Жанр: Научная фантастика
Лабиринт отражений. Фальшивые зеркала. Прозрачные витражи.
...овник куда-то звонит, и через минуту в кабинет входит молодой
человек в грязноватом белом халате поверх штатской одежды. Кто-то из
психологов? Или другой вольнонаемный сотрудник? Меня он раздражает, и я
не сразу понимаю чем. Все дело в этой нарочито реальной одежде, несвежем
халате и разболтанном виде.
Ну почему в глубине мы с легкостью готовы выглядеть хуже, чем есть на
самом деле?
- Карина, Денис, - знакомит нас Томилин. Ни званий, ни должностей не
звучит. - Все готово?
- Да, программы введены, - кивает Денис.
Я ожидаю, что мы пойдем в камеры "подопытных". Но Томилин набирает
какую-то команду на терминале, и в одной из стен кабинета расползаются
деревянные панели, открывая огромный экран.
- Карину очень интересует первый этап перевоспитания, - говорит
Томилин. Не то с иронией, не то серьезно... - Карина, с кого начнем? У
нас есть водитель, совершивший наезд на детей, катавшихся по тротуару на
велосипедах. И двое убийц.
Мне не надо уточнять, что это за убийцы.
- Начните с водителя, - говорю я.
Экран будто превращается в окно - огромное окно, открытое в вечерний
город. Обычные московские улицы, только людей немного. Здесь, в глубине,
нет разницы между телеизображением и реальностью - и то, и другое
иллюзорно.
Грузовик, что катится по улице, обычный грузовик с пустым кузовом, с
ободранной краской на кабине и грязным ветровым стеклом, несется совсем
рядом - лишь протяни руку...
- Пускай детишек, Денис, - распоряжается Томилин.
И я чувствую к нему мимолетное уважение. За то, что он не сказал
"пускай фантомы" или "начинай сеанс". Не спрятался за эвфемизмом.
Пускай это трижды нереально, пускай это лишь пляска электронов в
кристаллах микросхем, но для того человека, что отбывает свой срок в
виртуальной тюрьме, происходящее станет настоящим шоком.
1010
Виртуальная камера, которая показывает нам мчащийся грузовик, парит
над машиной. Свет в кабинете Томилина меркнет, и у меня возникает
ощущение киносеанса. Будто я смотрю свеженький голливудский боевик...
один из тех, новомодных, где компьютерные образы самых популярных
актеров всех времен и народов бродят в виртуальных декорациях... где
мужественный Клинт Иствуд стоит плечом к плечу с импозантным Шоном
Коннори и смазливым Леонардо Ди Каприо...интерактивный фильм, где всю
троицу можно усадить в лужу, а победит трогательный Чарли Чаплин...
Но этот фильм не интерактивен. Он режиссирован от первой до последней
секунды. Что бы ни думал водитель грузовика.
- Ведь он совершил наезд в пьяном виде... - говорю я. - Ведь так?
- Он и сейчас нетрезв, - отвечает Томилин. - Для него были оставлены
виртуальные бары.
- Но ведь невозможно повторить ту ситуацию с точностью, - не сдаюсь
я.
- Почему? - удивляется Томилин.
И в этот миг грузовик сворачивает на перекрестке.
Будто отдернули занавес. Вечер сменяется днем. Широкий проспект -
узкой улочкой, где и двум машинам-то не разъехаться. Тем более, что
навстречу бодро несутся несколько легковушек. Грузовик виляет,
дергается, налетая на бордюр и выскакивая на тротуар.
А в нескольких метрах перед капотом едут на велосипедах двое
мальчишек, уже начинающих оборачиваться на рев мотора.
- Оп, - говорит Томилин. Успевает сказать, прежде чем изображение
дергается, переворачивается, начинает кружиться: виртуальная камера
описывает немыслимую кривую, удерживаясь над кузовом грузовика.
Неужели в реальности возможно так выкрутить руль?
Скорость не так уж и высока. Сколь бы ни был пьян водитель, но он
сбросил газ на повороте. Но удар все равно силен.
