Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов
...ел из библиотеки. Если папа
принимался за старые космические боевики, это было верным свидетельством
плохого настроения. Наверное, даже антибиотику бывает грустно.
У себя в комнате, забравшись с ногами на кровать, я с минуту
размышлял, чем бы заняться. На столе валялась недочитанная "Сага огня и
воды", старинная книжка про войну, выпрошенная на два дня у Мишкиного
папы-археолога. Бумажные страницы книжки обтрепались и были залиты
прозрачным пластиком, обложка не сохранилась вообще, но читать ее от этого
стало лишь интереснее. Вторая мировая война предстала передо мной в
совершенно неожиданном ракурсе. Впрочем, я всегда плохо знал историю...
Было и другое занятие - на дискетке компьютера третий день дожидались
меня невыполненные задачи по математике. Тянуть с ними не стоило -
преподаватель мог вот-вот проверить уроки...
Но вместо того, чтобы взять книгу или подсесть к терминалу школьного
компьютера, я сказал:
- Включить телевизор. Информация по восстанию на Туане за последние
шесть часов.
На стене засветился мягким светом телеэкран. Замелькали, сменяясь с
невоспринимаемой быстротой, кадры. Телевизор просеивал тридцать с лишним
круглосуточных программ, выуживал все сообщения, где упоминался Туан.
Через несколько секунд поиск прекратился.
- Двадцать шесть передач. Общая продолжительность - восемь часов
тридцать одна минута, - сообщил равнодушный механический голос.
- Начинай с первой, - приказал я, устраиваясь поудобнее.
На экране мелькнула эмблема развлекательного канала и заставка
Виктор-шоу. Молодящийся мужчина жизнерадостно помахал рукой и сказал:
- Привет! Что вы задумались, как повстанцы перед прибытием Десантного
Корпуса?
Повинуясь невидимому режиссеру, грянул гомерический хохот.
- Убрать, - с непонятной самому себе гадливостью приказал я.
Прозвучали торжественные позывные правительственного канала. Возникло
изображение огромного зала. Стоящий перед микрофоном мужчина говорил:
- События на Туане продемонстрировали нам необходимость сохранения
финансирования...
- Переключить.
Экран наполнился густой чернотой. Из мрака медленно, плавно выплыл
медово-желтый колокол. Накатился густой долгий звон. Информационная
программа "Взор".
- Оставить.
Колокол расплылся, превращаясь в человеческий глаз. Зрачок
увеличился, стал прозрачным. Проступили контуры бронетранспортеров, людей
с оружием в руках. Знакомый голос Григория Невсяна - знаменитого
телеобозревателя - произнес:
- Мы на Туане, первой планете звезды Бэлт. Трагедия, разыгравшаяся в
этом тихом, спокойном мире, не может оставить равнодушным никого...
Я лежал и слушал. Про экстремистов, рвущихся к власти на Туане. Про
обманом втянутых в мятеж жителей. Про десантников, с риском для жизни
восстанавливающих порядок.
- Некоторые назовут преступным применение десантниками оружия. Но
разве не преступно вдвойне втягивать в политические игры подростков,
детей? - спрашивал Невсян. - На стороне мятежников сражались
двенадцати-тринадцатилетние мальчишки. Им дали оружие, им приказали не
сдаваться в плен.
Я почувствовал злость. Это подлость. Мои ровесники - значит, среди
них мог быть Арнис. И ему могли приказать не сдаваться...
- Никто из мятежников, повторяю - никто, не сдался в плен. В
безвыходных ситуациях они отстреливались до конца, а затем подрывали себя
гранатами. Думается, всем ясно, что такой фанатизм невозможен без
гипновнушения.
- Выключить, - скомандовал я, поворачиваясь на спину. Полежал, глядя
в потолок. Наверное, лучше всего мне лечь спать. Заказать спокойную музыку
с плавно понижающейся громкостью и незаметным переходом в шорох дождя. А
под утро, для пробуждения - что-нибудь задорное и темпераментное...
