Жанр: Научная фантастика
Галактическое содружество 1. Вторжение
...цать, но помнил, что здесь когда-то любили гулять
мальчики.
Совсем рядом, в нескольких кварталах отсюда, находятся биомедицинский центр
Гилмана, метапсихический институт и больница. Марк, еще студентом проявлявший задатки
Великого Магистра, принудительно сгонял весь младший медицинский персонал в палату
интенсивной терапии, а сам тем временем прятал Джека в специально сконструированный
рюкзак и уносил с собой. Любимый младший брат был неизлечимо болен: рак медленно
пожирал его тело, однако совсем не затронул уникальный мозг. Несколько украденных у
вечности мгновений они проводили среди сосен, в слиянии братских умов. Разговаривали,
шутили, спорили. Именно тогда зародилось меж ними соперничество, приведшее к
разрушению тысяч обитаемых планет, поставившее под угрозу не только эволюцию
человеческого ума, но и судьбы пяти экзотических рас, благосклонно принявших Землю в
миролюбивое Галактическое Содружество...
Идя по берегу, простым взглядом и не различишь, где кончается гранитная набережная
и начинается замерзшая река: стык запорошен снегом. Молекулы воды подмывают
прочность камня, хотя внешне это и не заметно. Я, конечно, могу включить глубинное
зрение и найти границу, равно как и проникнуть под толщу льда, чтобы увидеть струящуюся
под ним черную воду. Но ум не позволяет мне разглядеть движение ледяных молекул самого
льда, или вибрацию кристаллов в гранитных плитах, или внутриатомные пляски частиц
материи и энергии, из которых соткана реальность льда и гранита. Несмотря на обширные
познания в области абстрактных наук, видение мое все же остается ограниченным.
Что уж говорить о постижении общей модели Вселенной! Со всех сторон мы скованы
различными ограничениями и тем не менее свободны. Мы не в силах объять взглядом мир во
всем его единстве, хотя и знаем, что оно существует. Мы вынуждены проживать каждое
событие, проносящееся сквозь пространство и время, и наши действия не менее стихийны,
хаотичны, чем броуновское движение молекул в многократно увеличенной капле воды.
И все же капли сливаются в единый поток, несущий их в море, где каждая в
отдельности (не говоря уже о молекулах) зрительно теряется в естественном водовороте.
Море не только живет своей обособленной жизнью, но и порождает другие, более
совершенные формы жизни, что недоступно единичным молекулам. Потом солнце
притягивает их к себе, молекулы конденсируются в новые капли, или снежные хлопья, и
падают, и поддерживают жизнь на земле, пока не придет пора стечь в море и начать новый
цикл, вечно повторяющийся со времени зарождения жизни. Ни одна молекула не избежит
своей судьбы, своей роли в огромной, всеобъемлющей схеме. Можно сколько угодно
сомневаться в существовании этой схемы, ведь она не видима невооруженным глазом, но
временами, обычно по прошествии большого срока, нам открывается истина: наше
движение, наша жизнь в общем-то не были бессмысленны. Те, кто не сподобился
приобщиться к космическому разуму (в их числе ваш покорный слуга), находят радость в
удовлетворении своих непритязательных инстинктов, но в душе и они сознают, подобно
Эйнштейну, чья правота подтвердилась по большому, если не по малому счету, что
мироздание – не просто игра случая, а стройный и обдуманный порядок.
Великий мороз превращает аморфную каплю в совершенный ледяной кристалл. Сумею
ли я придать своим воспоминаниям такую же стройную упорядоченность, наполнить
железной логикой запутанную историю семейства Ремилардов? Мне внушили, что сумею, но
мой будущий читатель может с этим не согласиться. C'est bien зa [Здесь: Ну и ладно
(франц.).].
