Жанр: Научная фантастика
Иное
...но,
уткнувшись багровым, в крупных капельках едкого пота, носом в какие-то расчёты,
провозгласил:
- Небо, Маркус, упасть не может, ибо оно суть лишь кажущийся свод, а на деле -
атмосфера толщиной в десятки миль, то есть воздух. А воздух, как тебе известно, не падает. Это
галлюцинации, Маркус. От жары. Хлебни из фляги, поможет. Мне тоже поначалу всякая
чертовщина мерещилась, а потом привык - и ничего; мираж, одним словом. Пройдёт.
А небо действительно приближалось...
Полчаса спустя забеспокоился второй помощник Чарльза Редлинга, Виктор Зак.
- Неужели и у меня началось? - прошептал он, с тревогой щурясь на солнце.
Но вот заёрзал и вечно невозмутимый бедуин. Он то и дело прикладывался к биноклю и
оглядывал далёкий горизонт, пытаясь найти там причину своего безотчётного волнения. В
воздухе явно наблюдалось напряжение.
Небо медленно опускалось на землю...
Ещё час спустя Чарльз Редлинг, оторвавшись наконец от своих дел, поднял глаза и замер с
открытым ртом.
- Боже! - прошептал он удивлённо. - Оно и в самом деле - падает!
Небесный свод теперь стремительно нёсся вниз, сплющивая видимое пространство.
Воздух стал тяжёлым и густым, с трудом проникающим в человеческие лёгкие. Было
нестерпимо душно. Хотелось выть от тоски и ужаса, солнце сделалось кроваво-красным и
пекло уже с удвоенной, утроенной, удесятерённой силой. Шерсть на верблюдах стала тлеть и
слегка дымиться. Безумными глазами смотрел бедуин на корчащийся в судорогах мир и был
теперь не величественно-бронзовым, как прежде, а мертвенно-голубым, с отливающей
бледностью и лоснящейся жиром кожей. Кровавый пот выступил на лбу Чарльза Редлинга,
кожа на суставах вдруг с треском лопнула.
Небо падало, сокрушая примитивные законы классической физики... Четверо людей
тряслись от ужаса, жадно хватая распахнутыми ртами вязкий, словно кисель, воздух, жуя его и
глотая, не в состоянии вдохнуть, как ещё минуту назад. Зак вдруг истерически захохотал, но
внезапный порыв огненного ветра сбросил его наземь, оборвав тем самым эти похожие на лай
бешеного пса воющие звуки.
- Что это, Редлинг?! - успел крикнуть Маркус, но тут же язык его лопнул и истёк
сукровицей на дымящуюся гриву верблюда. Волосы под пробковым шлемом лезли, падали и
истлевали на лету, не достигнув ещё земли. Корабли пустыни, эти бедные животные, хрипели и
тряслись под непомерной тяжестью взбесившейся атмосферы.
А небо неудержимо неслось вниз, вниз, вниз - искривляя пространство, время,
материю...
Люди, уже сошедшие с ума, пытались орать, выть, визжать, но их языки либо растекались
тут же закипавшей жидкостью, либо вдруг ссыхались и превращались в порошок, - они могли
только мычать, тоскливо, протяжно, исступлённо. Одежда давно уже истлела на них, и теперь
кожа струпьями слезала с их тел, обнажая чёрные, в запёкшейся крови, язвы. Глаза безумными
пузырями ещё смотрели на мир, но уже не понимали его. Всё гудело вокруг, вибрировало и
металось - но ветра не было. Ветра не было, потому что воздух был твёрд, тяжёл и
неподвижен, как гранит. Внезапный призыв муэдзина пронёсся над жёлтым песком - и смолк,
словно одумавшись.
Некогда бездонное, а теперь обретшее дно, ставшее твердью, но всё такое же голубое,
кристально чистое, небо было совсем уже рядом. Вот оно, можно рукой коснуться...
Оно упало, уйдя сквозь песок.
