Жанр: Научная фантастика
Разумное животное
...ня делать то, чего они хотят, им достаточно, излагая мне
проблему, исказить факты, затуманить мою голову неточной информацией. Так они поступили
с Джоном в апреле 1961 с этим вторжением на Кубу. Никогда не забуду, как все эти чины,
пророки, специалисты из Пентагона и государственного департамента засыпали его своими
идиотскими "гарантиями" успеха интервенции на Кубу. "План безупречен, - сказал
Лемнитцер, - он не может не удаться", и Даллес: "Это будет гораздо легче, чем в Гватемале",
и Биссель: "Как только противники Кастро высадятся на остров, кубинский народ встретит их с
распростертыми объятиями". Но на рассвете 17 апреля на Плайя-Хирон кубинский народ
вместо распростертых объятий встретил интервентов огнем винтовок, танков, пушек и раздавил
их менее чем за 72 часа. Боже мой, неужели они готовят мне такую же шутку с "Литл Роком"?"
Смит остановился, оцепенев, пепел с конца его сигары вот-вот готов был упасть на пол. Смит
шагнул, осторожно протянул руку к ближайшей пепельнице, но пепел отделился, упал и пылью
рассеялся по ковру. Президент вздрогнул, через несколько секунд он заметил, что у него
дрожит рука. Он выпрямился - не следует везде видеть предзнаменования. Он устроился в
кресле и, очевидно, на несколько мгновений уснул, потому что его правая нога как-то сама
собой распрямилась в колене, как будто бы он падал в пустоту. Он вздрогнул. Если то, что-то,
что президент не может преобразовать, над чем он не властен, так это его собственная
политическая полиция, именно она в действительности управляет им, потому что она его
информирует. Он встал и вновь принялся ходить взад-вперед. Через некоторое время он
заметил, что всякий раз старается не наступить на пепел. "Убежден, что ЦРУ знало - диверсия
на Плайя-Хирон закончится провалом, уверен, план состоял в том, чтобы поставить Джона
перед таким серьезным оборотом дела, перед такой немыслимой потерей престижа, чтобы он
дал зеленую улицу высадке морской пехоты на Кубу, и Джон чуть было этого не сделал. Такая
катастрофа в начале его президентства, он был так уязвлен, так унижен, так взволнован, но он
спохватился, сказал "нет", он умел говорить "нет": "нет" - войне с Кубой, "нет" - войне
против Китая, "нет" - сегрегации. Они убили его, потому что оп умел говорить "нет".
Привезите его к нам в Даллас, а уж остальное мы берем на себя, н Далласе у нас есть
полицейские, которые выстрелом с 30 метров разрежут вам надвое сигару, есть убийцы, есть
убийцы убийц, которые сами вершат над собой правосудие, заражая себя раком".
Смит сжал в карманах руки и горестно подумал: "Я промолчал, но надо было сделать
выбор, либо я сказал бы: доклад ваших комиссий - это самая мерзкая подлость за всю историю
Соединенных Штатов, и моя карьера была бы кончена, либо я промолчал бы и мог бы однажды
вновь подхватить факел Джона". Он остановился, прошло некоторое время, он снова со стыдом
подумал: "Я промолчал". Подошел к окну, приподнял тяжелую драпировку и прижался лбом к
стеклу. Тотчас же от дерева в парке отделился человек и, подняв голову, быстро пошел к дому.
Смит показал "нет" рукой, человек исчез, взгляд Смита задержался на магнолии, которую велел
посадить президент Джонсон; она была огромной и корявой, березы позади нее выглядели
хрупкими, обнаженными и уносящимися ввысь, как на рисунке Бюффэ; освещенные лучами
прожекторов безопасности, они казались фантастическими декорациями для фильма. Надо к
весне не забыть снять с деревьев ультразвуковые устройства Джонсона. "Мы, Линдон Бейн
Джонсон. запрещаем птицам залетать в Белый дом, они оскорбляют наше достоинство,
оставляя помет на лужайках". Смит смотрел на унылые силуэты берез, все это было до слез
грустно, даже сквозь стекло проникал запах влажной гнили. "А я, что я сделал, когда он упал с
простреленной головой, заливая своей кровью платье и чулки Джеки, среди ненависти и липкой
лжи Далласа? Но, во всяком случае, он был мертв, и отомстить за него было невозможно.
