Жанр: Научная фантастика
Орден полярного орла 7. Цена посвящения: время зверя
...е она — очевидный
факт. — Альберт Семенович поиграл карточкой, заштрихованной в черный цвет.
Вздохнул. — И с ним я ничего поделать не могу. Факт не встраивается в логику
системы.
Он бросил черную карточку поверх пасьянса из карточек, заполненных мелким
почерком и непонятными значками.
— Такого быть не может, чтобы никто до нас не додумался, как выйти из этого
интеллектуального тупика, — с усмешкой вставил Глеб.
Альберт Семенович ответил понимающей полуулыбкой.
— Безусловно, да. Не нам одним мозги даны, не одни мы ими кормимся. Например,
существует теория Брумля. Согласно ей любое явление, чья вероятность была
исчезающе мала, произойдя, порождает цепочку затухающих явлений одной с ним
природы. Как бы это сказать... Происходит мощное вторжение в систему извне,
совершенно чуждая системе сила использует ее как поле для самореализации.
Некоторые считают, что жизнь на земле появилась именно таким образом.
— Чуждое системе явление, — с расстановкой повторил Глеб. — Занятно.
— Еще одна трагедия в семье, так я понял? — вскинув взгляд на Альберта
Семеновича, спросил он. — Подобная смерти самого Матоянца?
Тот вздохнул и кивнул.
— Только с небольшим уточнением, Глеб Павлович, — заметил он. — Не подобная ей,
а той же природы. Или из того же источника, если вам угодно.
— Вероятность?
— Чем дольше тянется патовое состояние, тем она больше, — помедлив, ответил
Альберт Семенович. — Сейчас — шестьдесят процентов, не меньше.
— Можно вычислить источник?
Альберт Семенович снова показал ему карточку, заштрихованную черным.
— Для таких случаев люди и выдумали Бога. А я не Господь, Глеб Павлович. И среди
моих коллег в аналогичных структурах, насколько известно, такого не числится.
Глеб посмотрел на черную карточку, с трудом отвел глаза.
— И никакой связи с проектом
Водолей
?
Альберт Семенович пожал плечами.
— Я бы мог ответить, что любое явление в мире есть часть иного процесса.
Зачастую, иного уровня и с полярным знаком. Поэтому результат либо превосходит
ожидания, либо хоронит надежды. Как вышло с нашей перестройкой.
Ракомстройкой
.
— Он выдавил кислую улыбочку. — Исключать, что проект
Водолей
задел некие
глубинные структуры или срезонировал с более высокими иерархиями, я не могу. Но
это уже мистика. От слова
misty
—
туман
. А в тумане я ничего разглядеть не
могу. Поэтому и предлагаю подождать, пока вихрь событий не разорвет его в
клочья.
— А как насчет принятия решения в условиях дефицита информации? — с иронией
спросил Глеб.
— А! — отмахнулся Альберт Семенович. — Оставьте это студентикам с курсов
менеджмента. И американцам. Они, дети малые, еще не наигрались в войнушку с
индейцами. А умные люди ждут. Ждут годами и десятилетиями. Тихо работают на
перспективу и предоставляют другим право видеть в тумане то, что левой задней
захочется. Как китайцы. Строят себе Поднебесную и строят. Не перестройкой
занимаются и реформы чудят, а с т р о я т Империю. Или евреи. По шейкелю с души
уже три тысячелетия собирают на Великий Израиль. И ведь построят! Не так быстро,
как мы Храм Христа Спасителя, но построят непременно. У нас вышел лубок, а у них
— Храм.
Глеб встал, по диагонали пересек кабинет.
У стены стоял журнальный столик с шахматной доской. Фигуры были замусоленными и
потертыми, как карты в старой колоде. Глеб машинально взял белого ферзя,
погладил пальцем, потом поднес к носу. Одернул руку и поставил фигуру на место.
— Кто выигрывает? — спросил он не оглядываясь.
— Пока Кольцов, — подал голос Альберт Семенович. — Но если черт его дернет
двинуть пешку на Н-5, через пять ходов получит мат. От того самого ферзя,
которого вы держали в руках.