Хроника начнется в Нью-Гемпшире, а закончится в межзвездном пространстве. Ее
временной охват поневоле совпадет с протяженностью моей жизни, хотя я буду учитывать
разные точки зрения, и не только человеческие. Моя роль в разыгравшейся драме настолько
незаметна, что историки Содружества поминают обо мне в лучшем случае сносками
нелицеприятного свойства. И все же мы с Доном братья-близнецы, его жена, дети – близкие
мне люди. Я был рядом с Дени во время Вторжения и воочию наблюдал бесславный конец
Виктора и Сыновей Земли. Я посвящен во все тайны династии Ремилардов, открывшей
человечеству новый менталитет. Мне известна вся подноготная того, как Поль
продал
Нью-Гемпшир, человеческую столицу Содружества. Я стал свидетелем личной трагедии
Терезы и знаю, какие бесы вселились в Мадлен. Я поведаю вам историю Алмазной Маски,
ибо ее судьба неразрывно связана с моей семьей. А мучительные искания Марка, приведшие
его к Метапсихическому Мятежу, пройдут красной нитью через эти мемуары и станут их
кульминацией.
Но моим главным героем будет Джон Ремилард, которого я любя называл малютка
Жан, а Содружество дало ему прозвище Джека Бестелесного. Он родился уже после
Вторжения, однако жизнь его предопределена битвами и победами тех, кому я посвящаю
свою книгу, первых людей, достигших сверхчеловеческой силы ума. Именно Джеку суждено
было возглавить эту плеяду. Он положил начало страшному и удивительному ходу
человеческой эволюции. И мы с ужасом увидели в нем то, чем станем в будущем.
Saint Jean le Dйsincarnй, priez pour nous [Святой Иоанн Невоплощенный, помяни нас в
своих молитвах! (франц.)]. Но молю тебя, не дай нам последовать примеру твоему хотя бы
еще миллион лет!
2
Наблюдательное судно
Хасти
(Симб. 16-10110)
9 августа 1945 года
– Смотрите! – воскликнул Адаластам Зих. – Смотрите, что они опять натворили!
В момент ужасающего взрыва его личный монитор вышел из строя, но Адаластам
немедленно переключил изображение на большой настенный экран. Дежурные симбиари
увидели огромное грибовидное облако, несущее смерть. Взрывная волна в мгновение ока
смела живописную гавань.
– О горе! О злосчастный день! – запричитал старый Ларихам Ашасси.
Зеленая слизь стала сочиться из многочисленных пор на его лице и на вытянутых
ладонях. Будучи старейшиной племени, Ларихам считал своим долгом выразить скорбь и
гнев всех симбиари при виде катастрофы и ее последствий. На его телепатический призыв
сбежались наблюдатели с других планет.
Маленькие полтроянцы Рими и Пилти, едва начавшие расшифровывать записи
электромагнитных колебаний, выскочили из соседней лаборатории; за ними протопал гигант
Дока-Элу, член Высшего Совета и обозреватель психологических и социальных тенденций с
планеты Крондак. Кошмар, происходящий на экране, так приковал общее внимание, что ни
один из наблюдателей вовремя не подумал о том, чтобы не допустить в кабину слежения
чрезмерно впечатлительного Нап-Нап-Нанла с планеты Гии. Огромные желтые глаза
гуманоида закатились под череп, и все помещение наполнил жуткий вой, сродни
предсмертному. Нап-Нап-Нанл вопил в пронзительной прогрессии децибелов, утратив
способность соображать и готовый от шока рассыпаться на куски. Дока-Элу, мобилизовав
свой психокинез, подхватил гии и мягко перенес на палубу, где тот распластался
беспорядочной грудой проводов и перьев, нескладных конечностей и бледных гениталий.
Видя, что ум сверхчувствительного коллеги обрел надежное утешение в Единстве,
остальные перестали обращать на него внимание.
Старейшина Ларихам, все еще роняя слизь ритуальной скорби, позволил праведному
гневу выбраться из трясины отчаяния.
– Первая атомная бомба явилась ужасным преступлением. Но разрушить целых два
города... притом, что несчастные островитяне уже выслали парламентеров.