Тишина, покой и безмолвие снизошли на землю. Ставший вдруг каменным монолитом
песок нестерпимо блестел, сверкал, отражая ядовитый свет ярко-белого светила, жадно
лижущего ультрафиолетовыми языками беззащитную и безжизненную пустыню. Чёрная,
глубокая, вечная пустота, мерцающая редкими холодными звёздами, висела над землёй. Восемь
скелетов - четыре человеческих и четыре верблюжьих - украшали каменный ландшафт
матовыми костями. Одинокое, неведомо откуда взявшееся белое голубиное перо медленно
падало, несмотря на глубокий вакуум, и печально кружилось, хотя ветра не было, над мёртвой
пустыней. Вот оно коснулось застывшего в неподвижности бархана и...
Громовой голос, родившийся из пустоты, возвестил: "За грехи твои, человек!.."
ЯВЬ
Видение апокалипсиса...
Это странное, наполненное ирреальным ужасом видение ввергло меня в какое-то
мистическое возбуждение: словно бездна разверзлась вдруг под моими ногами, и я лечу в неё,
лечу в вечность, в никуда - и нет тому полёту ни конца, ни границ. Но прошло мгновение
(час? день? год?), и мрачное преддверие конца света покинуло меня, ушло на задний план,
осело где-то в анналах моей памяти - я словно прозрел. Свет истины внезапной вспышкой
озарил мой разум, путь, на который толкнуло меня отчаяние, открылся мне во всей своей
очевидности и ясности.
Закрой глаза и смотри. ( 5 )
Сон вторгся в моё "я" как чётко осязаемая очевидность (или я стал частицей мира сна?),
подобно гигантской волне, захлестнул меня всего, без остатка, смыв последние наносы
внешнего мира, вызвал к жизни инобытие, воплотился в него, обрёл статус высшей реальности
(или реальность явила себя посредством сновидения?) - я более не сомневался: избранный
мною путь интраверта есть единственно истинный и единственно верный путь познания самого
себя. Мистический опыт, пережитый мною во сне, облёк во плоть ту мысль, которая до сего
момента была лишь плодом умственных спекуляций.
Откуда-то из глубин сознания всплыли слова того индийского пророка со священной
Горы Аруначалы: нет различия между бодрствованием и сновидением, ибо оба эти состояния
- нереальны. Что ж, мудрец отринул и мир внешней реальности, и мир сновидений, и своё
собственное "я" - чтобы раствориться в Брахмане, Абсолюте, первичной недвойственной
Реальности, которая и есть Истинная Природа человека. Он прошёл весь путь до конца и постиг
истину в её первозданности. Не стану оспаривать его опыт, не стану подвергать сомнению его
путь - наши пути различны, хотя и берут начало в общей исходной точке. Слова мудреца
обрели для меня иной смысл, наполнились иным содержанием, я вдруг постиг, на собственном
опыте испытал, что реальность мира бодрствования и реальность мира сновидений -
реальности одного порядка, одного уровня значимости; возможно, они лишь тени той
недвойственной Реальности, о которой твердит Махарши, - но что мне до неё? какое мне дело
до Абсолюта? Мир грёз вполне устраивает меня в качестве среды обитания моего отверженного
"я"; если же и этот мир когда-нибудь породит во мне чувство "обрыдлости", - что ж, тогда,
быть может, я продолжу свой путь и завершу его в священном Храме Господа Аруначалы. Как
знать.
А пока - пока я понял (не понял - постиг) одно: не внешний мир утратил свою
реальность, а я утратил чувство реальности по отношению к нему; я отвернулся от него, дабы
обрести не менее реальный, но куда более богатый мир сновидений - и не раскаиваюсь в
своём шаге. Обратный путь мне заказан, впереди же - бесконечность...
...Визг телефонного звонка вырвал меня из моего "я"-бытия и швырнул в мир объектов. К
горлу подкатила тошнота - возвращение, даже на миг, было тягостным, болезненным,
совершенно ненужным.
Кажется, я вздрогнул. Откуда-то сзади, из-за миллиона световых лет, донёсся ехидный
басок:
- Спал? Ай, нехорошо! На рабочем-то месте? В разгар рабочего дня! Фи, как не стыдно!
(Как же его... а, вспомнил! Вадим. Впрочем, уверенности у меня не было. Как и желания
копаться в памяти).
Телефон надрывался. Я судорожно сорвал трубку с аппарата.