Глеб хмыкнул.
— А Жеренко додумается, как считаете?
— Он не думает, а в и д и т. Просто в и д и т ситуацию — и все. Причем, как я
давно заметил, именно на пять шагов вперед.
Глеб развернулся и с интересом посмотрел на Альберта Семеновича.
— Да? А вы мне об этом не говорили.
Альберт Семенович пожал плечами:
— Он и сам-то не отдает себе отчета. Что вы хотите, молодой еще. Талант есть,
ума не надо. — Он шулерским махом смел карточки со стола, ловко перетасовал. — Я
вот так думаю. Вернее, знаю, что это движение является спусковым крючком для
мыслительного процесса. Мое личное
ноу-хау
. Открыто еще в годы университетской
молодости. Но работает только для меня.
— Работайте, не стану мешать. — Глеб направился к дверям. Остановился. — Да, по
ЛДПР дайте что-нибудь почитать. Только не полное собрание Вольфовича.
Окна в комнате заложили кирпичом, а ниши использовали под книжные шкафы. Альберт
Семенович провел пальцем по корешкам папок, вытащил нужную. Обошел стол и вручил
ее Глебу.
— Последние данные по региональной активности. Раскладка по основным
контрагентам, — пояснил он.
Глеб взвесил на ладони папку.
Вблизи от Альберта Семеновича пахло тяжелым потом диабетика.
— Почему в отпуск не проситесь? — спросил Глеб. — Могу устроить любой курорт по
выбору. В любой стране. Все за счет фирмы.
— Зачем? У меня голова в ненормированном режиме работает. Вечно что-нибудь тут
прокручиваю. — Альберт Семенович покрутил пальцем у виска. — Я уж лучше в этой
келье посижу. Если не возражаете, конечно.
Запах, источаемый подмышками Альберта Семеновича, стал просто нестерпимым. Глеб
умело подавил брезгливую гримасу.
— Завидую я вам, Альберт Семенович. Вы трудоголик не по принуждению, а по
природе своей.
— А вы разве нет?
— Это не работа, а борьба за существование, — ответил Глеб, подбросив папку на
ладони.
— Значит, в каком-то смысле мы — родственные души.
Вывод был довольно парадоксален, у Альберта Семеновича такое часто случалось.
Глеб решил, что обязательно обдумает его на досуге.
На третий этаж он поднялся по потайной лестнице, ведшей из
секретного
коридорчика
прямо в его кабинет. Можно было торжественно войти на этаж по
главной лестнице. Но для этого пришлось бы возвращаться в рабочий зал, а на
челядь офисную, Глеб посчитал, он уже насмотрелся достаточно.
Третий этаж, отданный управляющему звену агентства, в прошлом был чердачным
помещением с низенькими потолками и подслеповатыми окнами. Глеб приказал потолок
снести, балки и стропила привести в пристойный вид, а промежутки выбелить.
Получился уютный сельский домик в прованском стиле. Окна оставили, как были,
только вставили стеклопакеты. Теперь свет проникал в помещение почти с уровня
пола и красиво растекался по полированным доскам.
Глеб шлепнул папку на стол, снял куртку, повесил на спинку кресла.
— Ирочка, я на месте, — бросил он в селектор.
— Здравствуйте, Глеб Павлович, — бодро отозвался приятный голосок. — Кофе?
— С удовольствием. И чего-нибудь укусить.
Глеб стянул через голову свитер, бросил его в кресло. Разгладил взбившиеся
жесткие волосы. Азартно, как собака бок, стал шкрябать бородку. Морщился от
удовольствия и тихо постанывал.
В открывшуюся дверь проскользнула секретарь, неся поднос с кофейником и
бутербродами.
Глеб скользнул по девушке взглядом, улыбнулся.
— Отлично выглядишь.
— Спасибо. — Ирочка зарделась.
Поставила поднос на стол.
Глеб схватил бутерброд с холодным мясом, стал жадно жевать.
— М-м, чуть не сдох от голода... Что у Стаса? — спросил он.
— Совещаются, — вздохнула Ирочка. — Четыре раза уже кофе подавала.