– Неслыханное варварство! – подтвердила Чириш Ала Малисотам, по примеру своего
мужа Адаластама сдерживающая зеленые гуморы. – Но чего еще ждать от человечества?.. В
своей жестокости оно не знает пределов.
– Использование атомного оружия в разрушительных целях показывает, что Запад так
же дик и аморален, как и островитяне, развязавшие эту войну, – подхватил Адаластам.
– Нет, я не согласен, – проговорил Дока-Элу и сделал глубокомысленную паузу.
Все поняли: сейчас начнется очередная лекция. Но крондак – глава экспедиции и к
тому же входит в Совет, поневоле надо запасаться терпением.
– Да, островитяне выразили стремление к миру, спровоцированное первым взрывом,
однако их жест едва ли можно считать искренним. Милитаристски настроенные лидеры не
изменили своей решимости продолжать военные действия, что подтвердил сделанный нами
анализ их мозговых импульсов. И многие на Западе частично отдают себе в этом отчет.
Достаточно вспомнить прежнее коварство островитян плюс их боевую этику, категорически
исключающую всякую возможность почетного поражения, – и действия западных главарей
по обеспечению островитянам, так сказать, дополнительного стимула к капитуляции
становятся в какой-то мере оправданными. – Дока-Элу кивнул на огненный ураган,
бушующий на экране. – Теперь им всем понятно, на каком они свете.
– Несомненно! – негодующе воскликнула Чариш Ала. – Повторная атомная
бомбардировка положит конец этой бессмысленной войне. Но, следуя таким путем, планета
Земля подписывает себе смертный приговор. Ни одно общество, применявшее атомное
оружие до вступления в Галактическое Содружество, не избежало саморазрушения.
Единство глобального Разума задержано по меньшей мере на шесть тысяч лет. Отныне они
вернутся к первобытной цивилизации – к охоте и собиранию кореньев.
– Мы можем преспокойно сворачивать наблюдение и возвращаться домой, – добавил
старый Ларихам.
Чета симбиари согласно кивнула.
– Разделяю ваш пессимизм, – невозмутимо откликнулся крондак. – И все же мы будем
ждать решения Совета. Первая сброшенная бомба положила начало дебатам. Второй
инцидент, о котором я безотлагательно доложу по телепатической связи, наверняка
потребует вотума доверия нашему участию в земных делах.
– Как будто мы не знаем заранее, что решит Совет! – проворчал Адаластам. – Земля
неминуемо вернется в после-атомный палеолит еще на пятьдесят круговращений. И это как
минимум, учитывая невероятную социально-политическую недоразвитость людей.
– Как знать? – возразил Рими.
Он держал за руку свою соотечественницу, и в рубиновых глазах обоих стояли слезы
сострадания. Но внезапно полтроянцы приободрились.
– Темпы их научного развития предугадать нельзя, – высказала свое мнение Пилти. –
Равно как и агрессивность. Перед лицом такого варварства люди забывают мелкие
разногласия, чтобы впервые в истории человечества дать отпор аморальным группировкам.
– Да, согласно этическим нормам галактики, они примитивны, – продолжал Рими. –
Однако их недюжинный метапсихический потенциал не подлежит сомнению. Верно, ДокаЭлу?
– Воистину, – подтвердил тот.
Распластанный гии вдруг зашевелился. Открыл глазища, поставив в уме прочный
заслон неприятным резонансам.
– По-моему, еще рано сбрасывать Землю со счетов, – прохрипел он. – Вспомните, какая
там облачность, какие океанические течения! А богатство несознательных. форм жизни...
Птицы и бабочки! Морская флора и моллюски!
– Нам в Содружестве только моллюсков не хватало! – фыркнул Адаластам.
Опираясь на руку Рими, Нап-Нап-Нанл поднялся, распушил оперение, расправил
мужские и женские детородные органы.
– Человеческие существа сварливы и мстительны, – вздохнул он. – Они преследуют все
новое, прогрессивное, они разрушают экологию. Но такой музыки вы не найдете во всей
Вселенной! Григорианское пение! Баховский контрапункт! Вальсы Штрауса! Индийские
раги! Коул Портер!