Призывно пискнул видеофон. Вежливо сообщил:
- Вызов принят к исполнению. Установление связи через двадцать
секунд.
Я вскочил. Бросился к экрану. Встал перед круглой голубоватой линзой
камеры. Связь через двадцать секунд...
За сотни, а может быть, и тысячи километров от меня антенны станции
связи готовились выбросить вверх, в космос, мой вызов - сжатый до
миллисекунд времени закодированный сигнал. Где-то над планетой зависший на
стационарной орбите ретранслятор-автомат подхватит эстафету, передав
промодулированным лазерным лучом сообщение на Межзвездный передатчик -
двухкилометрового диаметра шар, вращающийся по независимой околосолнечной
орбите. Там, переведенный на язык гравитационных импульсов, собранный в
один пакет с тысячами других сообщений, сигнал уйдет во Вселенную. В
космосе, вблизи звезды Бэлт, его примут антенны местной станции. И все
пойдет в обратном порядке.
На экране успокаивающе изумрудным светом светилось: "Ожидайте". Но я
не нуждался в уговорах. Я и так ждал целый день. Теперь я не отошел бы от
экрана и до утра.
Экран ожил. Секунду изображение было не в фокусе, потом подстроилось.
На фоне облицованной деревом стены я увидел усталое женское лицо. Мать
Арниса. На ней был строгий темный костюм, и я вдруг сообразил, что
субъективное время наших планет не совпадает. Не похоже, конечно, что я
вытащил ее из постели... И все равно ужасно неудобно...
- Здравствуйте... - неловко начал я. - Добрый вечер.
У меня из головы вдруг начисто вылетело ее имя. И чем усерднее я
пытался его вспомнить, тем надежнее забывал.
Несколько секунд женщина на экране всматривалась в мое лицо. То ли
видеофон никак не наводился на резкость, то ли она просто меня не
узнавала. Мы видели друг друга раза два или три, и то лишь по видеозаписи.
- Здравствуй, - безо всякого удивления произнесла она. - Ты Алик,
друг Арниса.
- Да, - обрадованно подтвердил я. И зачем-то добавил: - Мы были в
спортлагере прошлым летом.
Она кивнула. И продолжала молча смотреть на меня. Странно как-то
смотреть. Безразлично.
- Арнис не спит? - неуверенно спросил я. - Он может подойти?
Голос ее стал еще более бесцветным:
- Арниса нет, Алик.
Я понял. Я сразу же понял, может быть потому, что наперекор доводам
рассудка боялся этого. Но все равно спросил, упорно не желая верить.
- Он спит? Или ушел куда-то?
- Арниса больше нет, - повторила она, добавив лишь одно слово.
Решающее. _Б_о_л_ь_ш_е_ нет Арниса.
- Неправда, - услышал я собственный голос. И закричал, не понимая,
что говорю: - Неправда! Неправда!
Вот после этих слов она и заплакала.
Меня всегда пугает, когда взрослые плачут перед детьми. Это что-то
ненормальное, противоестественное. Я сразу начинаю чувствовать себя
неправым и говорить разные дурацкие вещи вроде того, что исправлюсь, даже
если и не виноват ни в чем.
Но сейчас мне было на все наплевать. Арнис, друг мой, мой самый
настоящий во всей Вселенной друг, с которым мы провели два месяца во
Флориде и никогда больше не встретимся, мертв. Убит. На войне не умирают
от простуды.
- Расскажите. Расскажите мне, что случилось, - попросил я. - Я должен
знать, обязательно.
А почему, собственно, должен? Потому что Арнис мой друг? Или потому,
что мой папа - антибиотик, не успевший вовремя вылечить болезнь?
- Он был с повстанцами, - тихо сказала она. Так тихо, что дурацкая
автоматика видеофона отрегулировала звук, превратив шепот в громкую, почти
оглушительную речь.
