрещали сучья: приближался некто большой, тяжёлый и жадный до еды.
- Так я и знал, - зло проворчал я и повернул обратно. Всё это мне страшно действовало
на нервы.
Отрыватель Голов к тому времени успел управиться с непрошеной гостьей и обгладывал
уже берцовую кость. Он всегда заканчивал берцовой костью. Голова рыхлой дамы покоилась на
шесте неподалёку от костра и строила мне похабные рожи. Я показал ей язык и отвернулся.
Кокошник медленно дотлевал на жарких угольях.
Отрыватель Голов отвалился к дереву и сыто рыгнул.
- Всё, кажись, наелся, - сказал он. - Впрочем, можно бы ещё. Кто следующий? -
зычно крикнул он в самое нутро тайги.
- Я! Я! Я!! - понеслось со всех сторон, но никто из кустов не показался.
- Вот ты! - Отрыватель Голов ткнул пальцем в пустоту. - Поди-ка сюда. Живее,
малыш!
У костра возник толстяк в смокинге и с портфелем в руке.
Отрыватель Голов окинул его оценивающим взглядом и сплюнул сквозь зубы.
- Профессор?
- Так точно, ваше сиятельство, - гаркнул толстяк, вытягиваясь во фрунт, - профессор
прикладной латентно-муниципальной шизофрении и древнеиудейского осциллирующего
мармеладоведения. К вашим услугам, герр командор. Позволите разоблачаться?
- Что ж, на безрыбье, как говорится... Разоблачайтесь, профессор, будьте так любезны.
- Сей момент, мсье Чок-Чок-Чок.
Толстяк с готовностью отбросил портфель и принялся за смокинг.
Я шагнул к Отрывателю Голов.
- Послушай, Чок, - сказал я, - там появился этот, как его, ну, этот тип...
- А, тот самый, - хрустнув челюстями, Отрыватель Голов широко зевнул, - что ж,
пойди, потолкуй с приятелем. У тебя с ним контакт налажен.
Я нехотя кивнул, вынул из рюкзака две бутылки водки и нырнул в темноту.
Не прошёл я и десятка шагов, как услышал хриплый окрик:
- Принёс?
- Угу.
- Не угукай. Давай, что ли.
Я протянул обе бутылки в темноту, кто-то вырвал их у меня и тут же захрустел
раздавленным стеклом. Последовало довольное чмоканье. По коже у меня крупными косяками
пошли мурашки. Меня передёрнуло, потом ещё раз.
- Ещё хочу!
- Хватит! - отрезал я и повернул было назад.
- Нет, ты погоди. - Что-то обхватило меня поперёк туловища и швырнуло вверх. Я едва
не оказался в ином измерении, но вовремя ухватился за какую-то ветку и повис.
- Тащи ещё два пузыря, - потребовал голос из тьмы и оглушительно, утробно икнул.
- Нет, - решительно заявил я и затряс кудрями. - С тебя на сегодня довольно. Опять
налакаешься, как в прошлый раз, и начнёшь материться.
- Не начну, Гил, - захныкал голос. - Ну будь человеком, приволоки, а?
- Катись ты.
- Обидел ты меня, Гил.
Ветку сильно тряхнуло, и я, не удержавшись, шмякнулся на землю.
- Каждый раз такая история, - ворчал я под нос, убираясь восвояси. - К нему с
добром, а он тебе кости норовит переломать.
Когда я вернулся к костру, Отрыватель Голов как раз обгладывал берцовую кость. Голова
профессора игриво подмигивала со своего шеста голове дамы, а та в ответ густо краснела и
кокетливо косила глазки к мясистой, уже покрывшейся трупными пятнами, переносице.
- Теперь я сыт окончательно, - заявил Отрыватель Голов, еле ворочая языком и
самозабвенно зевая. - Пора и на боковую. Ложись-ка и ты, Гил, хватит нечисть лесную
будоражить. Устал я, брат...
Он уже храпел. В тайге заунывно затянули колыбельную песню.
Сон долго не шёл ко мне. Попробуй тут уснуть, когда у ног твоих бродят бородавчатые
крокодилы, полоумные черти, повизгивая, щекочут куцыми хвостам твой нос, а у самого уха
глухо воет старая плешивая карга, ежеминутно толкая тебя в бок своей крючковатой
палкой-посохом?.. Но в конце концов уснул и я.
Проснувшись, я первым делом увидел, как Отрыватель Голов обгладывает берцовую
кость. Мою берцовую кость.