Капот сминается, втыкаясь в стену здания, грузовик разворачивает, он
крошит стеклянную витрину, наполовину въезжая в продуктовый магазинчик.
И я понимаю: что-то идет не так. Магазин не прорисован полностью,
существуют лишь несколько метров перед витриной, а все остальное - серый
туман, мгла без красок и форм. Из задравшегося вверх капота бьет пар и
сочится бесцветная жидкость.
- Денис, - очень спокойно говорит Томилин, - я же просил...
- Да не мог он успеть повернуть, - отвечает Денис. - Все же
обсчитано!
В его голосе слышится искреннее возмущение. Нет, вряд ли он психолог.
Скорее программист, переводивший расплывчатые указания в цифровую форму.
- Скорость была тридцать четыре километра в час, радиус поворота... -
бормочет Денис. Но Томилин жестом заставляет его замолчать.
А смятая дверь кабины со скрежетом открывается. Скорее вываливается,
чем выходит, водитель. И не глядя на серый туман в глубине магазина
бредет сквозь стеклянное крошево витрины на улицу.
- Камеру сдвинуть! - рявкает Томилин.
Я не вижу, кто исполняет его команду. Возможно у Дениса есть какой-то
пульт, а может быть, нас слушают и другие сотрудники тюрьмы.
Но камера послушно сдвигается с места плывет вслед за водителем.
И я начинаю смеяться.
Это уже не трагедия. Это фарс.
По улице все так же едут автомобили, все так же идут прохожие, не
обращая никакого внимания на воткнувшийся в здание грузовик.
А нераздавленные велосипедисты продолжают ехать, с ужасом озираясь
назад. Они едут на месте, колеса скользят по асфальту, сверкают спицы с
красными кружками катафотов, длинные волосы одного из пареньков полощет
на несуществующем ветру. Лучший в мире велотренажер.
Водитель обходит машину. Подходит к ребятам, смотрит на них,
протягивает руку, словно намереваясь тронуть - и тут же отдергивает.
Достает мятую пачку "Примы", засовывает одну сигарету в рот, но забывает
закурить и кричит:
- Бип! Бип бип вашу мать! Козлы бип! Бип!
То ли он догадался, где камера. То ли это случайность - но он смотрит
прямо на нас.
- Бип! - зло говорит Томилин. - Какой бип включил звуковой цензор?
- Но это же общее требование ко всем государственным учреждениям! -
отбивается Денис.
Водитель, выронивший сигарету, достает другую. Садится на асфальт,
закуривает, глядя на несущихся в никуда велосипедистов.
- Уберите... это, - командует Томилин. - Карина, прошу прощения.
- Бип, - говорю я с улыбкой. Именно "бип" я и хотела произнести.
- Смешно, - соглашается Томилин, когда гаснет экран. - Может быть,
Карина, вы еще объясните, что это значит?
- Да если бы я знала...
На самом-то деле я догадываюсь. И готова поаплодировать Чингизу,
устроившему свой сюрприз. Вот только...
- Наши визитеры изолированы? - спрашивает Томилин Дениса.
- Разумеется! - видно, в этом программист уверен. - Стекова аппаратно
отключили от глубины. А тем двоим задавили каналы. Начисто.
- Ну и какие версии? - спрашивает Томилин.
Ответа нет. И подполковник командует:
- Давайте второго!
- Какого именно?
- Давайте Казакова. Что там у него?
Экран загорается снова. Камера парит в небе, опускаясь кругами, будто
хищная птица, выслеживающая добычу. Бесконечная степь, ломкая сухая
трава, человечек, сидящий на корточках...
Каким бы он ни был преступником, но сейчас это лишь человек
приговоренный к одиночеству. Человек, держащий в руках маленького
грязно-рыжего лисенка.
- Его стоило бы позже... - задумчиво говорит Томилин. - Впрочем...
- У вас ничего не выйдет, - вдруг говорю я.
Томилин оборачивается, выжидающе смотрит на меня.