- Галин? - Голос шефа резанул по ушам подобно острому стилету. - Зайди ко мне.
Срочно.
Гудки. Отбой. Я осторожно положил трубку - и только тогда открыл глаза.
Просторное помещение. Одна из ламп дневного освещения агонизирует, посылая в
пространство предсмертный бред на языке Морзе. Двенадцать столов. Одиннадцать бесполых
сотрудников имитируют бурную деятельность, яростно переписывая никому не нужную
документацию и складируя исписанные листы в кипы никому не нужной готовой макулатуры.
Двенадцатый - я, Галин. Я на работе. Роюсь в своей памяти и извлекаю на свет Божий
очередную информацию: я - инженер. Этого вполне достаточно, чтобы определиться в
пространственно-временном континууме мира объективной реальности. Обречённой
реальности.
Не успел я переступить порог кабинета шефа, как в мою переносицу, всего на миг, упёрся
укоризненно-холодный взгляд.
- Садись, - сухо кивнул шеф на стул возле своего стола-динозавра. Он с остервенением
листал телефонный справочник. Шеф тоже неплохо умел имитировать бурную деятельность,
когда того требовали обстоятельства. Похоже, сейчас обстоятельства того требовали. Я сел.
Шеф отшвырнул справочник в сторону и поднял на меня глаза. Теперь в них таился едва
сдерживаемый гнев.
- В каком состоянии эскизный проект Экспериментальной установки Р-2? - спросил он
официально.
- Проект? - похоже, я удивился.
- Да, проект! - Его вдруг прорвало. - У тебя что, Галин, с памятью стало туго? Или ты
бессрочную забастовку объявил? Может, ты болен, а, Галин? А, понял - ты шпион!
Он вскочил с кресла и стремительно зашагал по кабинету.
- Ты затесался, Галин, в наши дружные ряды, дабы подорвать работу ведущего отдела,
так сказать, изнутри. Отвечай, Галин, затесался?! - Он вдруг замер и вперил в меня
внимательно-сострадательный взгляд; гнев его как-то разом иссяк. - Послушай, Андрей,
может быть, у тебя дома что-нибудь не так?
Дома? Что значит - дома? Ах да, каждому человеку свойственно иметь свой дом. Есть,
наверное, он и у меня.
Я пожал плечами. Как ему объяснить, что дом мой - это я сам!
Лицо шефа снова посуровело.
- Мне говорили, что ты связался с кришнаитами. Так? - я снова пожал плечам. -
Хорошо. - Он сел в кресло и снова принялся за телефонный справочник. Я для него больше не
существовал. - Можешь медитировать сколько хочешь, Галин, меня это более не интересует.
Считаю своим долгом предупредить: со следующего месяца начнётся обещанное сокращение, и
твоя кандидатура в списке стоит под номером первым. Иди.
Боже, как он мне надоел! Единственное, что я хочу от людей, это чтобы меня оставили в
покое. Ведь это так мало!
Я встал и вышел. У самой двери обернулся и тихо сказал:
- Я не шпион.
- А? - шеф удивлённо вскинул брови, но меня в кабинете уже не было.
СОН
Голан дёрнулся, зашипел и стал надуваться. Серый, смрадный воздух со свистом вливался
в его обмякшее тело, рождая в нём жизнь, биение пульса и живительную пустоту. Тяжёлое,
слипшееся веко единственного глаза приоткрылось, и сумрачный взгляд воскресшего объял
видимый мир.
- Инкарнация! Инкарнация! - в исступлении завизжала толпа у его ног.
Голан вздохнул полной грудью и расправил затёкшие плечи. Сжиженный аммиак потёк
по его жилам, жизнь снова вошла в это уродливое тело - душа слилась со своей материальной
оболочкой. Палач с длинной, остро отточенной металлической спицей в страхе попятился,
оступился, скатился с эшафота на землю и, подгоняемый хохотом, гневными воплями, свистом
и пинками, обратился в бегство.
- Инкарнация! Хвала Богу! - неслось отовсюду.