Она говорила, не переставая плакать. А я слушал. Про то, как Арнис
ушел из дома и она не успела его задержать. Как позвонил домой и, не
скрывая гордости, заявил, что ему выдали настоящий боевой пулемет. И как
она узнала, что повстанцам выдавали не только пулеметы - но и приборы
автоматического уничтожения, после гибели повстанца. И что Арнису, слава
Богу, такого прибора не дали - и она сможет его похоронить. А лицо у него
спокойное, боли он не почувствовал, нейтринный луч убивает мгновенно. И
ран на нем почти нет... только пятнышко красное на груди... куда луч
попал... и рука... лазером...
Она говорила и не думала, наверное, о том, что я с Земли. С великой
планеты, откуда явились десантники-антибиотики. Те, кто уничтожил
повстанцев, и мальчишек, которым не терпелось поиграть с настоящим
пулеметом.
Во Флориде мы тоже любили играть в войну.
Она, конечно же, не помнила, кто мой отец. И могла смотреть мне в
глаза. А вот я не мог. И когда она перестала говорить, но продолжала
плакать, отвернувшись от безжалостного глаза телекамеры, я протянул руку к
пульту и отключил связь.
В комнате стало темно и тихо. Лишь гладила с тихим шорохом оконное
стекло раскачиваемая ветром ветка.
- Свет! - заорал я. - Полный свет!
Вспыхнули лампы, все, что только были в комнате. Матовые потолочные
плафоны, и хрустальная люстра, и ночники из темно-оранжевого стекла, и
настольная лампа на гибкой тонкой ножке.
Свет слепил глаза, резал на кусочки повисшую в комнате тишину. И
тишина ожила, подкралась ко мне, вползла в уши. Даже ветка за окном
перестала качаться.
- Музыку! Громко! Программу новостей! Учебную программу! Громко!
Перебор радиограмм! Громко!
Тишина взорвалась, исчезла, превратилась в ничто. Гремел объемным
звучанием модерн-рок, сменяли друг друга с трехсекундным интервалом
радиопрограммы. На телеэкранах учили тонкостям итальянского языка,
объясняли, как выращивать орхидеи, сообщали последние новости...
- Оставить новости! - закричал я, тщетно пытаясь перекричать
многоголосье. - Все отключить, оставить новости!
Какофония прекратилась. С экрана новостей уже исчезло знакомое
название планеты. Теперь нам показывали дымящиеся развалины. Маленькие
фигурки людей в блестящих огнеупорных костюмах бродили среди бетонного
крошева.
- ...огромной силы. Разрушенным оказалось не только здание морга, но
и прилегающий больничный комплекс. Представитель сил безопасности заявил,
что не исключает террористическую вылазку. Именно в этот морг доставили
сутки назад группу убитых повстанцев, которые, вопреки их обычной
практике, не взорвали себя, а погибли в бою.
Мелькнула заставка "Новости этого часа".
- Отключить, - автоматически приказал я. И посмотрел на браслет.
Это очень хорошая идея - устройство, которое взрывается после смерти
бойца. С небольшой задержкой, в две-три минуты... чтобы его убийцы успели
подойти к телу. Устройство можно сделать в виде браслета, который нельзя
снять с руки. Снабдить датчиком пульса... зарядом мощной взрывчатки - а
еще лучше, плазмы в магнитной ловушке.
А еще нужен замедлитель - для тех случаев, когда боец сражается в
составе группы, и немедленный взрыв не нужен. Например, кнопка, которая
при нажатии откладывает взрыв на сутки. Даже такой взрыв может нанести
ущерб врагу, не знающему о секрете. Конечно, лучше всего, чтобы глупый
враг снял браслет и прихватил в качестве сувенира. Если он подарит его
сыну - тоже не беда.
Я стягивал браслет изо всех сил. Но трубка, так легко поддавшаяся,
когда я всовывал руку, оставалась неподвижной.
Я попытался поддеть его отверткой, раздвинуть пошире и сорвать. Но и
это не получилось... Браслет делали умные, умелые инженеры. Наверное, лишь
они могли его снять.
В бессмысленном остервенении я начал рвать браслет зубами. И
почувствовал легкий приятный запах.