- Не знаю, почему. Но не выйдет. Вы чего-то не поняли.
- Все дайверы обретали свои способности в результате сильного
стресса, - медленно и убедительно, будто преподаватель тупому студенту,
говорит Томилин. - Случайного стресса! А эти... стрессы... они выверены
и рассчитаны. Они не могут не подействовать.
- Они подействуют, вот только как именно...
- Посмотрим. Придушите эту лису! - поворачиваясь к экрану говорит
Томилин.
Еще минуту ничего не происходит. Заключенный осторожно и бережно
гладит крошечного зверька. Камера опускается совсем низко, заглядывает
ему через плечо, так, что узкая симпатичная мордочка лисички заполняет
пол-экрана.
А потом черные глазки начинают тускнеть.
Лисица тонко пищит, вздрагивает, и вытягивается в длину. Дергается
пушистый хвост.
Человек будто не замечает этого. Рука касается меха, оглаживает
зверька. И едва-едва угадывается в шуме ветра голос.
- Нет.
Ни печали, ни боли, ни ярости.
И ни капли сомнения.
Он не верит в происходящее, этот злодей и убийца. Настоящий, без
всяких смягчающих обстоятельств, злодей...
Не хочет верить.
Не поверит никогда.
Я читала его личное дело. Я знаю, что он убил свою жену. Я знаю, что
он любил ее. И до сих пор, наверное, любит. И себя он осудил куда
раньше, чем люберецкий районный суд...
- Нет, - еще раз говорит заключенный, проводя рукой по тельцу лисицы.
- Нет.
И пушистый хвост вздрагивает.
Стриженная голова опускается, человек касается губами мордочки
лисицы. И крошечный язычок ласково лижет его щеку.
- Она отключена, - не дожидаясь вопроса говорит программист Денис. -
Да нет ее вовсе! В программе оживление не предусмотрено!
На экране - человек гладит лисичку.
- Выключите, - говорит Томилин. И смотрит на меня.
- Будете третьего... катарсить? - спрашиваю я.
- Имеет смысл? - вопросом на вопрос отвечает Томилин.
Я медлю. Я действительно пытаюсь ответить честно. Хотя бы потому, что
кто бы ни стоял за всей этой жестокой пьесой, какие бы амбиции ни кипели
в министерских умах, но для Томилина этот проект - совсем другое. Заслон
на пути преступности, сверкающий меч и надежный щит в руках правосудия,
настоящие стражи порядка, штампованные супермены глубины.
И ради этой цели он без колебаний подвергнет муке преступников.
Без колебаний... но и без радости.
- Он тоже не станет дайвером, - говорю я, наконец. - Он что-то
сделает... я даже не знаю, что именно...говорите, умирающая женщина в
пустом городе? Нет, вряд ли он ее оживит. Скорее - добьет.
- Ее невозможно добить, - почти робко вставляет программист Денис. -
В том-то и дело... этот тип - он маньяк, он обязательно попытается,
но...
- Лисичку невозможно было оживить, - напоминаю я.
- Так в чем дело? - уже не спрашивает, а требует Томилин.
- Я знаю только одного дайвера, - говорю я. - Но разве вам непонятно,
в чем разница? Это же так просто!
- Свобода, - вдруг говорит Томилин. - Бип.
- Способности дайверов - они все исходят из одного, - киваю я. -
Только из одного. Они не терпят несвободы. Потому и могут входить и
выходить из глубины - когда захотят. Поэтому видят лазейки в программной
защите. Вы кого угодно сможете воспитать в своей тюрьме... людей,
которые будут убивать и оживлять программы, к примеру. Но только не
дайверов. Потому что дайвер в виртуальной тюрьме - невозможен.
Наверное, самое обидное вовсе не поражение. Полководец, который
привел армии на поле брани мечтает о победе. Но и к поражению он готов.
А вот к тому, что вражья армия, о которой донесли разведчики, бесславно
потонет при форсировании мелкой речушки, или поголовно сляжет с
банальной дизентерией - к этому не готовятся.