— Уволю, — добродушно обронил Глеб.
— Кого? — насторожилась Ирочка.
— Какая разница? — ухмыльнулся Глеб. — Доведете, вышвырну первого попавшегося.
Он присел на угол стола, стал расстегивать пуговку на манжете рубашки. Повел
носом, потом еще раз. Вдруг хитро подмигнул Ирочке, все еще стоявшей напротив.
— За Стаса испугалась? — спросил он.
Ирочка еще больше зарделась, но отрицательно покачала головкой.
— С чего мне о нем беспокоиться, Глеб Павлович?
— Правильно, — согласился Глеб. — У него жена и три киндера имеются. Есть кому
побеспокоиться.
Ирочка пожала плечиком и направилась к выходу.
Глеб не без удовольствия отметил, что походка у Ирочки сделалась нервно
дерганой, как у молодой косули. Даже головку так же закинула.
Запах! Они даже не подозревают, как их выдает запах
, — щурясь, подумал он.
В мае он обратил внимание, что от Стаса, молодого папаши, не сделавшего в своей
жизни ничего путного, кроме трех детей, все чаще и чаще стало пахнуть не
подгузниками и присыпкой, а Ирочкой, ее квартирой и одеждой. Все бы ничего, но
уже второй месяц он не чувствовал идущего от девушки характерного запаха, что
появляется в канун полнолуния.
Третью секретаршу испортил, паразит! — Глеб беззлобно усмехнулся. — Придется
увольнять
.
Он прикинул в уме, сколько у него проработала Ирочка. Решил, что достаточно.
Глеб расстегнул воротник рубашки, принюхался и поморщился.
Нажал кнопку на селекторе.
— Ирочка, ко мне никого не пускать. Час я работаю с документами.
— Хорошо, Глеб Павлович, — ответила Ирочка. — Звонил Добрынин из ЛДПР.
Подтвердил время и место встречи.
С полем
, два тридцать. Я еще раз проверила
заказ. Все в порядке.
— Умница!
Глеб успел сунуть в рот еще один бутерброд, спрашивать пришлось с набитым ртом:
— Что еще срочного?
— Федотов из Администрации президента просил связаться с ним до двух дня по
известному вам вопросу. Просил использовать второй телефон. Специально
подчеркнул — второй, — старательно произнесла Ирочка, явно сверясь с записью.
— Сделаем. Спасибо. Час — никого! — Глеб отключил связь.
Наклонился, резкими движениями распустил шнурки на бутсах. Махом сбросил с ног.
На ходу расстегнул и сбросил рубашку, вышагнул из джинсов. Белье сбросил на
пороге комнатки, примыкавшей к кабинету.
Кроме прозрачного цилиндра с душевой установкой, дивана и низкого столика, здесь
ничего не было. Даже навязанную дизайнером кадку с пальмой Глеб вытерпел лишь
день, потом приказал выкинуть. О телевизоре, само собой, речи даже быть не
могло. Комната отдыха, значит — комната отдыха.
Он забрался в кабинку и сначала долго жег тело упругими струями горячей воды.
Потом переключил режим. Острые холодные иглы стали буравить тело. Он терпел,
подрагивая тугими мышцами.
Вышел. Растерся докрасна полотенцем. Осмотрел в зеркале сухопарое тело, с
по-волчьи втянутый живот. Понюхал подмышки. Никакого запаха горячей шерсти не
было.
Глеб удовлетворенно чмокнул и отбросил полотенце.
Медленно выдохнул и без сил опустился на ковер.
В дни полнолуния возбуждение порой достигало такого пика, что никаких сил не
было терпеть. А приходилось. Кругом были дурно пахнущие, растрепанные и
растерянные люди.
Он полежал, вытянувшись в полный рост. Косился на прямоугольник окна.
В серой мути дня его глаза различали невидимый другим прозрачный лунный свет.
Такой холодный и такой будоражащий. Сквозь высыхающую кожу, через жадно
распахнутые поры в тело проникали льдисто-голубые кварки этого магического
света. Еще немного, и свет заполнит каждую клеточку тела. И свершится великое
превращение.