Обвинять без доказательств, и кого обвинять?
По нашим предположениям, джентльмены, - и это самое скромное из наших
предположений, - здесь был коварный сговор, где молчание играло роль более важную, чем
слова; вы привезите его в Даллас, а мы уже возьмем на себя все остальное; по всей вероятности,
было сказано даже еще меньше, и не так прямо и недвусмысленно; наш славный город Даллас
ждет его, от вас требуется всего лишь капля неблагоразумия, привезите его к нам; ведь и
подлецам тоже надо не терять уважения в глазах друг друга, и у них в душе есть тайный кодекс
чести, не позволяющий ненависти выражать себя открыто там, где можно обойтись
недомолвками и намеками.
Если бы я не смолчал, меня бы объявили сумасшедшим, была бы пущена в ход огромная
машина, политически я был бы уничтожен, стерт в порошок, без пользы для кого-либо, даже
для Джона, все мои шансы прийти на смену Л.Б.Д. были бы потеряны. Прийти ему на смену -
зачем? Только для того, чтобы объявить войну Китаю? Кто подложил под мое кресло эту бомбу
замедленного действия? Конечно, разумеется, наши пророки и наши эксперты высказываются
совершенно определенно, они всегда вежливы и никогда не ошибаются, за два часа мы
уничтожим все китайские атомные заводы и все установки для запуска ракет, СССР не станет
вмешиваться, Китай не способен на ответный удар, и нам обеспечен целый век мира. А если все
это ложь? В отношении Кубы ЦРУ тоже первое время утверждало, что авиации у Кастро
"почти нет", чуть позже - что вся она "уничтожена" еще на земле внезапными налетами в
воскресенье утром, а когда началась высадка, "несуществующая" и к тому же "уничтоженная"
авиация Кастро сбила почти все В-26 и затопила половину десантных судов. А что, если и
сегодня они обманываются или обманывают меня, ведь достаточно одной-единственной
подводной лодки, одной-единственной, прошедшей сквозь ячейки нашего защитного заслона, и
она уничтожит Нью-Йорк менее чем за минуту. К чему иметь в сто раз больше ракет, чем
китайцы, если всего лишь одна из ракет может нанести нам такого рода удар?" Смит погасил
величественную люстру, прошел по длинному, бесконечному коридору, вошел к себе в
комнату, где у изголовья кровати горела лампа, снял домашние туфли, развязал галстук,
погасил свет и, не раздеваясь, бросился на кровать с колоннами, на которой Джонсон спал
после обеда три часа. (Никакой другой президент не спал так долго после обеда и все остальное
время дня не выглядел таким заспанным.) Смит выругался - противно спать на той же
кровати... Он задремал, но внезапно проснулся от спазмы в желудке. "Бог мой, выбраться,
благополучно выбраться из этой грязи, доказать, что это всего лишь отвратительная
провокация, глупая шутка, от которой разит чем-то нечистым и подозрительным, маленький
жалкий самодеятельный Пирл-Харбор-недоносок! Все союзники настроены сдержанно,
включая и тех, что так верны, когда дело доходит до денег. А Япония! Вежливая улыбка,
непроницаемые глаза - крайне прискорбно, господин посол, что всегда речь идет об азиатских
городах, наше посольство в Токио день и ночь осаждают толпы, вопящие: "Пак-Хуа!"
Секретарь ООН открыто враждебен нам, заявления папы следуют одно за другим, все церкви
против нас, обстановка для объявления войны самая неблагоприятная, моральная сторона дела
заранее проиграна, возможность дипломатического маневра сведена на нет". Смит
перевернулся в темноте, он лежал на спине, вытянув ноги, положив руки на одеяло, он
чувствовал себя беспомощным, опустошенным и слабым, словно его мчал какой-то безумный
поезд, несущийся с головокружительной скоростью. Голова у него закружилась, ему
почудилось, что он падает в пустоту; он вцепился в одеяло и подумал: "Господи, я бы отдал
свою жизнь, выслушай меня, господи, я бы отдал свою жизнь..."