- Проснулся, Гил? - Отрыватель Голов отложил кость в сторону и с нежностью
посмотрел на меня. - А я тут, видишь ли, слегка проголодался. Надо признаться, профессор
был сочнее тебя. Правда, и дерьма в нём было куда больше. Как самочувствие, браток?
Я криво усмехнулся со своего шеста.
- Хреново, Чок. Ноги замерзли, а в брюхе сквозняк. Выть охота.
Отрыватель Голов стал очень серьёзен.
- Не шути так, Гил, не надо. Я обижусь. Не будешь больше, Гил?
Я замотал головой. Шест подо мной заскрипел и покачнулся. Надо отдать должное Чоку:
для меня, как для лучшего своего друга, он выбрал самый длинный шест, и теперь я мог
наслаждаться видом плеши профессора, покрытой капельками то ли пота, то ли росы, и
обширного, съехавшего на ухо, парика рыхлой дамы.
Отрыватель Голов хорошо знал своё дело. Когда-то, в эпоху примитивного материализма,
он служил пресвитером в баптистской церкви, потом связался с кришнаитами, прошёл все
восемь ступеней бхакти-йоги, познал Абсолют и сам был познан им, заглянул внутрь себя и
ужаснулся, увидав там лишь мрак небытия и бесконечность пустоты, затем открыл собственное
дело, но не выдержал волчьих законов становящегося российского рынка и канул на дно с
двумя чемоданами баксов, за что и был настигнут бывшими коллегами по коммерции, ими же
сожжён заживо, тайком, в печи одного подпольного крематория, и пеплом развеян по ветру
через венттрубу заброшенной ТЭЦ; прах его осел на обширной территории, равной двум
Голландиям и Коста-Рики вместе взятым. Но прошлый опыт служителя различных культов
позволил его нетленной надмировой сущности перешагнуть через материальную
разобщённость собственного "я" - он самореанимировался (не путать с реинкарнацией!),
собрав по атомам своё бывшее тело и вдохнув в него собственную бессмертную душу.
Потом он стал Чоком, Отрывателем Голов. Он любил рвать головы всем встречным, но
особое предпочтение оказывал мне, как лучшему своему другу и собрату по духовным
исканиям в потустороннем мире. Обиды на него я не держал - пускай потешится, бедолага,
жизнь ведь не баловала его, не щадила, норовила ударить побольнее, похлестче...
Но сегодня был иной случай. Сегодня я осерчал.
- Ну и мурло же ты, Чок, - в бессильной злобе затрясся я на шесте. - Позорное и
гнусное мурло.
- А? Что? - Отрыватель Голов налился краской и засучил ногами.
В бешенстве я заклацал зубами и вытаращил глаза. Рваная трахея издала хриплый клёкот
и засвистела подобно свистку от чайника.
- Мерзкий ты тип, Чок, - продолжал я обличительную речь. - Ну зачем, спрашивается,
ты взял мой топор? У тебя что же, своего нет? Ещё как есть, и даже целых два! Так нет же, ты
норовишь чужое тяпнуть!..
Он встал и подошёл ко мне. Теперь он был бледен.
- Тебе жалко для друга топора, да? - спросил он, заглядывая мне в глаза. - Для
лучшего своего друга, да?
Топор между тем валялся у потухшего костра и густо был испачкан свежей, ещё не
свернувшейся кровью. Моей кровью.
Я хотел было плюнуть в его гнусную рожу, но слюнные железы оказались повреждены
(предусмотрел ведь, собака, возможную мою реакцию!), и вместо смачного, тягучего плевка я
смог лишь воспроизвести его более или менее верную звуковую имитацию.
Чок поник головой и сокрушённо вздохнул.
- Жаль, Гил, очень жаль. Не знал я, что ты такой жмот. Для лучшего друга топор
пожалел! Каково?! Вот он, образец сверхжадности и суперэгоцентризма. И хотя твой плевок,
Гил, заведомо был обречён на неудачу, он всё же достиг цели - ты поразил меня в самую
душу. Ты заплевал всю нашу дружбу, Гил, и потому я смело заявляю тебе: ты дерьмо, Гил.
Прости, но я должен покинуть тебя. Навсегда.
Он ушёл, не забыв прихватить и мой топор. Видать, недавняя кремация не пошла ему
впрок: чувство собственности было чуждо ему, как мне была чужда страсть к берцовым костям.
Кисти моих рук, аккуратно отрубленные (моим же топором!) и тщательно обглоданные,
судорожно сжимались в бессильной ярости под ближайшим кустом бузины.