Глеб свернулся в клубок, прижав колени к подбородку. Зубы несколько раз тихо
клацнули. Он дрогнул всем телом и закатил глаза...
Дикарь
(Ретроспектива-3)
Дикарь пытался унять дрожь, а она все не сдавалась, продолжала колотиться в
животе, накачивая в голову вязкую муть. Уже начало подташнивать, все сильнее
посасывало под ложечкой, а рот наполнялся вязкой слюной. Если сглатывать ее, то
во рту становилось приторно-сладко, и еще больше хотелось исторгнуть из себя
накопившуюся в желудке жижу. В ушах нарастал комариный писк. И в глазах рябили
комарики, блестя слюдяными крылышками.
Дикарь прилег на скамейку, свернулся калачиком и закатил глаза.
На взмокший лоб легла мягкая ладонь. У Дикаря дрогнуло сердце от родного,
непередаваемо нежного запаха.
— Опять? — с тревогой в голосе спросила мать.
— Голова кружится, — прошептал Дикарь. — Сейчас пройдет. Немного полежу, и
пройдет.
— Это у него от свежего воздуха.
Дикарю захотелось зажать уши, чтобы не слышать этого мерзкого голоса. Его
обладателя Дикарь ненавидел до дрожи в животе, до головокружения.
В Лесу Дикарь просто убил бы этого мужчину. Лес разрешал убивать посягнувшего на
твое логово, добычу и стаю. Если наглец не бросался наутек, увидев твой оскал,
значит, он сам искал смерти.
Но здесь, среди людей, действовали другие законы. Люди трусливы, коварны, лживы,
но слабы. Они придумали тысячу оговорок и правил, как отнять у себе подобного
его добычу и самку, лишь бы только не схватиться за них в честной борьбе. Дикарь
знал, тех, кто сразу бросается в драку за жизнь, люди сажают в клетки и
превращают в жалких двуногих собак, вонючих от помоев, которые им скармливают.
Он не хотел превратиться в тех, кого ему пришлось убить в вагоне.
Там, в Лесу, он был Дикарем. А здесь превратился в четырнадцатилетнего мальчика.
У людей детеныш такого возраста не имеет права защищать себя, сам добывать пищу
и оборонять логово. Он, как выяснилось, вообще не имеет никаких прав.
Мать отошла. Дикарь ноздрями ловил ее удаляющийся теплый запах. Потом он
смешался с запахом мужчины, и Дикарь брезгливо выдохнул, выколотив из носа этот
мерзкий, ненавистный запах.
Мать с мужчиной свернули за угол дома. Зашуршала прозрачная пленка, закрывавшая
вход в теплицу.
Дикарь открыл глаза. Стал дышать открытым ртом. Понемногу стало легче, тошнота
отступила. Дикарь стал смотреть на низко плывущие осенние облака.
В его Лесу меж почерневших голых веток уже, наверняка, падают белые мухи. Такие
же серые, с черными подпалинами, облака проплывают над острыми пиками елей. По
утрам края мелких луж покрывает хрустящая пленка, а трава сплошь покрыта белым
налетом изморози.
А в Городе осень никак не расстанется с летом. Все еще тепло, желто-красно и
нечем дышать.
Дикарь вспомнил, что в первый час своего пребывания в Городе он едва не упал в
обморок от навалившихся запахов и звуков. Пришлось вот так же свернуться
калачиком на скамейке и затаиться, давя приступ тошноты.
В себя пришел от резкого удара по подошвам. Вскинулся от боли, хотел бежать, но
цепкие пальцы стиснули предплечье.
— Привет, братишка. Что-то я тебя не знаю.
Дикарь, еще не пришедший в себя от неожиданности, ошарашенно уставился на
человека в синей рубашке и фуражке с ярко блестевшей на солнце кокардой.
— Что молчишь, звереныш? — Человек тряхнул Дикаря. — Ну пойдем знакомиться.
Он поволок Дикаря за собой. Держал, сволочь, не обхватив предплечье, а защемив
рукав вместе с мышцей. Было очень больно, но Дикарь терпел. До красных кругов в
глазах хотелось ударить пяткой под колено мужчине, чтобы ослабил хватку, потом
вырвать руку и локтем заехать ему под ребра, а уж потом, когда сломается
пополам, прицельно — локтем в горло.