Томилин долго смотрит на меня, прежде чем с неохотой кивает.
- Наверное, вы правы, Карина. Наверное. Но черт возьми, как вы
поняли? Проект готовили серьезные специалисты... кто вы такая, что
сумели понять?
- Кто я? - пожимаю плечами. Вопрос мне задали риторический, но
почему-то я собираюсь ответить.
Кто я?
1011.0
"Лабиринт"
(Алый финал)
Кто я?
Я самая обыкновенная. Девочка компьютерного века. Одна из тех, кто
учился буквам по клавиатуре. Одна из тех, кто рвался из дома не на
улицу, а в сеть. Одна из тех, кто никогда не видел своих друзей. Одна из
тех, кто привык быть кем угодно - вздорной грубоватой Ксенией,
любопытной малолеткой Машей, писателем-детектив-щиком Романом, хакером
Сёмой, солидной и умной Ольгой... меня было так много в глубине...
Я самая обыкновенная.
Просто я здесь живу.
А энергичный и умный подполковник Томилин - работает.
Да пусть я никогда не верила в дайверов! Пусть считала их сказкой. Но
я же знала, о чем эта сказка: о свободе. О людях, которые не теряют себя
в глубине. Не о волшебниках, творящих виртуальные чудеса, а о людях,
научившихся жить в сети.
И пусть теперь я работаю в МВД, пусть у меня есть звание и должность,
но я - гражданка Диптауна.
А уже потом - гражданка России.
- Я самая обыкновенная, - отвечаю я Томилину. - Только я здесь живу.
Понимаете? Это плохо, наверное, что я здесь живу. Я, может, так и
состарюсь в этом теле. И по службе никуда не продвинусь, мне это
неинтересно. Зато я вижу то, чего вы не видите.
Томилин смотрит на Дениса, кивает, и тот быстро выходит. Косясь на
меня... и, вроде бы, с симпатией.
Неужели он тоже доволен, что проект по созданию дайверов провалился?
- Начистоту... - хмуро спрашивает Томилин. - Вы довольны, что все так
кончилось?
- Конечно, - говорю я. - Извините...
- Карина, но вы же понимаете, это ничего не изменит. Государству
нужен контроль над глубиной. И не ради самого государства, ради мирных
граждан, понимаете?
- Нет, не понимаю, - честно отвечаю я. - Ведь мы справляемся сами.
Худо-бедно, но справляемся. Разве в настоящем мире у нас не осталось
работы?
- Мы? - подполковник интонацией выделяет слово.
И я киваю:
- Мы. Те, кто живет в глубине.
- Это ваш настоящий облик? - неожиданно спрашивает Томилин.
Таких вопросов не задают. Даже нижестоящим. Но я снова решаю
ответить:
- Да.
- А у меня - не совсем, - он внезапно улыбается. - Нехорошо
получается... Ну и что вы напишите в отчете?
- Чистую правду, - отвечаю я. - Что ничего, заслуживающего служебного
расследования, в тюрьме не обнаружено... за исключением мелких нарушений
трудовой дисциплины. У меня, правда, были сомнения. Показалось, что в
тюрьму ухитряются проникать посторонние. Но теперь-то я понимаю - это
лишь часть программы перевоспитания осужденных.
Томилин кивает.
- Разрешите идти? - спрашиваю я. - Мне надо заняться отчетом.
- Я завтра буду в управлении, - говорит Томилин. - Со своим отчетом.
В девять ноль-ноль. Насколько я понимаю... согласно правилам хорошего
тона... мне надо показаться вам в настоящем облике.
Это так неожиданно и трогательно, что я с трудом сохраняю
невозмутимое лицо.
Интересно, он мудр и седоволос, или молод и энергичен?
Интересно, конечно...
- Половину ночи я провожу в глубине. А в девять утра еще сплю, -
отвечаю я. - Извините. Конечно, если это приказ...
Томилин качает головой:
- Нет. Не приказ. Не смею больше вас задерживать.