12
7 января, на другой день после выступления по телевидению президента Олберта Монро
Смита, Севилла в семь часов утра, до завтрака, вышел из дому и направился к маленькой
гавани, где стояли на якоре яхта "Кариби" и большая из двух резиновых лодок. На расстоянии
примерно шести метров он увидел - или ему показалось, что увидел, - Дэзи. играющую
вблизи резиновой лодки, и свистом позвал ее. Ответа не последовало. Дэзи, вместо того чтобы
подплыть к Севилле, как она обычно делала, и положить голову на доски причала, требуя
ласки, повернулась к нему хвостом, нырнула и исчезла. Севилла вошел на понтон, отделявший
яхту от лодки, но ни у резиновой лодки, ни у яхты он ничего не заметил. Он снова свистнул, и
через несколько секунд в воде рядом с "Кариби" вырисовывалось длинное, гибкое,
светло-серого цвета тело Дэзи, она высунула из воды голову и насмешливо посмотрела на
Севиллу.
- В первый раз ты мне не ответила, - сказал Севилла на дельфиньем языке свистов.
Дэзи издала какой-то звук, похожий на кудахтанье.
- В первый раз была не я.
- Как так не ты?
- Другой дельфин.
- Не говори глупостей, - сказал Севилла.
- Я не говорю глупостей.
В иные дни от Дэзи нельзя было ничего добиться: или она делала вид, что не понимает его
свистов, или ее ответы были совершенно бессвязны. Никакого сравнения с прилежной Би!
Севилла повернулся и раздраженный пошел к дому.
- Куда ты идешь? - крикнула вслед ему Дэзи.
- Домой, завтракать.
- Говори со мной!
Севилла, не оборачиваясь, сказал:
- Ты говоришь глупости.
- Я не говорю глупостей. В гавани есть другой дельфин.
- В гавани есть очень глупая дельфинка по имени Дэзи.
- Я не глупая. Смотри.
Дэзи нырнула, Севилла следил за ней, и. так как корпус яхты мешал ему ее видеть, он
вернулся на прежнее место. В тот момент, когда он взошел на понтон, он отчетливо увидел, как
две округлые спины одновременно появились над водой и исчезли. Он замер, потрясенный. Он
видел две спины. В то же мгновенье они вновь появились, только чуть поодаль. Дэзи и ее гость
описывали круги; Дэзи плавала внутри круга и старалась подтолкнуть своего спутника ближе к
понтону, но, судя по всему, без особого успеха. Севилла свистнул, Дэзи остановилась, нырнула
под своего партнера, за три взмаха хвостом достигла причала, всплыла, положила голову на
доски и посмотрела на Севиллу.
- Кто этот дельфин? - спросил Севилла.
- Он мой! - торжествующе ответила Дэзи.
И, подавшись назад, она выпрыгнула из воды и нарочно упала совсем близко от Севиллы,
окатив его брызгами.
- Перестань, Дэзи!
- Па, я глупая?
- Нет.
Она сделала новый прыжок и снова обдала его водой.
- Перестань же, Дэзи. Значит он твой, - повторил Севилла, глядя на дельфина, - Он
великолепен
Дэзи что-то прокудахтала.
- Когда ты нашла его?
- Вчера вечером. В море. Я плаваю и плаваю. Вдруг передо мной дельфин, дельфин и
дельфин. Они останавливаются. Они смотрят на меня и говорят.
- О чем же они говорят?
- Они говорят: "Кто это?" Большой самец подплывает. Он подплывает один и плавает
вокруг меня. Я ничего не говорю, я ничего не делаю, но мне страшно. Он очень большой. Он
говорит: "Где твоя семья?" Я говорю: "Я потеряла свою семью. Я - с людьми". Большой
самец отплывает и говорит с другими самцами. Они говорят. Они говорят. Потом самцы все
вместе подплывают и окружают меня. И мне страшно. Именно так они убивают акул.
Приближаются, окружают и убивают. Но главный самец говорит: "Хорошо. Ты возвращаешься
к людям или ты остаешься с нами?" Я говорю: "Я возвращаюсь к людям, но я играю с вами".