Но Дикарь запретил себе даже думать, как это будет сладко, а главное,
справедливо — убить того, кто лишает тебя свободы.
В Городе просто так убивать нельзя, вдруг понял Дикарь. Это Закон. Такой же
неоспоримый, как и закон Леса. Хочешь жить в Городе, спрячь до поры когти.
Он заставил себя улыбнуться.
— Ты откуда такой взялся, звереныш? — небрежно спросил милиционер.
— Из Леса, — ответил Дикарь.
Милиционер заржал и еще больнее стиснул кожу на предплечье, Дикарь цыкнул от
боли, но улыбку с лица не убрал.
— Пощерься, пощерься, звереныш, — процедил милиционер. — Сейчас придем, хохотать
будешь.
Он привел Дикаря в помещение, пахнущее сапогами, хлоркой и той особой вонью, что
исходила от стаи двуногих собак: смеси гнилой еды, затаенной злобы и нечистого
тела.
Узкий коридор отделял комнату со стеклянной стеной от клетки с единственной
длинной скамейкой. На скамейке в самом углу, нахохлившись, сидел человек в
грязной одежде. От него воняло мочой и перегаром.
— Петров, ешкин кот, принимай пополнение!
Милиционер подтолкнул Дикаря к клетке.
В комнате тяжело затопали сапоги. Распахнулась дверь.
Толстый милиционер пил воду из пластиковой бутылки. Увидев Дикаря, он оторвал
горлышко от губ, смачно рыгнул и спросил, обращаясь к тому, кто привел Дикаря:
— Это еще что за чудо природы?
— А хрен его знает! Не из команды Таракана, это точно. Кто у Таракана прописан,
я всех знаю. Новенький, наверное.
— Ты откуда? — на этот раз толстый обратился к Дикарю.
— Во, он щас скажет! Уссышься от смеха. — Милиционер больно щипнул Дикаря за
бицепс. — Ну, что молчишь, звереныш? Отвечай товарищу капитану.
— Я из Леса. Я в Лесу жил, — ответил Дикарь.
Товарищ капитан хлебнул из бутылки, рыгнул в кулак и укоризненно посмотрел на
того, кто привел Дикаря.
— Умеешь ты, Митрохин, проблемы на голом месте создавать. На кой нам здесь этот
малохольный?
— А чё я? Мне сказали малолеток погонять. Я и гоняю. Их там, как мух на дерьме.
А я чё, крайний? Балашова у нас по малолеткам, вот пусть она и мудохается. А то,
чуть что, так Митрохин.
— Балашовой сегодня нет и не будет. — Капитан с ног до головы осмотрел Дикаря. —
В сумке — что, проверял?
— Не проблема.
Митрохин сорвал с плеча Дикаря холщовую сумку, высыпал содержимое на тумбочку,
стоявшую у калитки в клетку.
Посыпались два яблока, полбулки хлеба, пластиковая бутылка с водой и надкусанная
палка колбасы. Потом ворохом упали мятые книжки и свернутые в трубочки газеты.
Наконец, гулко цокнул нож.
Митрохин сначала радостно вцепился в него, а затем разочарованно бросил поверх
газет. Нож был не тот, охотничий, с ладной ручкой и толстым клинком. Его Дикарь
выбросил, сообразив, что с ножом, входившим в человеческую плоть, к людям
заявляться нельзя. Этот был обычный перочинный, с почерневшим лезвием да еще
отколотым острием.
— Макулатуры тебе зачем столько? — спросил капитан.
— Задницу подтирать, — за Дикаря ответил Митрохин.
— Я читать люблю, — сам за себя ответил Дикарь.
Он действительно читал все подряд, сам удивляясь проснувшейся жадности. В дороге
подбирал все — книги, журналы, обрывки газет. Изголодавшаяся память впитывала
прочитанное без остатка. Дикарь, раз пробежав глазами страницу, мог без труда
наизусть воспроизвести каждое слово. Но выбросить не хватало сил. Что-то было в
этих покрытых буковками листках. От них внутри появлялась какая-то новая, еще
ему незнакомая сила и странное чувство удовольствия. Будто наелся до отвала.