И на какой-то миг мне кажется, будто я вижу его - настоящего. Не
молодого, и не старого. Человека лет сорока, который упрямо учился
работать на компьютере, пытался постичь глубину - не из любви к ней, не
из любопытства, а лишь потому, что был соответствующий приказ. Одинокого
служаку, поднаторевшего в кабинетных играх, но тоже не из любви к ним, а
ради того, чтобы делать свое дело.
Мне даже становится его жалко.
Но жалость - это не то, ради чего я готова просыпаться в девять утра.
- Всего доброго, - говорю я, прежде чем уйти.
Памятник Последнему Спамеру все так же облеплен молодежью. В глубине
много памятников, совсем несложно получить кусочек места и воздвигнуть
там все что угодно. Вот только популярность памятника отследить
нетрудно. Неудачные, возле которых никто не встречается, густо
засиживают голуби, потом зеленеет бронза и крошится мрамор, а под конец
приезжает грузовик из мэрии Диптауна и вывозит неудачное творение на
свалку. Свалка вечна и бесконечна. Длинные ряды никому не нужных
скульптур... страшненькое место.
В общем-то, это конец всего в глубине. Здесь слишком много неудачных
творений. Собранных из сэмплов опер, написанных левой ногой книг,
безумных философских теорий и мертвых картин. Все они уходят в никуда, в
вечное хранение на бесконечных виртуальных свалках.
Но памятник Спамеру жив. И у его подножия очень мало свободных
скамеек. Я нахожу лишь одну, покупаю в ларьке бутылку пива и сажусь -
нарочито посередине скамейки, давая понять, что не жажду случайных
знакомств. Ко мне и не подсаживаются. Мы научились уважать друг друга в
глубине. Без бдительного надзора полиции, без суперменов-дайверов из
МВД. Значит, мы что-то умеем?
Памятники - это место встреч. Мне никто не назначал здесь свидания,
но это единственный памятник, у которого мы встречались с Чингизом.
И я сижу на скамейке. Пью холодное пиво - оно холодное ровно
настолько, насколько это нужно. Смотрю в чистое небо. Когда я была
маленькой, я однажды испугалась неба. Я с родителями была на море, и
однажды, растянувшись на спине, посмотрела вверх. Небо было таким
бездонным и чистым, что я поняла - в него можно упасть. Оторваться от
горячего песка, нелепо взмахнуть руками и полететь вверх - в небо,
которое станет бездной. А над головой закружится перевернутая земля, и
плачущие родители, и задравшие головы зеваки, и качающие ветвями
деревья. Они не упадут в небо, ведь они не знают, что в небо можно
упасть...
Как давно это было. А запомнилось. Вместе с паззлом, который я так и
не смогла собрать. Вместе с первой влюбленностью, первой настоящей
обидой, первым визитом в глубину, первым предательством...
- Разрешите?
Я скашиваю глаза на Чингиза. Киваю, и чуть сдвигаюсь в сторону.
- Наверное, над нами стоит посмеяться, - говорит Чингиз вполголоса. -
Все способности... они ничего не стоят, когда провайдер отключает тебя
от сети. По одной лишь команде из МВД.
- А как ты вошел? - спрашиваю я.
- По старинке. С телефонной линии, - Чингиз садится рядом.
- Я вас не сдавала, - говорю я. - За вами следили с самого начала.
Просто шум поднимать было не выгодно. Поэтому игнорировали... а когда
стало нужно - отключили.
Он кивает. И молчит - хотя я понимаю, как ему хочется задать вопрос.
- А как ты меня нашел? - спрашиваю я. - На мне маркер?
Чингиз качает головой.
- Нет. Я подумал, что встречаться принято у памятников... Дашь
глотнуть?
До палатки с бесплатным пивом - несколько шагов. Но я даю ему
бутылку. И начинаю рассказывать то, что рассказывать не имею никакого
права. То, как не становятся дайверами.
- Спасибо, - говорит Чингиз, когда я заканчиваю свой рассказ. -
Спасибо. Я верил, что ты все-таки на нашей стороне.
- При чем тут я? Я же ничего не делала.