Главный самец говорит: "Хорошо, играй". Подплывают самки, они вежливы, кроме одной,
очень старой, она хочет меня укусить. Но я щелкаю зубами, и она отплывает.
Дэзи замолчала.
- А дальше? - спрашивает Севилла.
- Большой самец подплывает. Он прогоняет самок и хочет играть. Он большой и
тяжелый. Он красивый.
- Ты играешь?
- Я играю, но вокруг нас - целое стадо. Тогда я привожу его сюда.
- Почему?
- Чтобы быть спокойной.
Севилла рассмеялся, затем спрашивает:
- Это вожак?
- Нет. Это большой самец. Он очень большой. Дай ему человечье имя!
- Потом.
- Дай ему человечье имя!
- Джим.
- Джим! - повторила Дэзи смеясь.
- Скажи ему, чтобы он подплыл поближе.
- Он боится.
- Скажи ему: здесь с тобой он играет, со мной разговаривает. Скажи ему.
Дэзи рассмеялась.
- Может быть, ты говоришь, а Джим не понимает. Ты плохо свистишь.
- Прекрати свои глупости, Дэзи. Скажи ему.
- Завтра я ему скажу.
- Может быть, завтра он не приплывет?
Дэзи издала радостный, торжествующий и, пожалуй, даже грубоватый звук.
- Джим! - сказала она, почти вся вынырнув из воды. Выпрямившись, она двинулась
назад, покачиваясь, с ликующим видом, сильно ударяя хвостом по воде. - Джим придет
завтра, завтра и завтра! Он - мой1
- Брат мой, - сказал Голдстейн, - если вы меня пригласите, я охотно соглашусь
разделить ваш скромный завтрак. У Арлетт такой ароматный кофе. Ваша, а не моя вина, брат
мой, что я приземляюсь у вас в этот ранний час. Я предполагал добраться к вам вчера вечером.
В простоте своей я думал, что, сделав глупость и купив дом на Флорида-Кис, вы по крайней
мере, исходя из элементарного здравого смысла, выбрали один из тех островов, которые
связаны с материком дорогой в Ки-Уэст, а не этот чертов островочек, затерянный среди рифов
и продуваемый всеми ветрами. Напрасно вчера вечером я сулил золотые горы двум или трем
морским волкам, чтобы они доставили меня к вам. "Нет, сэр, нет, я не буду рисковать своей
посудиной, везя вас ночью к этим сумасшедшим". Они очень интересны и разговорчивы,
морские волки. После двух-трех стаканчиков жемчужины мудрости посыпались у них из
бород, и я услышал сагу о блокхаузе, где вы живете, брат мой. Известна ли она вам?..
- Да, - сказал Севилла, - но все-таки расскажите, часто бывает, что две истины
возникают на основе одного факта. - Он смотрел темными, внимательными глазами на
Голдстейна: "Напоказ легкое, вызывающее, хвастливое остроумие, всегда способное
обернуться скептицизмом, цинизмом, неразборчивостью в средствах; а за этой витриной, под
этим панцирем - человек с подлинно великодушным сердцем. И черта с два я пойму, зачем он
приехал сюда, почему так утруждал себя и потерял столько времени, когда проще было
позвонить..."
- Так вот, - продолжал Голдстейн, - знайте же, что человек, который велел построить
ваш блокхауз, - это знаменитый актер Гэри Джеймс.
- Знаменитый? - удивилась Арлетт. Голдстейн взглянул на нее своими голубыми
глазами и покачал седой гривой.
- Молодая женщина, - строго сказал он, - не заставляйте меня лишний раз
почувствовать, какой я старый хрыч. Гэри Джеймс был знаменит двадцать лет назад, а двадцать
лет проходят слишком быстро, вы в этом убедитесь. Короче говоря, Джеймс прочел
"Уолдена" , или говорил, что прочел, ибо никогда не существовало более нудной и
неудобоваримой книги
Мэгги подняла голову и сказала многозначительным, оскорбленным тоном:
- Я не согласна, "Уолден" - это шедевр...