Гнус и жадное комарьё облепили мой черепок и свирепо лакали густеющую кровь.
Я задремал. Полуденное солнце нестерпимо жгло мой покинутый череп, шест подо мной
накренился, подобно Пизанской башне, и угрожающе потрескивал. Сквозь ирреальный туман
сомнамбулической дрёмы я видел, как две белые вороны методично выклёвывают глаза у слабо
протестующего профессора древнеиудейского шизофренического мармеладоведения, потом у
кострища возник симпатичный мальчуган лет семи и долго, с завидным упорством и
неиссякаемым любопытством, вилкой ковырял в пустых профессорских глазницах. Слегка
протухшую голову рыхлой дамы с чётко обозначившимся косоглазием ещё утром уволок
какой-то кудрявый тип с балалайкой и накладными усами; судя по специфическому запаху,
исходившему от него, тип был чем-то сильно напуган. В три часа пополудни (этот мерзавец
Чок повесил на ветке, прямо перед моим носом, мои же собственные часы, чтобы при случае я
смело ориентировался в четвёртом, временном, измерении), - итак, ровно в три часа
пополудни я чихнул. Шест подо мной хрустнул и переломился пополам. Но не успел я
коснуться земли, как был подхвачен чьей-то умелой ногой (кроссовки "адидас", 41-й размер,
никак не меньше) и передан пасом владельцу китайских кедов. Отряд бойскаутов (бывший
пионерский), проходивший о ту пору по местам боевой славы своих дедов и прадедов и
забредший на глухую таёжную тропу - ту самую тропу, которую облюбовали в своё время мы
с Чоком - долго метелил меня, отрабатывая на моей многострадальной головушке коронные
снайперские удары профессионального футбола, пока я не очутился в районе городской свалки,
где и провёл несколько томительных суток.
Окончательно оклемавшись, я вернулся домой и завалился на диван. Потом немного
порассуждал.
Любопытные мысли о собственном бессмертии посетили мою одинокую голову. Ежели
понимать бессмертие буквально, рассуждал я, то оно есть невозможность смерти. Захоти я в
нынешнем своём состоянии, к примеру, покончить жизнь самоубийством, я бы как раз оказался
в состоянии этой самой невозможности, ибо повеситься я не мог ввиду отсутствия шеи, то есть
того объекта, за каковой обычно вешаются, застрелиться я тоже не мог - нечем было бы
нажимать спусковой крючок (пальцы мои остались покоиться под безымянным кустом
бузины); не вышел бы из меня и полноценный утопленник, ибо то, чем окрестил меня
напоследок Отрыватель Голов, в воде, как известно, не тонет. Помереть от голода я тоже не
питал особой надежды - какой же может быть голод у существа, лишённого желудка?
Оставалось коротать вечность бессмертным и умудрённым вековым опытом. Что я и сделал по
здравому размышлению, закатившись в угол сортира и предавшись думам о собственной
неуязвимости.
Ото всех этих мыслей меня обуял безудержный хохот, перешедший к вечеру в
сильнейшую икоту. Я захлебнулся от переизбытка воздуха и умер. Бессмертным.
ЯВЬ
Длинный пронзительный гудок разрывает утреннюю сумеречную тишину. Из-за здания
станции на бешеной скорости вылетает красно-зелёная морда электрички. Машинист не
собирается тормозить - поезд, согласно расписанию, проскакивает станцию без остановки. Я
стою на самом краю платформы и с замиранием сердца гляжу на несущееся чудовище. Жутко и
неуютно стоять здесь, у самого края, но я не отступаю назад, так как знаю: поезд проследует
мимо, не задев меня. Наши с ним пути не пересекутся. Но близость смерти завораживает,
парализует, в памяти внезапно всплывает один из персонажей Эдгара По, панически боявшийся
внутреннего подсознательного импульса, способного столкнуть его в бездну, и потому
избегавший любых обрывов и пропастей, - кто знает, не таится ли и во мне эта демоническая
сила, так называемый "инстинкт смерти" (снова Фрейд!), не готовит ли она мне сюрприз? - и
в последний момент я отшатываюсь назад, прочь от возможной опасности.
Что-то лёгкое, маленькое, белое мелькает мимо меня. Голубь! Он мчится наперерез
длинному стальному чудищу, словно не желая уступать тому дорогу. Неизбежность очевидна,
глупая птица обречена. Сердце моё сжимается от жалости к сей безрассудной твари. Хлопок -
и белые перья, словно снежинки, медленно кружатся над безлюдной платформой. Я не вижу
случившегося, но воображение восполняет пробел в моем знании: бедное птичье тельце
бесформенной кровавой массой быстро растекается по тупой морде головного вагона
электрички. Как всё просто, стремительно...