– Ты безнадежно сентиментален! – поморщился Ларихам. – Ну да, с эстетической
точки зрения, Земля и впрямь настоящее чудо. Но что пользы, коль скоро человечество так
настойчиво противится эволюции своего ума? – Он повернулся к полтроянцам. – А ваши
оптимистические прогнозы ни на чем не основаны, кроме полнейшей наивности. Метапсихический
колледж Симба еще в начале этого бессмысленного наблюдения признал, что
Земля ни по каким стандартам не вписывается в Содружество.
– К счастью для человечества, наша фракция перевесила вашу в Совете, – с напускной
любезностью заметил Рими.
– Полтроянцы поддерживают землян только потому, что обе расы так вульгарно
плодовиты! – не утерпела Чариш Ала.
– Что, бесспорно, приближает Землю к Единству. – Пилти скромно потупила глазки и
добавила, обращаясь к товарке с планеты Симбиари: – Кстати, дорогая, я тебе говорила, что
опять беременна?
– Нашли время для бабских склок! – возмутился Адаластам, указывая на экран.
– Да, момент неподходящий, – согласилась Пилти. – И все-таки я бы не стала впадать в
отчаяние.
– Амальгама Полтроя убеждена, что человечество сумеет избежать умственной
катастрофы, – заявил Рими. – Позвольте в порядке дружественной полемики напомнить
нашим достойным союзникам с планеты Симбиари, что мы, полтроянцы, гораздо более
древняя раса и посему имели возможность наблюдать неизмеримо большее число
нарождающихся миров. Так вот, в упомянутой вами закономерности, касающейся прямого
соотношения между атомным оружием и массовым самоубийством, существует по меньшей
мере одно исключение. Мы.
Зеленолицые существа беспомощно переглянулись. Старейшина Ларихам и тот не
нашел возражений против приведенного довода.
– И правда! – восторженно заклокотал Нап-Нап (при этом его бледные и сморщенные в
результате пережитого ужаса грудные железы, поразительно похожие на соски
млекопитающих, разгладились и обрели естественный телесно-розовый цвет). – Ведь
полтроянцы на первобытной стадии были дико кровожадны! Неудивительно, что они
ощущают духовную близость к землянам!
– И неудивительно, что МЫ ее не ощущаем! – рявкнул почтенный симбиари,
выдавливая из пор новые потоки слизистой зелени. – Говорю вам, Земля – дело гиблое! –
Мелодраматическим жестом он указал на экран. – Непосредственные участники данного
конфликта останутся смертельными врагами по меньшей мере на протяжении трех
поколений. Между нациями, столь подвижными в этническом плане, вспыхнут новые войны,
которые приведут к глобальной катастрофе. Кропотливая просветительская работа
Галактического Содружества пропала втуне. Нет, на Землю надо махнуть рукой, во всяком
случае пока она не окажется на новом витке эволюционной спирали.
– Решение за Советом, а не за вами! – отрезал Рими. – Что дальше, Дока-Элу?
Устрашающего вида функционер сохранял почти полную неподвижность, лишь одно
щупальце чуть подергивалось, выпуская изумрудные пузыри, исчезавшие в стерильных
стыках между половиц. После недолгой паузы Дока Элу распахнул свои огромные мозговые
резервуары, и все присутствующие увидели зал заседаний Высшего Совета, находящегося за
четыре тысячи световых лет в туманности Ориона. За круглым столом расположился
руководящий орган единого Галактического Содружества, уже принявший решение
касательно земного Разума. Результаты голосования со скоростью мысли достигли
рецепторов Дока-Элу.
– Полтроянская Амальгама проголосовала за сотрудничество с Землей, – сообщил он. –
Крондаки, гии и симбиари сочли дальнейшее наблюдение нецелесообразным, причем
большинство членов выступило за полный разрыв.
– Ну?! – воскликнул Адаластам. – Что я говорил?