- Я удручен, - ответил Голдстейн, пожимая плечами, - но человек, который по доброй
воле в течение двух лет живет один в хижине, - это монах, импотент или...
- Но не будьте же грубы, - смеясь, вмешалась в разговор Арлетт.
- Слегка тронутый, - продолжал Голдстейн. - Но бог с ним. Гэри Джеймс читает
"Уолдена" и решает вернуться к природе - "жить одиноким и голым на острове". Ладно, он
покупает эту затерянную скалу, велит здесь построить порт, цистерну для пресной воды, этот
блокхауз, который вы называете домом, по кабелю подводит сюда электричество, телефон -
ибо такова была его концепция возврата к природе - и, сделав это, поселяется здесь, проводит
в доме три дня, и до конца жизни ноги его больше здесь не было. - Все смеются. - Дитя
мое, - улыбнулся Голдстейн, - я не отказался бы от еще одной чашечки кофе.
- Если бы этот дом не был блокхаузом, - сказал Севилла, - целиком построенным из
бетона, с закругленными углами, чтобы противостоять штормам, его давно бы уже снес
какой-нибудь циклон. Мы на самом пути циклонов, берущих начало в Карибском море. В
девяти случаях из десяти они пересекают Флорида-Кис. Вы, наверное, не знаете, что некогда
здесь была железная дорога, которая связывала острова и доходила до Ки-Уэста, и что ее
уничтожил ураган. Но и в таком виде дом мне нравится. Согласен с вами, и без циклона
довольно жутко, если бушует море. А когда дует ветер, здесь бывают волны, которые
преодолевают рифовый барьер, проходят над домом и водопадом брызг разбиваются на
террасе. И хотя маленькая гавань ниже уровня ветра и хорошо защищена, все же надо крепить
тройным канатом якорь "Кариби" и задраивать окна дома огромными ставнями, которые вы
видели при входе. Откровенно говоря, в часы шторма кажется, что живешь на подводной лодке.
Я уверен, бывают волны, покрывающие весь островок, слышно, как они обрушиваются на
бетонную крышу.
- Это, это потрясающе, - сказала Сюзи, широко открывая голубые глаза и приоткрыв
губы, - это вызывает у меня какое-то восхитительное ощущение одиночества и уюта.
Надеюсь, что мы еще дождемся циклона, настоящего: двое суток ветра со скоростью в сто
пятьдесят километров в час.
Питер протянул свою длинную руку и положил ее Сюзи на плечо.
- ...И воды в цистерну, - звонко смеясь, добавил он. - Доброго, теплого тропического
ливня на пару суток - вот что нам нужно.
- Брат мой, - сказал Голдстейн, кладя ладони на свои толстые ляжки, - предлагаю вам
покинуть компанию этих юных любителей бурь и отвести меня на "Кариби".
Севилла взглянул на него и поднялся. С террасы к маленькой гавани вел бетонный спуск с
насеченными красными полосками, уменьшавшими скольжение, и по обеим сторонам этой
дорожки - словно она была всего лишь ничтожной попыткой ввести на мгновенье
человеческий порядок во всеобщий хаос - простиралась коралловая пустыня. С неуклюжей
резвостью Голдстейн шагал рядом. Он походил на мамонта, его толстые ноги, казалось,
подскакивают на бетонной дорожке с тяжелой упругостью. Он шел рядом с Севиллой: хитрые
глазки, широкие округлые плечи, выставленная вперед тяжелая челюсть, поседевшая,
сверкающая на солнце грива старого льва. Грузно перешагнув через кормовой борт, он
опустился на скамью в рубке управления.
- Брат мой, - сказал он, - это чудо. Избавьте меня от спуска в каюту. В ней всегда
жестко и грустно, в каюте яхты, и койки такие узкие, что исключена даже мысль заниматься на
них любовью, - я нахожу это удручающим, но все равно это чудо, - повторил он, лаская
взглядом "Кариби", - чудо из хрома, красного дерева, лака и меди, и к тому же эта чертовка
так мила, так ласкова, так складна. Будь у меня побольше времени, я попросил бы вас устроить
мне небольшую прогулку. На такой штуке добраться до Кубы - детская забава.