Свидетелем этой сцены я оказался несколько лет назад.
Теперь я снова стою на краю той самой платформы, и снова жду электричку. Электричку,
которая не остановится. Интересно, что почувствовал тогда тот голубь? Боль? страх? или
только удивление? Быть может, ничего не успел?.. Я боюсь боли, хотя понимаю, что теперь это
бессмысленно, боюсь собственного страха. Но неизбежное должно случиться, грядущий исход
не только летален, но и фатален. Судьба предрешена, фатум веет надо мной, словно душа того
голубя, оберегая от опрометчивого шага - шага назад. Всё давно передумано и взвешено,
мысли отброшены, я - зомби, робот, механизм, влекомый вперёд заложенной в меня
программой. К чему какие-то мысли, сомнения и терзания, когда и так всё ясно и просто? Шаг
вперёд - и...
Электричка как никогда пунктуальна. Что ж, тем меньше оснований для ненужных
терзаний. Она уже выходит на финишную прямую, уже мчится вдоль платформы. Короткий
гудок вырывается вперед, обгоняет её, но лишь ненадолго - и вот он настигнут и умирает в
грохоте колёс и свиста ветра...
Следующая очередь моя.
Стремительно сжимаются метры, растёт громада красно-зелёного чудовища. Я стою на
самом краю, тело напряжено и неподвижно. Наверное, сейчас, в эту минуту я напоминаю
маленького кролика, готового выпрыгнуть из укрытия на несущегося мимо голодного льва.
Кролик прыгает - и лев глотает его на лету.
Я подался вперёд. Вижу испуганное лицо машиниста: он заметил меня. Но поезд уже не
остановить, и он знает это. Тревожный, отчаянный гудок - не тот, бесцветно-сонный,
безжизненный, ленивый, что звучал накануне - заполняет собой весь мир, вопит, взывает,
пронзает насквозь...
Всё это теперь ни к чему. Всё это - суета.
Пора.
...последние мгновенья
Мелькают - близок час... ( 15 )
Я заношу ногу над бездной.
Я делаю шаг.
Круглые, выпученные от ужаса глаза набрасываются на меня - лобовое стекло теперь не
помеха, его больше нет... разверстая дыра рта, захлебнувшаяся в беззвучном вопле,
разрастается до бесконечности...
Чей-то крик, истошный, рвущийся на части, замирающий, настигает меня.
Уж не мой ли?.. (Эта и последующая запись появились в дневнике уже после отбытия
автора "Откровения" в мир иной).
ЯВЬ
СНОВ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО - ОТНЫНЕ ОСТАЛАСЬ ОДНА ТОЛЬКО ЯВЬ.
Солнце. Я не люблю солнце. Не люблю его жгучих, иссушающих лучей, не люблю его
яркого света. Не люблю безветрия - мир тогда становится неподвижно-сонным, застывшим,
мёртвым. Люблю шторм, люблю, когда яростный ветер ревёт где-то там, над головой, вздымает
исполинские волны и с грохотом швыряет их на сушу; море кипит, рокочет, бурлит, море
живёт. Люблю море. Люблю дождь, тёплый, летний, проливной дождь. Люблю, когда много
воды. Вода - это жизнь.
В тот памятный день на исходе августа с моря тянул лёгкий бриз, небо было затянуто
серо-лиловыми тучами, где-то далеко-далеко от берега, словно сноп света от мощного
прожектора, сквозь толщу облаков пробивался одинокий солнечный луч и вонзался в самое
сердце морской пучины. Мягкий прибой аккуратно ложился на прибрежную гальку и, глухо
урча, откатывался назад, в родную обитель.
Я отдыхал, покачиваясь на волнах. Я любил лежать вот так, на спине, в ласковых струях
тёплых поверхностных вод, закрыть глаза и ни о чём не думать. Я мог лежать так часам,
забывая и о времени, и о себе самом, погружённый в мир вечности, покоя и одиночества,
подставив лицо и грудь мягким прикосновениям тёплого влажного ветерка. Я пребывал в
блаженстве, когда...
...когда совсем рядом услышал осторожный всплеск. Я открыл глаза и перевернулся на
живот. Рука невольно сжала острый стальной стилет.
Это была девушка. Она плыла
...Закладка в соц.сетях