– А как же музыка?! – сокрушался Нап-Нап. – Неужели мы позволим погибнуть
творениям Сибелиуса, Шенберга, Дюка Эллингтона?!
Однако глава экспедиции еще не закончил свое сообщение.
– На вынесенное решение наложено вето Контрольным органом Лилмика.
– О святая истина и красота! – прошептал старейшина Ларихам. – Лилмик вмешался в
такое пустячное дело? Невероятно!
Гии тряхнул пушистой головой. Его тестикулы вздрогнули и побагровели.
– Вето Лилмика! На моей памяти такого еще не случалось!
– Естественно. Ты и не можешь этого помнить, – сказал гермафродиту крондак. –
Подобный прецедент имел место задолго до того, как твоя раса примкнула к Единству. И до
того, как полтроянцы и симбиари научились пользоваться каменными орудиями и высекать
огонь. Если быть точным, триста сорок две тысячи девятьсот шестьдесят два стандартных
года тому назад.
В потрясенной тишине Дока-Элу сделал Адаластаму знак сменить образ на экране.
Зрелище разрушенного города расширилось до панорамы всей Земли, обозреваемой с борта
космического корабля. Озаренный солнцем бело-голубой шар сиял на фоне дымносеребристой
галактической равнины, словно лучистый агат.
– Более того, – продолжал Дока. – Лилмик рекомендует нам перейти от чистого
наблюдения к этапу отдельных манифестаций. Необходимо ознакомить жителей Земли с
концепцией межзвездного Сообщества. Данный этап займет тридцать лет и, возможно,
станет преддверием будущего Вторжения.
Симбиари едва не поперхнулись собственной слизью. Полтроянская парочка дружно
захлопала в ладоши.
Нап-Нап-Нанл стоически успокаивал возбужденные двуполые гениталии, пока не довел
их до светло-вишневого цвета.
– Я так рад! – блаженно выдохнул он. – Земля поистине обворожительная планета.
Статистически есть шанс, что люди образумятся. Это очень длительный, но отнюдь не
безнадежный процесс...
Он простер шестипалую конечность и включил комнатную аудиосистему, настроенную
на венское радио. Заключительные аккорды
Лунной сонаты
заполнили кабину слежения.
Невидимый экзотический корабль продолжал свою миссию, длившуюся уже
шестьдесят тысяч лет.
ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Я родился в 1945 году в фабричном городке Берлине, на севере Нью-Гемпшира. Мы с
братом-близнецом Донатьеном появились на свет 12 августа, через два дня после того, как
Япония вступила в переговоры об окончании Второй мировой войны. Во время воскресной
утренней мессы у нашей матери Адели начались схватки, однако со свойственным всему
клану упрямством она и виду не подала, пока не отзвучали последние ноты последнего
песнопения. Затем деверь Луи и его жена отвезли ее в больницу Св. Луки, где она
разрешилась от бремени и умерла. Наш отец Жозеф за полгода до нашего рождения погиб в
сражении у Окинавы.
В день нашего рождения ветер все еще носил по небу радиоактивные облака от
бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, но к нашим мутациям это никакого отношения не
имеет. Гены активных метапсихологов уже давно дремали и в нашей, и в других семьях. А
вот ген бессмертия, видимо, уникален. Но так или иначе наши отличительные черты были
признаны лишь по прошествии многих лет.
Пока же вполне здоровые малыши-сироты получили в наследство от матери нечто
более вещественное: страховой полис и старые каминные часы. Нас взяли к себе дядя Луи и
тетя Лорен, добавив тем самым к семье из шестерых детей два лишних рта. Луи Ремилард
служил мастером на целлюлозно-бумажной фабрике, где трудились почти все мужчины
нашего клана, а придет время – будем трудиться и мы с Доном. Луи был сильный, крепко
сбитый мужик, правда, прихрамывал (одна нога от рождения короче другой), но это не
мешало ему прилично зарабатывать и содержать старый двухэтажный дом на Второй улице.