- В таком случае, - улыбнулся Севилла, - я предпочел бы большую резиновую лодку и
подвесной мотор Меркюри. Менее чем за четыре часа я достиг бы побережья у Пинар-дель-Рио.
Можно было бы и быстрей, если б не мощные течения, которые начинаются в Мексиканском
заливе и движутся в направлении Атлантики. Лодка невысока, и у меня было бы намного
больше шансов ускользнуть от бдительности американских военных кораблей, а главное, от
кубинских сторожевых катеров. Полагаю, что после всех наших махинаций кубинцы должны
держать палец на спусковом крючке.
- Итак, - продолжал он, повернувшись к Голдстейну, - что вы хотите мне сказать?
Есть новости о моем зарубежном паспорте?
Голдстейн покачал головой.
- У государственного департамента иные заботы... Они слишком заняты тем, чтобы
ввергнуть нас в эту проклятую третью мировую войну. У меня сложилось тягостное
впечатление, что страна сходит с ума, очертя голову, вслепую она бросается в атомный
конфликт из-за уязвленного самолюбия, по легкомыслию, по глупости, из-за простого стечения
обстоятельств. Это невероятно. Никогда еще не казалось, что мы настолько лишены
управления, и никогда еще мы так плохо не знали, кто же управляет США. Уж конечно, не этот
бедняга Смит с его повадками студента, который прикидывается взрослым. Его выступление
показалось мне довольно жалким. За внешней твердостью сквозит такая неуверенность. Вы
знаете, я с ним хорошо знаком, я работал для него во время предвыборной кампании. Я
спрашиваю себя, что же все-таки таится в человеке, делает его способным к истреблению себе
подобных? И в первую очередь на кой черт мы, американцы, пришли в Юго-Восточную Азию,
вы можете мне это сказать? - Голдстейн огляделся. - Я полагаю, что здесь можно все
говорить. Им еще не удалось поставить микрофоны на "Кариби"?
Севилла улыбнулся:
- Как вы сами убедились, ночью остров недоступен, а днем в гавани всегда кто-нибудь
возится.
Голдстейн наклонился над бортом.
- Но я не вижу вашей дельфинки.
- Теперь мы работаем только в темноте. Весь день Дэзи отсутствует и лишь вечером
возвращается в отчий дом. Но каждый вечер она возвращается. Она привязана к нам, а еще
больше к "Кариби". Ночью она приплывает, чтобы прижаться к яхте точно так же, как ребенок
прижимается к матеря.
Севилла замолчал, выпрямился и посмотрел на Голдстейна.
- Итак, - сказал он, - что вас сюда привело?
Голдстейн заморгал, отвел глаза и проговорил:
- Адамс просил встречи с вами.
Севилла встал, положил обе руки на штурвал и повернул его на несколько градусов влево,
как будто "Кариби" была под парусами и Севилле хотелось развернуть ее другим бортом.
- Никогда, - сказал он, не повышая голоса, по его пальцы, вцепившиеся в штурвал,
побелели. - Никогда, - повторил он глухим голосом. Ему было трудно говорить и разжимать
зубы, так были сжаты его челюсти. - Я с этими людьми покончил.
Он посмотрел на Голдстейна. Голдстейн посмотрел на него. Воцарилась тишина, она
сгущалась, она словно замораживала их обоих. Голдстейн сидел, выставив вперед голову, как
черепаха, осторожно осматривающая дорогу, а Севилла стоял за штурвалом, расставив ноги,
устремив глаза на форштевень, прямо держа голову. Он казался теперь выше, собраннее и
тверже, словно весь его гнев и все его обиды распирали его.
- Я с этими людьми покончил, - повторил он тем же глухим, сдержанным, едва
слышным голосом.
"Сорвалось, - подумал Голдстейн, - он не взорвется, не изольет свой гнев; он будет
хранить его в себе и станет еще упрямее".