Дикарь не мог выбросить книжки, как раньше не мог бросить остатки пищи.
Капитан как-то по-новому посмотрел на Дикаря.
— Ну-ка зайди! — бросил он и прошел к себе в комнату.
Митрохин толкнул Дикаря к распахнутой двери.
Внутри комнаты стоял странной формы металлический стол с телефонами. Еще два,
обычных деревянных, пристроились вдоль стен.
Капитан уже сидел сбоку одного из них, вытянув толстые ноги. Он еще раз с ног до
головы осмотрел Дикаря.
Дикарь понимал, что выглядит оборванцем.
Одежду, в которой жил в Лесу и с которой сроднился, пришлось сбросить. Меняя
поезда, он время от времени выпрыгивал на пустынных перегонах, таясь, брел до
человеческого жилья, воруя там еду и кое-что из одежды. Редко когда удавалось
раздобыть что-то впору.
— Вшей, наверное, на тебе немерено, — произнес, окончив осмотр, капитан.
Он ошибался. В Лесу Дикарь выучился сражаться с паразитами каждую свободную
минуту. Иначе погибнешь еще раньше, чем от голода. В дороге он купался в реках,
стирал одежду и до хруста высушивал ее на костре.
— Как звать? Только не ври, я проверю.
Дикарь назвал себя и без запинки, упреждая следующий вопрос, — домашний адрес.
За спиной саркастически крякнул Митрохин.
— Не врешь? — спросил капитан.
— Нет. Зачем мне обманывать? Я долго в Лесу жил. Теперь хочу жить дома. У меня
дом есть, как у всех.
Капитан поболтал в бутылке остатки воды. Одним махом допил. Встал, отстранив
Дикаря, прошел к столу с телефонами. Снял трубку, набрал номер.
— ЗИЦ? Дежурный по Ярославскому. Капитан Петров. Пробей-ка мне, — он назвал
фамилию имя и отчество Дикаря. Прибавил: — На вид лет тринадцать.
— Четырнадцать, — поправил его Дикарь.
Капитан ждал, почесывая жирную складку за ухом.
— Что?!
Он оглянулся, выпучив глаза на Дикаря.
Потом началась суета, от которой у Дикаря пошла кругом голова.
Комната как-то незаметно наполнилась людьми. Кто в форме, кто одет, как обычные
люди. Но все они лезли с расспросами, теребили за рукав, заглядывали в лицо
Дикарю. Их дыхание пахло табачным перегаром и плохой едой.
В конце концов ему стало плохо. Он свернулся в комок на стуле и закатил глаза.
Сквозь звон комарья, залепивший уши, едва слышал голоса людей. Раз за разом они
повторяли
без вести пропавший, без вести пропавший
.
Он и без них знал, что прожил в Лесу два года и вестей не подавал. Но не пропал.
Пропали те, кто был с отцом на плесе, когда утром из молока тумана выплыла
моторка...
Из полуобморока, когда все в комнате показалось залитым тем самым туманом,
гасящим звуки и застящим взгляд, его выдернул пронзительный женский крик.
Дикарь поднял голову. Мать почти не изменилась. Даже стала красивее.
Она узнала его. Но вместо того, чтобы обнять и прижать к груди, как ему
мечталось, она побледнела и осела на подкосившихся ногах.
Подхватил ее мужчина с кучерявыми волосами, разделенными аккуратным косым
пробором, и породистым лицом с капризными губами.
И тогда в один миг Дикарь осознал, в его логове поселился чужак...
...Они даже не подозревали, какой слух у Дикаря. Думали, ушли за угол,
спрятались в теплице, и все? А он все слышал. Каждое слово, каждый звук. Даже
слышал, как почавкивает унавоженная земля под ботинками Чужака.
— Опять у него это, — сказал Чужак.
— Пройдет, — ответила мать. — Марк Исаакович говорит, со временем все
нормализуется. Мальчик привыкает к новой обстановке.