Мы занимали первый этаж, а дядя Ален и тетя Грейс со своим еще более многочисленным
выводком ютились на втором. В доме всегда было весело, хотя и очень шумно. Мы с братом
росли как самые обычные дети, дома говорили по-французски, а на улице, где
франкоязычных детей было не так уж много, легко переходили на английский.
Фамильный Призрак, явившись мне впервые, тоже заговорил по-французски.
Это случилось в памятный день, когда мне исполнилось пять лет. Старший сын дяди
Луи Жерар посадил нас – всю ребячью свору – в свой старый пикап и повез в лес по малину.
Каждый взял с собой банку или лукошко. Малина в тот год плохо уродилась, и, отыскивая
ягодные кусты, мы рассыпались по всему лесу. Нам с Доном наказали держаться поближе к
четырнадцатилетней кузине Сесили, но эта серьезная и методичная особа обирала каждый
куст до последней ягодки, а мы перескакивали с места на место в погоне за легкой добычей.
Так и заблудились. Потеряли из виду не только Сесиль, но и друг друга. Я не на шутку
перепугался: до сих пор мне еще не приходилось надолго разлучаться с братом. Всхлипывая,
блуждал я по глухим тропинкам, но реветь в полный голос боялся: а ну как вечером не дадут
к малине взбитых сливок!
Начинало темнеть. Я тихонько аукал, но никто не откликался. В конце концов я набрел
на заросли ежевики, сплошь усыпанные черными блестящими ягодами. И там, хрумкая и
чавкая, стоял огромный бурый медведь – метрах в десяти, не больше.
– Донни! Донни! – завопил я, бросил банку с малиной и пустился наутек.
Мне казалось, медведь гонится за мной, а он, как видно, и не думал.
Я несся по гнилым сучьям и жухлой траве, натыкался на трухлявые пни и наконец
попал в густой березняк. Белые, почти впритык стоящие стволы напомнили мне ручки метел
у нас в чулане. Я с трудом продирался между ними, утешая себя мыслью, что уж здесь-то
медведь меня не достанет.
– Донни, где ты?
И вдруг мне почудился его голос:
Я здесь.
– Где? – прорыдал я, совсем ничего не видя. – Я заблудился! Где ты?
Здесь я, здесь, ответил он. Надо же, я тебя слышу, а кругом тихо. Вот смех-то,
правда?
Я завыл, завизжал. Мне было не до смеху.
– Донни, за мной медведь гонится!
Какой медведь? Тебя я вижу, медведя нет... Закрою глаза – и вижу. Ну и ну! Ты меня не
видишь, Роги?
– Нет, нет! – надрывался я.
Внезапно я осознал, что не только не вижу его, но и не слышу – то есть слышу, но не
ушами. Снова и снова выкликая его имя, я выбрался из березовой чащи на тропу и
припустил бегом.
Наконец в мозгу опять прозвучал голос Дона: Тут Сесилъ, и Джо, и Жерар. Я-то тебя
вижу, а они?..
За рыданиями я перестал его слышать. Спустились сумерки – entre chien et loup [Букв.:
меж волком и собакой (франц.).], как мы говаривали дома. Я сотрясался в истерике и бежал
наугад, не разбирая дороги.
– Arrкte! [Стой! (франц.)] – раздался вдруг отчетливый приказ.
Кто-то схватил меня сзади за помочи и приподнял над землей. Я хрипло закричал,
замахал руками и глянул через плечо, ожидая увидеть темную шкуру и клыки.
За моей спиной никого не было.
Какое-то мгновение я болтался в воздухе и от страха не мог издать ни одного звука.
Потом плавно опустился на землю и услышал взрослый голос:
– Bon courage ti-frere. Maintenant c'est tr'bien [Не бойся, братец. Теперь все хорошо
(франц.).].
О Боже, только невидимых утешителей мне не хватало! Я вновь расплакался и обмочил
штаны.
Однако в знакомом канадском выговоре слышалось ободрение, он даже немного был
похож на голос дяди Алена. Невидимая рука пригладила мои черные всклокоченные вихры.