Как я мог подумать, что Мишка уловил запах озона через много часов
после выстрела? Озон, трехатомная молекула кислорода, одно из самых
нестойких соединений. Зато он выделяется при работе электронной аппаратуры
и магнитных ловушек, удерживающих плазму.
В мою руку вцепилась смерть. Страшная, огненная смерть, не желающая
отпускать добычу. Но меня вдруг перестало это пугать.
Смерть была не моей, она предназначалась Арнису. Папа принес ее мне,
пусть и не сознавая, что делает. Немыслимое совпадение стало справедливым
благодаря своей немыслимости.
Медленно, как во сне, я пошел к двери. Мягкий ворс ковра... холодок
деревянных ступеней...
Я толкнул дверь папиной спальни. И вошел в комнату, где мирно спал
усталый антибиотик.
Садясь в кресло у папиного изголовья, я еще не знал, что буду делать.
Будить отца; дремать, опустив голову на холодный браслет; или посидеть
минуту и уйти в лес подальше от дома. Разницы в этих поступках не было.
Но папа проснулся.
Легко соскочив с кровати, он неуловимым движением включил свет.
Чуть-чуть расслабился, увидев меня, и тут же напрягся снова. Вопросительно
качнул головой.
- Папка, этот браслет - мина с часовым механизмом, - почти спокойно
сказал я. - Объяснять долго я не буду. Но это точно. Он взорвется через
сутки после смерти своего первого владельца... примерно. Ты не помнишь,
когда вы его убили?
Я никогда не видел, чтобы папа так сильно бледнел. Через мгновение он
уже стоял рядом - и сдирал браслет с моей руки.
Я взвыл. Мне было очень больно и немного обидно, что мой умный папа
делает такую глупую вещь.
- Папа, его не снимешь. Он же на мальчишку рассчитан... Пап, ты не
помнишь, у него не было родинки на левой щеке?
Папа взглянул на часы. И подошел к видеофону. Я решил, что он
собирается куда-то звонить. Ударом руки папа пробил деревянную
облицовочную панель слева от экрана. И вытащил из маленького углубления
пистолет с длинным, зеркально поблескивающим, топорщившимся теплоотводами
стволом.
Вот теперь мне стало страшно. Десантник, хранящий дома исправное
оружие, подлежал увольнению из Десантного Корпуса и крупному штрафу. Если
же оружие использовалось - тюремному заключению.
- Пап... - прошептал я, глядя на пистолет. - Папа...
Папа подхватил меня, перекинул через плечо. И побежал к двери. Он
ничего не говорил - наверное, уже не было времени. Потом мы бежали через
сад.
Потом папа запрыгнул в кабину флаера и начал набирать на пульте
программу экстренного вызова. Меня он швырнул на заднее сиденье, через
секунду бросил туда же пистолет и аптечку.
- Введи себе двойную дозу обезболивающего, - приказал он.
Несмотря на страх, я едва не рассмеялся. Обезболивающее перед взрывом
плазменного заряда? Все равно что с перочинным ножиком охотиться на слона.
Но все же я достал две крошечные ярко-алые ампулы. Раздавив в кулаке,
сжал пальцы, чувствуя, как лекарство морозным холодком всосалось через
кожу. Голова слегка закружилась.
А папа управлял флаером, ведя его на предельной скорости. За
прозрачным колпаком кабины выл рассекаемый воздух. Неужели он думает, что
нам где-то помогут? Успеют помочь.
Флаер затормозил. Завис в воздухе. Визг форсированных двигателей
перешел в мягкий гул. Мы парили в ночном небе, два человека в крохотной
скорлупке из металла и пластика.
- Мы над озером, - сказал папа и непонятно пояснил: - Над лесом
нельзя, уйма зверья погибнет. Звери-то ни в чем не виноваты.
Он что-то нажимал на пульте, набирая незнакомые мне команды.
Недовольно пискнул блок безопасности, и колпак кабины медленно откинулся.
На километровой высоте!
Нас гладил прохладный ночной ветерок. Слегка пахло водой. И озоном,
проклятым озоном - не от браслета, конечно, от работающих двигателей.