- Делала, - уверенно отвечает Чингиз. - Ты не хотела, чтобы у них
получилось. Может быть единственная из всех, кто наблюдал за
экспериментом - не хотела.
- Ну и что? Мало ли чего я не хочу.
- Глубина - это больше, чем принято думать, - убежденно говорит
Чингиз. - Это не только среда обитания. Это что-то еще. Мы - частички
глубины. Она становится такой, какой мы хотим ее видеть. Если бы все
хотели заполнить улицы штампованными дайверами - это бы случилось. Но
надо было, обязательно надо было, чтобы кто-то из следящих за
экспериментом не желал успеха этой затее...
Смешной он. Взрослый ведь человек...
- Ну хорошо, пускай это все моя заслуга, - соглашаюсь я. - Уговорил.
Чингиз улыбается, и возвращает мне пиво.
- Твой приятель, Стеков, он и впрямь отправился в тюрьму худеть? -
спрашиваю я.
- Бог его знает, - Чингиз пожимает плечами. - Я не всегда понимаю,
когда он серьезен. Он и сам, наверное, не всегда это понимает... Карина?
- Да? - все еще глядя в небо, отвечаю я.
- Из меня никудышный ухажер, - самокритично признает Чингиз.
Не сомневаюсь. На него, небось, еще со школы девицы пачками вешались.
Такие учатся от подруг уворачиваться, а не ухаживать.
- Но виртуальное пиво - это не самое лучшее, что есть на свете, -
продолжает Чингиз. - Можно пригласить тебя в ресторан?
Ух ты... Не было ни гроша, да вдруг алтын... И Томилин, и Чингиз.
- Чингиз, - отвечаю я, морщась. - Хочешь, расскажу историю?
- Расскажи.
- У меня была в детстве игрушка. Паззл. Очень красивый... там был
рыцарь и принцесса... они тянулись друг к другу. Я его собрала... весь.
Только одного кусочка не хватило. Между рукой принцессы и головой
рыцаря. Понимаешь, этот кусочек забыли положить в коробку!
Чингиз молчит.
- Я, наверное, такая принцесса, - продолжаю я. - К кому не потянусь -
ничего не получается. И ты ко мне не тянись.
- Знаю я про этот паззл, - вдруг отвечает Чингиз. Голос его меняется,
становится смущенным, даже виноватым. - Ты в курсе, что все эти мозаики
нарезаются случайным образом, по рассчитанным на компьютере схемам?
- Ну...
- У тебя бывало так, что вместо одного кусочка ты вставляла другой? И
он вроде бы даже подходил... зазор оставался, но крошечный,
незаметный...
- Бывало.
- Так вот, однажды паззл раскроили очень неудачно. Его стало возможно
собрать двумя способами. Если собирать неправильно, то получались щели -
но совсем маленькие, незаметные. А в центре оставался пустой кусочек.
Скандал был чудовищный, не меньше трети купивших паззл собрали его
неправильно, и засыпали фирму рекламациями.
- Врешь? - растерянно спрашиваю я. - Ну не могло так получиться!
- Случайно, может быть, и не могло, - признает Чингиз. - Но фирму
хакнул по сети один молодой и не в меру бесшабашный русский хакер... он
решил пошутить, посидел ночь за расчетами... и вовсе не задумался, что
от этой шутки десять тысяч человек... Честное слово, Карина, потом я
понял...
Как жалко, что виртуальная посуда не бьется!
Я обрушиваю бутылку на голову Чингиза, но он успевает отскочить.
- Ты жалкий, гнусный, бесчувственный, трусливый урод! - я
захлебываюсь в поисках подходящих эпитетов. - Ты!
- Почему урод? - возмущается Чингиз, держась на безопасном
расстоянии. - Карина, честное слово, я раскаиваюсь!
- Знаешь, как я ревела? - кричу ему. - У меня, может, с тех пор
психическая травма!
За нами с любопытством наблюдает весь сквер. Включая прогуливающегося
полисмена. Второй день подряд, на том же самом месте... Вот
позорище-то...