Я зажмурился. Призрак!.. Господи, не иначе, призрак! Ну все, теперь он скормит меня
медведю!
– Нет-нет! – разуверил он. – Я не сделаю тебе худого, малыш. Наоборот, хочу помочь.
Взгляни, вот здесь крутой обрыв. Не останови я тебя, ты бы упал и расшибся. Чего доброго,
убиться мог. Однако ты цел и невредим... Значит, я тебя спас. Ainsi le dйbut du paradoxe! [Вот
ведь в чем парадокс! (франц.)]
– Призрак! – захныкал я. – Ты призрак!
Как сейчас помню его смех и голос, звучащий не столько в ушах, сколько в мозгу:
Exactement! Mais un fantфme familier... [Точно! Но я фамильный призрак... (франц)]
Так я встретил невидимку, который будет мне помогать, давать советы в критических
ситуациях и одновременно станет моим проклятием, моей карой. Фамильный Призрак сжал
мне руку и потянул за собой по извилистой тропке, так быстро, что я запыхался и даже
плакать позабыл. На прощание он мне строго-настрого наказал никому не говорить о нашей
встрече. Все равно не поверят, хуже того – поднимут на смех. Лучше уж поведать своим, как
я встретил медведя и ничуть не испугался.
На небе уже мерцали первые звезды, когда я вышел из леса к пруду, где стоял наш
пикап. Меня встретили радостными криками. Я в красках рассказал о встрече с медведем:
будто бы швырнул ему в морду банку с ягодами и, пока он опомнился, меня и след простыл.
В темноте никто не заметил моих мокрых штанов. Только Дон как-то странно поглядел на
меня, вроде хотел о чем-то спросить, да передумал.
За ужином тетя положила мне на малину двойную порцию взбитых сливок.
О Фамильном Призраке я ни словом не обмолвился.
Чтобы понять традиции нашей семьи, необходимо обратиться к истории.
Ремиларды принадлежат к небольшой этнической группе из Новой Англии, именуемой
франко-канадцами, канадо-американцами или канюками. Недалекие янки упростили
произношение весьма распространенной французской фамилии Ремийяр и обозвали нас
Ремилардами. Насколько я сумел проследить, больше ни одна ветвь семейного клана на
такой ранней стадии не выявила сверхъестественных генов для развития метафункций и
способности к самоомоложению. (
Бестелесного
мутанта породила несчастная Тереза. Но
об этом позже.)
Наши предки поселились в Квебеке в середине семнадцатого столетия. Как все
французские крестьяне, они обрабатывали землю по старинке и с недоверием воспринимали
всякие новшества вроде севооборота и удобрения почв. С другой стороны, эти ревностные
католики почитали своим священным долгом иметь большую семью. Добавьте сюда
суровый климат в долине реки Св. Лаврентия, и вы получите естественный результат –
страшную нищету. К середине девятнадцатого века истерзанная, поделенная на клочки земля
уже не давала урожаев даже для мало-мальски сносного пропитания, как бы ни гнули на ней
спину фермеры. К тому же французских канадцев притесняло англоязычное правительство
страны. Восстание 1837 года было жестоко подавлено канадской армией.
Но упрямый, неуживчивый народ не сломился, не отчаялся. Au contraire [Наоборот!
(франц.)]! Канюки упорно продолжали плодить детей и слушаться только приходского
священника. Их преданность семье и вере была не просто глубокой, а какой-то яростной, что
привело в конце концов к той неколебимой стойкости (прообразу метафункции
принуждения), которую антропологи Содружества именуют этнической подвижностью.
Обитатели Квебека не только выстояли перед лицом политических преследований и тяжелых
природных условий, но и умудрились преумножить свою численность.
Тем временем в Штатах началась промышленная революция. Реки Новой Англии были
взнузданы, чтобы давать энергию выросшим как грибы текстильным фабрикам.
Понадобилась огромная дешевая рабочая сила; ее вербовали из числа ирландских
иммигрантов, бежавших от пол
...Закладка в соц.сетях