Папа перебрался на заднее сиденье. Флаер слегка качнулся, и я увидел
внизу тускло мерцающую водную гладь.
- Руку, - скомандовал папа. И я послушно положил руку на бортик
кабины. Папа сел рядом, всем телом прижимая меня к спинке сиденья. Взял
меня за руку - мои пальцы утонули в папиной ладони. Она была очень
холодной. И твердой, как ткань защитного комбинезона.
- Не бойся, - сказал папа. - И лучше не смотри. Отвернись.
Мне перехватило дыхание. Тело ослабло. Я понял, что не смогу сейчас
пошевелиться. Даже отвернуться не смогу.
Папа взял пистолет. Еще секунду я чувствовал его пальцы. А потом в
темноте сверкнул ослепительный белый луч.
Никогда раньше я не знал настоящей боли. Вся боль, которую я раньше
испытывал, была лишь подготовкой к этой - единственной, настоящей,
невыносимой. Той, которую никогда не должен узнать человек.
Папа ударил меня по лицу, загоняя обратно в легкие крик. Заорал
срывающимся голосом:
- Терпи! Сохраняй силы! Терпи!
Я даже не мог закрыть глаза, боль заставила веки раскрыться, а тело
выгнуться в мучительной судороге. Я видел свою кисть в папиной руке. И
нелепый, жалкий обрубок на месте своего запястья. И серебристый браслет,
падающий вниз, в озеро, с этого обрубка.
Прошло секунд пять, не больше. Кабина начала закрываться, а папа
нажал на пульте клавишу "03" - срочный полет к ближайшему медицинскому
центру. И тут снизу блеснуло - пронзительным, жарким, оранжевым светом.
Еще через мгновение флаер тряхнуло. И я заметил, как опадает на
красно-оранжевом зеркале озера многометровый, сотканный из пара и брызг
фонтан.
Папа был прав как всегда. Над лесом такого делать не стоило, белкам
пришлось бы туго. А звери ведь ни в чем не виноваты...
Говорят, что чем сильнее люди любят животных, тем больше они любят
людей. Наверное, это до какого-то предела. А дальше все наоборот...
Я пришел в себя на операционном столе. Я лежал раздетый, с
присосочками датчиков по всему телу. К столу подходили все новые и новые
люди. Папа стоял среди них в белом медицинском халате и что-то вполголоса
говорил. Разговаривали и врачи, склонившиеся над моей рукой:
- Удивительно, как резак оставил такую ровную рану. Крови почти нет,
как после лазерного луча...
- Ерунда, откуда на Земле боевой лазер?
Кто-то заметил, что я открыл глаза. Нагнулся к самому лицу,
успокоительно произнес:
- Не бойся, дружок, с рукой все будет в порядке. Мы ее вернем на
место. Только впредь поосторожнее с инструментами... И добавил,
отвернувшись в сторону: - Сестра! Кубик анальгетика... и антибиотик. Лучше
октамицин, полмиллиона единиц...
Я засмеялся. Боль не стала меньше, она по-прежнему жевала руку
раскаленными тупыми клыками. Но я смеялся, уворачиваясь от маски с
дурманящим наркозным запахом. И все шептал, шептал, шептал...
- Антибиотик... антибиотик... антибиотик...
Сергей ЛУКЬЯНЕНКО
ДОРОГА НА ВЕЛЛЕСБЕРГ
Ветер гнал над степью запахи трав. В воздухе словно метались разноцветные
знамена, даже в глазах рябило. Я сказал об этом Игорю, но тот лишь
усмехнулся:
— Чтобы унюхать то, что ты чуешь, надо собакой родиться. По-моему, воняет
гарью.
Гарь я тоже чуял. От посадочной капсулы стлалось грязно-черное, медленно
оседающее полотнище. Там, где опоры впились в почву, ленивыми багровыми
гейзерами вспухал запах сгоревшей земли. Наверное, того, кто видел бы это
впервые, зрелище могло захватить. Я начал дышать ртом, и цветные пятна в
воздухе дрогнули, исчезая. Так гораздо лучше, только рот быстро
пересыхает. Но я привык. Не советую, правда, медикам из Центра
Совершенствования подходить ко мне с предложением об активации генов моим
детям. Могу и не сдержаться. А в общем, я привык.