Голан, убийца и насильник, был казнён прилюдно, всенародно, но Господь вдохнул в него
новую жизнь, вошёл в него, слился с ним в нерасторжимое единство, стал им самим, и теперь
Голан - Инкарнация Бога в посюстороннем материальном мире, Верховный Правитель, ибо
миром правит Бог, только Бог, никто кроме Бога. Он - претендент на престол, и место его -
во Дворце Каземата.
Он спустился на землю и вошёл в толпу. Толстуны визжали, брызгали слюной и изливали
на Голана верноподданнические чувства, а круглые, туго накачанные животы их мерно
колыхались в сумеречном вечернем свете, подпрыгивали, словно мячи, с глухими ударами
бились друг о друга, деформировались, мялись, скрипели. Голан с ненавистью взирал на их
мерзкие лоснящиеся рожи, ещё минуту назад обрёкшие его на позорную смерть, а теперь
готовые восхвалять Творца за ниспослание им Своей Инкарнации в его, Голана, образе.
- Свиньи, - прошипел претендент с омерзением. - Грязные, вонючие свиньи.
Прямо перед ним приплясывал, захлёбываясь от восторга, толстый, обрюзгший тип с
заплаткой на брюхе и жрал Голана лезущим из орбиты единственным глазом.
- Вот ты! - Голан ткнул в него пальцем. - Повторяй: я - грязная свинья, пёс
шелудивый, презренный раб. Ну!
Толстун, на которого пал выбор Верховного Правителя, осклабился, взвыл от восторга,
завибрировал всем своим тучным телом и с готовностью повторил, потом повторил ещё раз,
потом ещё, ещё и ещё...
- Хватит! - рявкнул Голан и резким движением вонзил толстый длинный ноготь
мизинца в его тугое брюхо. Тот испуганно затрепетал, заморгал, забулькал, стал неуклюже
оседать, а из отверстия в брюхе тонкой струйкой, со свистом, окутывая стоявших рядом
существ полупрозрачным белесым облачком, стал вырываться аммиак, унося с собой жизнь,
тепло и пустоту. Тело обмякло, бесформенной оболочкой осело на пыльную землю и тут же
было затоптано десятками ног.
Новый взрыв верноподданнического восторга исторгся из сотен лужёных глоток и потряс
материальный мир. Верховный Правитель имел право карать или миловать своих вассалов, не
испрашивая на то ничьей санкции.
- Хвала Верховному Правителю! Война! Святая война! Изъяви волю! О, Инкарнация!
По законам материального мира, подвластного Господу, или Верховному Правителю,
восходящая на престол Инкарнация должна объявить войну - всё равно кому. Таков порядок.
Достаточно указующего перста, чтобы изъявить монаршую волю и направить толпы покорных
вассалов на смерть и победу. Голан знал это. Длинный указательный палец его средней руки
взметнулся вверх, и Голан на мгновение замер, стоя у подножия эшафота - того самого
эшафота, где его, Голана, только что казнили. Мстительная усмешка искривила его фиолетовые
губы, обнажив нестройный ряд редких гнилых зубов.
- Враг там! - возвестил он, и толпа, грозно улюлюкая и хрипя, покатилась в ту сторону,
куда указывал монарший перст, сметая всё на своём пути, сметая эшафот, сметая лёгкий
кустарник, сметая хлипкие деревянные постройки, растаскивая попутно колья и брёвна и
вооружаясь ими, взметая ввысь тучи голубовато-белесой пыли, клубы которой тенью ложились
на багровое предзакатное солнце. И лишь три одинокие фигуры, три толстуна остались на
опустевшем поле. В отличие от других, они были худы и тщедушны.
- Пацифисты?! - прогремел Голан и радостно заржал, предвкушая расправу.
- Мы против убийства, - сказал один из них, бесстрашно глядя в единственный глаз
Правителя. - Останови бойню, монарх.
- Война священна! Это закон, - громогласно возвестил Голан, упиваясь властью. -
Или ты не согласен с законом, смерд?! Говори!
- Убивать грех, - возразил толстун, становясь землистого цвета, - и это высший закон.
Спаси свой народ, монарх, отмени бойню.