— Марк Исаакович! Если ты ему веришь, почему не захотела положить мальчишку в
клинику? Он же ненормальный, дураку ясно.
— Во-первых, Марк Исаакович сказал, что не видит необходимости. А во-вторых, я —
мать. И мне лучше знать, нормальный у меня сын или нет.
— Ну хорошо, не хочешь в клинику, давай отправим его к моим. Они давно ноют, что
хотят внуков.
— Не надо, Владимир. Они хотят внуков от тебя. М о й им не нужен.
— Зря ты так... Черт, все наперекосяк!
— Володя, не злись. Я понимаю, все как снег на голову. Но имей терпение. В конце
месяца, если Марк Исаакович даст добро, он пойдет в школу.
— В интернат! В интернат с английским уклоном. Я уже разговаривал с Игнатовым.
Он обещал через Климовича все устроить. Ты же знаешь, у Климовича хорошие
позиции в МИДе. Интернат — их епархия.
— Почему тогда не позвонить Соловьеву? Давай спихнем мальчика в суворовское!
Пусть он там ходит с барабаном. Лишь бы тебе не мешал!
— Ну почему ты все переворачиваешь с ног на голову? Почему?! Я предлагаю самый
удобоваримый вариант.
— Для кого?
— Для всех! Твой разлюбезный Марк Исаакович сказал, что мальчика желательно
держать поближе к природе и в сбалансированном коллективе. А в интернате как раз
то, что требуется. И лес кругом, и дети нормальные. Ты же не хочешь, чтобы
пролетарские детишки затравили твоего сына? Он же до сих пор волчонком на всех
смотрит. И еще эти обмороки!
— Володя, успокойся, прошу тебя.
— Да я спокоен, как удав!
— Ты же знаешь, мне нельзя волноваться.
— Извини, Марина.
Дикарь отчетливо услышал, как скользят ладони Чужака по плечам матери, обтянутым
ветровкой. А потом раздался чмокающий звук поцелуя.
Ветер, пахнущий пожухлой травой и грибами, лизнул щеку Дикаря.
Убей
, — тихо шепнул ветер.
И без его подсказки Дикарь знал, что убьет Чужака. Обязательно убьет.
Жаль, что кругом не Лес, а жалкий пригородный перелесок, где на каждое дерево по
два грибника. В Лесу это происходит очень просто, буднично. Без свидетелей и
следов.
Как у тех, кто выплыл на моторке из тумана. Короткий разговор — и три выстрела.
Отец, его друг, дядя Валера, и лайка Джани. Всех — в воду. Мальчишку искать не
стали. Может, торопились, а может, решили, мальчишка в Лесу не жилец, а значит,
и не свидетель. Они забрали все: ружья, палатку, рюкзаки и моторку. У Дикаря
остался только топор, с которым пошел за дровами. И три мертвых тела на песке...
В Лесу некому задавать вопросы. А здесь, среди людей, ими пытает каждый, кому не
лень. Сначала Марк Исаакович, благообразный старичок с седой бородкой и
внимательными глазами филина за толстыми стеклами очков. Он просил рассказывать
о жизни в Лесу в мельчайших подробностях, как будто, старый маразматик, сам туда
собирался. Дикарь рассказал все, чему научился. Только о том, как следует
защищать логово от пришлых, умолчал. И как убивал, чтобы защитить себя, тоже не
стал рассказывать. Решил, старик все равно не поймет.
Потом появился Леонид Иванович, суровый дядька в прокуренном костюме и черной
рубашке. Галстук у него тоже был черный. Ему требовались подробности охоты, на
которую Дикаря взял с собой отец. Дикарь рассказал обо всем, кроме последнего
утра. Соврал, что отец и дядя Валера на моторке уплыли куда-то вниз по реке,
обещали вернуться к вечеру, но не вернулись. Сказал, что ждал два дня, потом
пошел к людям. И шел два года.
Леонид Иванович попросил нарисовать карту, будто лично собирался выехать на тот
плес. Какие следы могут остаться от стоянки после двух паводков? И какую карту
может нарисовать мальчишка,
...Закладка в соц.сетях