Игорь неторопливо поправлял одежду. Особо аккуратным видом он никогда не
отличался, а сейчас был встрепан донельзя. Порванная на спине (для
вентиляции) рубашка выбилась из обрезанных чуть ниже колен брюк. Сами
брюки представляли собой шедевр роддэрской моды — правая половина из
джинсовой ткани, левая — из металлизированного вельвета. На груди на
тонкой серебряной цепочке покачивался амулет — настоящий автоматный
патрон второй половины двадцатого века. Зато волосы были очень тщательно
разделены на семь прядей и выкрашены в семь цветов. Игоря можно было с
ходу снимать для передачи "Роддэры — новые грани старой проблемы".
Впрочем, кажется, он пару раз в ней снимался... Игорь поймал мой взгляд,
подмигнул, но ничего не сказал. Скосил глаза на нашего нового спутника --
тот неловко выбирался из люка капсулы.
— Эй, как тебя... Рыжик!
"Рыжик" повернулся. Быть ему теперь Рыжиком на веки вечные. Если Игорь
дает прозвище, оно прилипает намертво. Да в новеньком и действительно было
все необходимое для такого прозвища: солнечно-рыжие волосы, быстрый, чуть
хитроватый взгляд и такая же, немного лукавая, улыбка.
— Меня зовут Дэйв. А вас?
Ха! Имя у него тоже было рыжее, солнечное. По-русски Дэйв говорил неплохо,
только немного нажимал на гласные.
— Не, — дурачась, протянул Игорь. — Тебя зовут Рыжик. Его — Чингачгук
— можно Миша, — докончил он, увидев мой выразительный жест. — А я --
Игорь.
— Просто Игорь?
Да, новенькому палец в рот не клади. Он смотрел на Игоря так, словно
придумывал ему кличку.
— Просто Игорь. Тебе сколько?
Дэйв смущенно пожал плечами, словно не знал, что ответить. Замершее в
зените солнце сверкнуло на золотистом кружке, приколотом к его
травянисто-золотой рубашке.
— Одиннадцать.
— Ясно. Знак давно получил?
Рыжик скосил глаза на кружок.
— Недавно. Утром.
— Во дает! — Даже Игоря такое сообщение лишило иронии. — Получил и
сразу слинял? А родители? Сцен не устраивали?
— Нет. Они, кажется, даже обрадовались.
Игорь замолчал. Потом заговорил снова, и я обалдел — таким неожиданно
мягким, дружеским стал его голос.
— Ты держись пока с нами, Рыжик. Мы с Мишкой роддэры старые, опытные. По
три года по дорогам болтаемся.
— А вам сколько лет?
Игорь засмеялся:
— Учти, Рыжик, мой вопрос о возрасте был провокационный. Роддэры на такие
вопросы не отвечают, в лучшем случае говорят, как давно получили
самостоятельность. Но ради знакомства скажу — тринадцать. И еще. Спрячь
свой знак. Роддэры это напоказ не носят.
Я усмехнулся, глядя, как торопливо снимает Рыжик свой золотой кружок. Знак
действительно делают из золота, запрессовывая внутрь идентификатор и
выдавливая на поверхности слова: "Достиг возраста персональной
ответственности". На обороте — имя.
Игорь повернулся ко мне:
— Ну что, Чингачгук, пойдем в горы?
Горы неровной гребенкой тянулись к горизонту. Покрытые синеватым снегом
вершины заманчиво поблескивали над темной каймой деревьев. Там, в горах,
сосны по двадцать метров. И никаких запахов, кроме снега и хвои...
— Далековато, — небрежно произнес я, уже зная, что пойдем. — Километров
сто с гаком...
— Куда нам торопиться-то, роддэрам...
Мы с Игорем понимающе смотрели друг на друга. Игорь знает, каково мне.
Иначе бы мы не проводили половину года в горах...