Момент настал. Вот оно, счастливое мгновение! Теперь Голан мог убивать открыто, не
боясь кары, не страшась возмездия, на глазах у толпы, у всего мира, у всей Вселенной, ибо он
- Инкарнация Господа, Верховный Правитель, Монарх-Самодержец и Высший Закон в
едином лице. Он зловеще ухмыльнулся, занёс среднюю руку над головой непокорного
вассала-пацифиста, взмахнул длинным, остро отточенным ногтём и рассёк толстуна надвое,
словно саблей - этот жест у него был отработан в совершенстве. Толстун обмяк и сдулся,
выпустив в лицо Голану туманное облачко живительного аммиака.
- Псов надо учить, - нравоучительно провозгласил удовлетворённый Голан, вдыхая
жизнь поверженного бунтовщика, и грозно взглянул на тех двоих, что остались в живых. - Ну,
а вы тоже против святого убийства?
Пацифисты задрожали, попятились, блея на ходу что-то в своё оправдание, потом разом
повернулись и что было сил бросились наутёк.
- То-то, - подвёл черту Голан. - Вислоухий!
Из ближайших кустов выкатился толстун с гнусной рожей и заржал.
- А здорово ты их, а, Голан? Лихо! Вот бы мне так научиться.
Он вскочил на пустую бочку из-под маринованных сморчков и заплясал, вихляя
массивным задом и цокая языком от блаженства.
- Вот потеха! Ты теперь Верховный Правитель! Ха-ха-ха! Умора!
- Сократись! - гаркнул Голан. - Пока я не проткнул твоё жирное брюхо!
Физиономия Вислоухого удивлённо вытянулась.
- Ты чего, Голан? Ты что, забыл?
- Это ты забыл, смерд, что стоишь перед Инкарнацией Господа Бога, Верховным
Правителем, Голаном Первым! Пади ниц, Вислоухий!
Вислоухий медленно сполз с бочки и испуганно округлил единственный глаз,
- Голан, ты что?.. - шёпотом спросил он.
- Ниц!! Ну! - взревел Голан, и Вислоухий бухнулся в голубую пыль. - Так-то. Будешь
послушен - сделаю своей Тенью. Понял?
- Понял, мой Повелитель.
- Тогда - во Дворец!
Голан влез в бочку. Вислоухий повалил её на бок и покатил на восток, пыхтя, кряхтя и
отдуваясь. Неожиданная спесь старого друга и сообщника чрезвычайно удручали его. Но стать
Тенью не мог мечтать он даже в лучших своих снах.
Из-за холма вылетела группа всадников и в один миг окружила Повелителя и его Тень.
- Кто? - рванул лужёную глотку глава разъезда.
- Верховный Повелитель материального мира, - испуганно молвил Вислоухий и
дрожащим пальцем указал на бочку.
Голан неуклюже выскочил из бочки и надменно воззрился на главного всадника.
- Ниц, псы!
Дружный, квакающий хохот послужил ему ответом.
- Вы слышали? Ниц! Ха-ха-ха!
- Тень! - Голан в ярости обернулся к Вислоухому. - Во Дворец Каземата!
- Стоять! - гаркнул всадник. - За псов ты ответишь, убийца. Я узнал тебя: ты -
Голан. По тебе плачет спица палача, преступник.
- Голан казнён, - возразила Тень чуть слышно. - В его теле - Инкарнация Господа
Бога.
- Инкарнация? - удивлённо спросил всадник, теряя уверенность. - Что ты мелешь,
дурак?
- Запомни эти рожи, Тень, - молвил Голан зловеще. - С них и начнём.
Всадники испуганно попятились. Они уже начали понимать, что эти двое не блефуют.
Голан снова втиснул своё жирное тело в бочку.
- Во Дворец! - раздался его утробный глас.
Вислоухий, озираясь на двигавшихся за ними на почтительном расстоянии всадников,
вновь покатил бочку на восток.
Внезапный порыв ветра вместе с поднявшейся пылью донёс до них отчётливую
аммиачную вонь. Не дожидаясь монаршего указа, Вислоухий остановился и обратил
единственный глаз в ту сторону, откуда примчался ветер. Голан высунул нос из бочки и
принюхался.
- Война окончена, - сказал он и смачно сплюнул под ноги Вислоухому. - Победа и
смерть. Моя победа и их смерть.