- У меня есть знакомый психоаналитик... - Чингиз ловко уворачивается.
- Карина, ну прости! Я тогда был молодой и глупый!
Я поворачиваюсь, и гордо иду прочь от памятника. Из толпы кто-то
улюлюкает. Чингиз догоняет меня, и жалобно просит:
- Слушай, это ведь было пятнадцать лет назад! Да убей я кого - меня
бы уже выпустили! Карина, чем я могу... искупить?
Останавливаюсь, меряю его взглядом. Говорю, чеканя каждое слово:
- Завтра. В восемь. У моего подъезда. С букетом цветов и, учти, розы
я не люблю.
- В восемь... - страдальчески повторяет Чингиз.
- В восемь вечера, - уточняю я.
Не зверь же я, все-таки...
- Мне, право же, очень стыдно, - снова начинает Чингиз.
- Проваливай, и чтобы я до завтра тебя не видела! - командую я.
Чингиз кивает - и растворяется в воздухе.
- Дайвер... - только и говорю я.
Прохожу еще несколько шагов - и начинаю смеяться.
Над собой. Над маленькой девочкой, которая хотела собрать паззл
побыстрее, и предпочитала не замечать неточностей. Придумавшей для себя
целую философию. Над глупой девочкой, которая никак не хотела взрослеть.
Интересно, за сколько дней я сумею собрать паззл правильно?
1011.1
"Зеркала"
(Синий финал)
Кто я?
Самой бы хотелось понять. Все мы, предпочитающие жить в глубине,
странные. У всех свои причуды. Но когда причуд становится слишком много,
разница между ними стирается.
Ну что с того, что моя подруга занимается в глубине прыжками с
парашютом, а в жизни боится высоты? Что с того, что мой первый
виртуальный муж в конце концов оказался десятилетним украинским
шалопаем? Что с того, что я иногда люблю зайти в лес, который раскинулся
вокруг Диптауна - бесконечный и довольно-таки унылый лес, он просто
"заполняет фон" - зайти, и бродить часами в клочьях серого утреннего
тумана... там всегда утро, всегда полумрак, и конца этому лесу нет...
Все мы настолько странные, что становимся обыкновенными...
- Я самая обыкновенная, - говорю я Томилину. - Ну... я больше других
брожу в глубине, вот и все... Может быть потому и поняла.
- Денис, выйди, - глядя на меня командует Томилин. - Знаешь... что
делать.
Программист выходит. А Томилин делает шаг ко мне, крепко берет за
локти, заглядывает в глаза, говорит, переходя на "ты":
- Ты откуда, девочка?
Пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Без грубости, но и не
вырваться...
- Вы же видели мои документы...
- Твои документы не стоят клавиатуры, на которой их набирали! В
Управлении по Надзору нет сотрудницы Карины Опекиной!
Может быть, у него дип-психоз?
- Что же вы тогда меня не арестуете... - бормочу я, пытаясь
высвободить руки. Когда человек "заблудился", с ним лучше не спорить.
Надо переубеждать, надо быть логичным.
- Я сообщил... наверх... велели ничего не предпринимать. Сказали, что
ты осуществляешь инспекцию... от другой инстанции, - Томилин вдруг
отпускает меня, садится за свой стол. - Так откуда ты? ФСБ? Сетевая
полиция? СБП?
Что за бред!
Но я не спорю. С больными не спорят.
- Какая разница? - дерзко спрашиваю я. - Вам же велели ничего не
предпринимать?
- Откуда ты знала, что эксперимент не удастся? - вопросом отвечает
Томилин.
- Я же сказала - догадалась! Я часто бываю в глубине. Я...
- Еще скажи, что это твой настоящий облик, - саркастически улыбается
Томилин.
Молчу. Зачем спорить, если мне не верят заранее.
- Ну и каков результат инспекции? - спрашивает Томилин. - Что
сообщите, Карина Петровна?
В имя он вкладывает столько иронии, что я поневоле чувствую себя
виноватой.
Закладка в соц.сетях