— Да, — повернулся я к Дэйву. — Мы же забыли тебя поблагодарить,
Рыжик...
Назвав его так, я невольно смутился. Не люблю кличек...
Но Рыжик, похоже, уже привык к своему новому имени.
— Точно, — подхватил Игорь. — Ты нас спас. А то сели бы мы в лужу.
Он был прав.
@
В пассажирском салоне гиперзвукового самолета могла поместиться
великолепная лужа, в которую уселись бы два самонадеянных роддэра. Салон
тянулся широченной стометровой трубой, залитой мягким оранжевым светом. В
четырех рядах кресел дремали, слушали музыку и смотрели телешоу редкие
пассажиры. Самолет летел полупустым, как и положено рейсу из Флориды в
самом начале курортного сезона.
Мы с Игорем сидели рядом со стеклянной кабинкой диспетчера, установленной
посередине салона. Наверное, близость к ней и навела Игоря на мысль
покинуть самолет. Когда бархатный голосок стюардессы зазвучал из спинки
кресел, объявляя, что через пятнадцать минут лайнер пролетит над
Скалистыми Горами, Игорь легонько толкнул меня в бок. Я замычал, не
раскрывая глаз. Хотелось подремать — всю ночь мы шли по обочине дороги,
добираясь из города в аэропорт. Проходящие мимо машины иногда тормозили,
сигналили, но мы упорно шли дальше. Настоящий роддэр не садится в
автомобиль без крайней необходимости. Из одной машины, сигналившей
особенно настойчиво, нас даже беззлобно обругали... Теперь я хотел спать,
а Игорь неумолимо тормошил меня:
— Чинга! Большой Змей! Ну, Мишка!
Я вопросительно посмотрел на него.
— Давай возьмем капсулу и смотаемся.
— Зачем?
— Просто так.
Вся прелесть поступков "просто так" в том, что их не надо объяснять даже
себе.
— Давай...
Мы поднялись с кресел. Как всегда после резкой смены положения, запахи
ударили по мне с новой силой. Прежде всего — запах самолета. Трущийся
металл, гнущаяся пластмасса, искрящие контакты, подгорелые изоляторы,
подтекшая смазка, свежевыкрашенные панели и еще тысячи знакомых и не
знакомых запахов сливались, к счастью для меня, в единый, воспринимаемый
как шершавое скрипящее фиолетовое пятно над головой. К нему можно было
легко привыкнуть и перестать замечать. Но вот аромат резких французских
духов, плывущий от женщины в конце салона, оказался неизбежным и
неуничтожимым. Он бил прямо в подсознание жаркой багряной волной, и стоило
большого труда вынырнуть из-под нее, вновь думать спокойно и без усилий.
— Прошу выделить нам капсулу для посадки в пролетаемом районе, — вежливо
сказал Игорь диспетчеру. Тот оглядел нас и... Я почувствовал, как темнеет
его запах — в кровь выплеснулись стрессовые гормоны, на коже проступил
незаметный для глаз пот.
— На каком основании?
Будь на нашем месте взрослые, диспетчер и спрашивать бы не стал. Что ему,
капсулы жалко, что ли?.. Но к роддэрам у многих отношение было
малодоброжелательное. Игорь вздохнул и вытащил из кармана свой знак
самостоятельности. Я — свой. Пассажиры, сидевшие поблизости, уже
посматривали на нас с любопытством. Еще бы. Двое мерзких грязных
скандальных роддэров требуют, чтобы им, как порядочным гражданам, дали
капсулу для индивидуальной посадки.
— Как мне кажется, серьезных оснований для высадки у вас нет?
Я понимал диспетчера. Перед ним стояли два пацана. Один — в диком
костюме, с разноцветными волосами, загорелый и исцарапанный. Другой
поаккуратнее (не люблю выкрутасы в одежде), со светлыми волосами (меня
тошнит от запаха краски), светлокожий (ко мне загар плохо липнет)... но
все равно — роддэр. И эти роддэры из пустой прихоти передумали лететь в
Токио и решили высадиться у подножи
...Закладка в соц.сетях