Словно в подтверждение его слов очередной порыв ветра швырнул ему в лицо нечто
похожее на пустой полотняный мешок. Ещё пара таких мешков вяло, подобно кустам
перекати-поля, проволоклись по пыльной земле. Всадники обалдело вертелись на своих
неказистых лошадёнках, пытаясь постичь происходящее. Вскоре уже вся долина пестрела
прыгающими, скачущими, переваливающимися с боку на бок пустыми мешками.
Это были трупы погибших толстунов, которых Голан своей монаршей властью послал
умирать в ознаменование своего восшествия на великий престол.
Верховный Правитель самодовольно ухмыльнулся.
- Дело сделано, господа. Святое убийство свершилось.
Испуганные всадники бросились врассыпную.
ЯВЬ
- Ваш билет!
Я с неохотой возвращаюсь в серый будничный мир объектов. Надо мной завис контролёр.
Вернее, зависла, ибо это - женщина. Немолодая, некрасивая, с красным от напряжения лицом,
во взгляде - настороженность и готовность к прыжку. Тигрица, вышедшая на охоту.
Любопытно. Все контролёры считают, что безбилетник - это некая норма, пассажир же с
билетом (или с прокомпостированным талоном, что более отвечает духу современности) являет
собой вопиющее отклонение от нормы. Едва поднявшись на первую ступеньку автобуса (или
любого другого вида городского транспорта), контролёр a priori видит в плотной толпе
пассажиров потенциально нормальных людей, то есть безбилетников. Просеивая их сквозь своё
контролёрское сито, он пытается выявить этих потенциально нормальных, и всякий раз, когда
ему это удаётся, испытывает неописуемую радость. Радость не только оттого, что не перевелись
ещё на Руси нормальные люди, а от предстоящего бурного объяснения с ними, которое, как
показывает опыт, неизбежно: ни один нормальный, или иначе "заяц", никогда не спешит
сознаться в своей нормальности. И свой долг этот потрошитель пассажирских душ видит
именно в том, чтобы втолковать этому нормальному "зайцу", что он нормален, нормален до
мозга костей, и в знак своей правоты суёт ему квитанцию. И уже совершенно неважно, что
квитанция та стоит десять тысяч рублей (когда-то она обходилась всего в один рубль).
Я порылся в карманах, но билета там не нашёл. Тигрица замерла, почуяв добычу, глаза её
засветились хищной радостью. Наконец-то хоть один нормальный! - словно говорили они.
- Ваш билет! - повысила голос контролёрша. Лицо её пошло лиловыми пятнами -
наверное, решил я, от предвкушения схватки.
Я пожал плечам. И тут же почувствовал, как в моё тело, где-то в области ключицы,
впиваются костлявые пальцы. Хватка поистине оказалась железной - тигрица охотилась
всерьёз.
- Только не говорите, что вы его потеряли! - взвизгнула она на весь автобус, умело
скрывая ликование под маской профессионального гнева.
Вот ещё! Я и не собирался ничего говорить. Зачем? Меня это касается менее всего.
Как правило, поимка контролёром безбилетника приковывает внимание остальных
пассажиров. Этот раз не был исключением. Мощная аура, кишащая бурными страстями и
испускаемая контролёршей в душную атмосферу автобусного салона, заразила, затопила весь
автобус. Затаив дыхание, пассажиры - и нормальные, и те, кто таковыми не являлись - с
жадностью взирали, прислушиваясь и принюхиваюсь, к разыгрывающемуся поединку. На чьей
стороне окажется перевес?
- Так это что же получается, у вас нет билета? - с крепнущей надеждой, почти с
уверенностью, вопросила контролёрша.
Я снова пожал плечами. (Похоже, этот жест стал для меня единственной реакцией на
любые поползновения мира объектов вторгнуться в мир моего "я").
- Я так и знала! - обрадовано взвизгнула тигрица. - У него же всё на лице написано!
(то есть то, что я нормален; осталось лишь выдать свидетельство о моей нормальности и взять с
меня, так, между прочим, для проформы, причитающуюся ей мзду).
Далее ритуал предписывал определённую, отнюдь не малую, порцию нравоучений.