- Брат мой, - начал он задорным и жизнерадостным голосом, - это ваше дело. Если я
все бросил, чтобы приехать к вам в ваше логово, то это потому, что Адамс вчера прилетел из
Вашингтона, чтобы поговорить со мной. И ему удалось меня убедить, что все это, я привожу
его слова, "страшно важно". Сначала я отказался, но никогда я не видел, чтоб человек был так
взволнован. Не скажу, что он валялся у меня в ногах, но - почти. Никогда я не видел Адамса в
таком состоянии. Обычно он холоден как рыба. Короче, я согласился передать его просьбу, и
теперь моя миссия исполнена. Если вы откажете Адамсу, то это ваше дело, меня оно никоим
образом не касается. Вашу точку зрения я хорошо понимаю. Эта шайка сволочей обошлась с
вами так... Еще раз, я всего лишь передаю, и только повторяю его слова, не меняя в них ни
слога, - "вы скажете ему, что это страшно важно". Голос Адамса дрожал, я не сентиментален,
но я все-таки могу почувствовать, когда человека терзает волнение. Он повторил по крайней
мере раз десять "это страшно важно". И теперь, повторяю, моя миссия исполнена, я ухожу. -
Он снова стукнул ладонями по ляжкам и - словно бы этот жест вызвал рефлекторное
движение в его коленях - распрямился, как пружина.
Севилла отпустил штурвал, повернулся к нему, засунул руки в карманы и сказал:
- Согласен при двух условиях: первое - беседа будет происходить здесь; второе - Фа и
Би будут снова отданы мне, не просто доверены на тот или иной срок, а именно отданы в мою
безраздельную собственность. Я подчеркиваю, что эти условия не могут быть предметом
переговоров, а являются их необходимой предпосылкой.
- Ну что ж, - усмехнулся Голдстейн, - я с радостью обнаруживаю, что вы умеете быть
твердым к делах, когда речь идет не о деньгах. Если вы прикажете вашему юному любителю
бурь провести меня на резиновой лодке сквозь рифы, то я передам ваши условия Адамсу. Он
ждет меня на материке. И если он примет ваши предложения, Питер сможет тотчас же
доставить его на остров.
Не прошло и часа, как Питер вернулся с Адамсом и молодым человеком, которого
Севилла не знал.
- Лодка немножко спустила, - закричал Питер, - она чуть-чуть прорвалась! Если вы
мне поможете вытащить ее и перенести на террасу, то я ее быстро заклею.
- Знакомьтесь, мой помощник Эл, - нервно, отрывисто сказал Адамс.
Севилла сделал рукой приветственный жест, но ничего не ответил и остался стоять на
месте.
- Если хотите, - предложил Адамс, - мы вам поможем.
На бортах лодки было по две резиновые ручки, вчетвером они без труда перенесли ее на
террасу. Но, переворачивая ее по просьбе Питера, залили водой ботинки и брюки.
- Я пойду зажгу камин, чтобы просушиться, если вы позволите, - сказал Адамс. - В
ото время Эл обойдет дом и проверит, не вмонтировали ли вам где-нибудь аппарат для
подслушивания.
- Я был бы этим крайне удивлен, - сказал Севилла. - Остров из-за подводных скал
недоступен. Есть только один подход к нему - это фарватер, ведущий в гавань, но он даже не
обозначен. Очень трудно обойти некоторые рифы. Вы сами в этом убедились. Это у нас третий
прокол за месяц.
Высокое пламя, красное снизу и бледно-розовое сверху, взметнулось в камине и лизнуло
потрескивающие еловые поленья. Посыпались искры. Адамс расшнуровал ботинки, поставил
их на край камина и, откинувшись в белом лакированном кресле-качалке, подставил ноги
теплу.
- Приходилось ли вам оставлять остров с тех пор, как вы его купили?
Севилла отрицательно покачал головой.
- Всегда найдется кто-нибудь, несмотря ни на что, - заметил Адамс. - В большой
прилив ясной ночью. Один-два "человека-лягушки", пройдя по крыше...
- Крыша из бетона, - сказал Севилла, - единственное отверстие - труба камина, и мы
теперь разводим огонь почти каждый день.
Юный озабоченный Эл появился на пороге зала с кожаным мешком в руках и висящим на
груди огромным биноклем:
- Где я могу найти лестницу?
- В чулане есть какая-то, - ответил Севилла, спросит
...Закладка в соц.сетях