Констатация факта моей нормальности умело вуалировалась негодующим словоизвержением,
обвинениями в порочности, аморальности и всех возможных земных грехах. Видимо, имелось в
виду, что я должен был почувствовать себя закоренелым преступником, в лучшем случае -
убийцей с многолетним стажем или насильником малолетних. Не сомневаюсь, что окружающие
именно это и почувствовали. Пузатый тип с обширной плешью, сидевший рядом со мной и до
сего момента с жадностью прислушивавшийся к обвинительной речи новоявленного
прокурора, с опаской отодвинулся от меня. Но гневная речь контролёрши пропала втуне: я был
надёжно защищён и от неё, и от всего эфемерного мира объектов своим интравертирующим
сознанием; вовне меня просто не существовало, мой мир был ограничен моею телесною
оболочкой, служившей мне надёжным экраном. Я остался невозмутим и спокоен.
Плечо мое заныло от судорожного прикосновения её когтистых пальцев: она довела себя
до исступления, почти до экстаза.
- Платите штраф, гражданин! - выпалила она сакраментальную фразу, строго следуя
предписанному сценарию.
Очередное пожатие плечами. Я не собирался ерепениться (зачем? пассивность -
единственный способ сосуществования с миром внешней экс-псевдореальности). Сунул руку в
карман и нащупал истрёпанный прямоугольник картона... Любопытно, что это?
Прокурор иссяк, надо мной снова зависла тигрица, уже ощерившая пасть в последней
готовности вцепиться в горло своей жертве. И тут я вынимаю проездной.
Обыкновенный проездной, уже не новый и плоть от плоти мира внешних объектов. Он
жил в моём кармане неведомо для моего внутреннего "я"; в нужный момент рука извлекла его
оттуда и предъявила куда-то вовне, тем самым ограждая меня от неизбежных конфликтов с
этим самым "вне". Сейчас же произошёл какой-то сбой; видимо, автоматизм был нарушен
вмешательством моего "я" в этот совершенно ненужный и пустой процесс общения с миром
забытых вещей.
Я нарушил ритуал - это было ясно видно по растерянному, разочарованному лицу
контролёрши. Я сыграл против правил - и тут же был наказан гневным шипением тигрицы,
челюсти которой, клацнув, сомкнулись в пустоте; жертва ушла из-под самого её носа. Теперь
гнев её был истинным, а не ритуально-завуалированным. Надежда, которой она жила в
последние минуты, рухнула, уступив место разочарованию, и виноват тому крушению был я: я
не соответствовал её меркам о нормальном человеке! Гнев с шипением вырывался из нутра
обманутой тигрицы, словно из туго накачанной автомобильной камеры, обволакивая меня
жгучим эмоциональным туманом. Когти, почти уже готовые вырвать ключицу из моего плеча, в
последний момент судорожно дёрнулись, напряглись и отпрянули, словно в омерзении...
(Возможно, когда-нибудь мир перевернётся вверх тормашками и понятие о
"нормальности" сменит свой знак на противоположный - нормальными станут считать тех,
кто оплатил свой проезд, - о, тогда контролёр в городском транспорте будет выдавать
квитанции именно этим "новым" нормальным, присовокупляя к сим квитанциям изрядное
денежное вознаграждение - за их нормальность. Тогда, наверное, время потечёт вспять).
Зачем я всё это рассказываю? Исключительно затем, чтобы подвести к самому главному.
Проездной был за апрель месяц. А мой последний разговор с шефом, в котором он
объявил меня шпионом, состоялся в начале января. Три месяца выпали из моего бытия, словно
их никогда и не было.
Это ли не яркое свидетельство псевдо-реальности мира внешних объектов?!
Поистине, Бодрствуя, мы идём сквозь сон. ( 6 )
Процесс познания бытия неотделим от проблемы существования человечества, проблема
поиска своего места в мире всегда стояла перед человеческим разумом и поистине была
проблемой номер один. Определив отныне своим истинным миром мир сновидений, я принялся
постигать его.
В первую очередь я обратился к психоанализу, вернее, попытался воскресить в памяти всё
...Закладка в соц.сетях
