Жанр: Научная фантастика
Сокровища звезд
...аких
экспедициях работал по молодости, что пописать из палатки под конвоем ходил. Чего
мы только не искали под землей… И я все время чуял, эти люди где-то рядом, близко. Смотрят,
изучают, иногда едва заметно вмешиваются… И так мне хотелось, чтоб на меня вышли!
Даже не приблизились… А в Манорае, думал, уж точно выйдут. Никак им не избежать контакта
с Иваном Грозным. Я-то знаю, что тут! — он постучал ботинком по земле. — И они
знают, что я знаю. Нет, не вышли. Видно, не та фигура. А на тебя они клюнули, Зимогор! Я
сразу почуял, когда ты примчался весной с Алтая и глаза вытаращил, крыльями захлопал.
Ладно, молчи, не признавайся. Но они тебе дали знать — ты им интересен. Мне и знака не
было за всю жизнь…
Зимогору был неприятен запах изо рта Аквилонова — какой-то земельный, залежалый,
однако он говорил такие сокровенные вещи, что нельзя было отвернуться или уклониться от
его дыхания, и Олег терпел из последних сил, стараясь дышать ртом и опасаясь, как бы в
столь ответственный, исповедальный момент его не стошнило.
— Много думал про них, понять хотел, что это за организация такая? Если масонская
ложа, почему не вербуют новых членов из нужных людей! Спецслужба, но чья?.. Может, религиозная
секта, так что это за религия такая странная — стеречь земные недра? Они здесь,
Зимогор, вечность стерегут! Вечность, она там, в земле…
И снова постучал каблуком. Но вдруг встрепенулся, прислушался и отвернулся наконец
в сторону — Олег вздохнул с тайным облегчением.
— Слушай, кажется, запускают?
Зимогор с удовольствием отскочил в сторону, продышался, огляделся — Ми-6 начинал
раскручивать винты…
— А почему на грузовом-то? — спросил он. — В пассажирских места нет?
— Для меня уже не будет, — усмехнулся Иван Крутой. — Сложил полномочия… Нука,
сбегай, скажи, чтоб подождали! Пять минут! А я еще посижу и природой полюбуюсь.
Мне здесь так хорошо стало, душа обрадовалась. Бывают же места на земле, где хорошо человеку…
Давай, быстро, пять минут!
Олег побежал к вертолетам напрямую по нехоженому лугу, дышал полной грудью и
никак не мог выдохнуть, исторгнуть из себя отвратительный, залежало-гнилостный запах
земли. И было всего двести метров, но почему-то на первых пятидесяти началась одышка.
Зимогор перешел на шаг, и в этот миг сзади звучно громыхнул выстрел. Продолжая еще двигаться
вперед, он оглянулся и не увидел среди травы белой рубахи Аквилонова…
А на выстрел, словно с цепи сорвавшись, уже неслись два столпообразных охранника с
автоматами наперевес, водили стволами, крутили головами и одновременно что-то быстро
тараторили по рациям. Зимогор побежал назад, к месту, где оставил Ивана Крутого, однако
один из охранников ринулся к нему наперерез, без слов сшиб с ног и придавил стволом к
земле.
Трава пахла озоном, земля— земляникой…
Через минуту его отпустили, и Олег все-таки добежал до Аквилонова.
Он выстрелил себе в грудь. Мощный пороховой заряд спалил белую рубашку вокруг
раны, вычернил ровным кругом кожу напротив сердца, и воронка эта еще продолжала дымиться…
Маузер Аквилонова был уже в руке одного из охранников.
Из-под сетей бежал Ангел, за ним — эти двое в гражданском и женщина, потом Ячменный,
Менухов и несколько буровиков.
Ивана Крутого обступали со всех сторон и все пялились на черную рану, а сам он
смотрел в небо и еще улыбался.
— Всем — назад! — вдруг спохватился Ангел и пошел грудью на начальника
партии. — Уведите отсюда людей! Уведите, я сказал!
— Труп — в грузовой вертолет, — распорядился один из гражданских. — Быстро!
Камуфлированные столбы завернули автоматы за спины, хладнокровно взяли Аквилонова
за ноги и потащили волоком к вертолету. Иван Крутой откинул назад руки и все еще
глядел вверх, не обращая внимания на задравшуюся рубаху и оставляя за собой широкую
дорожку примятой травы.
Охранники отволокли его метров на десять, когда Зимогор опомнился.
— Вы что же, суки?! — заорал он, бросаясь следом. — Вы что его как бревно?! Это же
человек, мать вашу!..
Удивительно, но отморозки бросили Аквилонова и встали рядом, растерянно озираясь.
Тогда и Ячменный, отжатый Ангелом, спохватился, крикнул буровикам:
— В самом деле, охренели совсем! Керновый ящик сюда! Вместо носилок! А то тянут,
как собаку!..
Через несколько минут Ивана Крутого погрузили на керновый ящик, взялись вчетвером
за ручки и понесли к Ми-6, невозмутимо раскручивающему винты…
16
Вслед за воющей ракетой, ушедшей в звездное, с назревающим полярным сиянием, небо,
включилось полное освещение улиц, затем одновременно вспыхнули некоторые окна в
домах и наконец полыхнул заревом стеклянный купол, создавая впечатление восходящего
среди ночи солнца. Академик отлично помнил расположение переулков, всех ходов и выходов
через дворы, и потому бежал задами к недостроенному цирку, оставив преследователей
на освещенных улицах. Через несколько минут они потеряли его, однако по радиальным
улицам от центра во все стороны понеслись машины с громкоговорящими установками, и в
уши поползли вкрадчиво-повелительные голоса, повторяющие одно и то же:
— Бежать нельзя. Это бессмысленно. Ты погибнешь. Выйди и назови свой номер.
Неподалеку от цирка Насадный вдруг подумал, что если его засекут, то можно выдать
место, где стоит вертолет, и, резко свернув в сторону, нарезал по пустым дворам и переулкам
большой круг. И только убедившись в отсутствии погони, махнул через строительный забор
и оказался перед круглыми, башнеобразными стенами цирка. Попасть внутрь можно было
лишь с одной стороны — с парадного, выходящего на освещенную улицу. А в это время от
окраин к центру началось прочесывание дворов. Повсюду мелькали люди с ружьями, несколько
человек заскочили на стройплощадку, и академик спрятался за поддоны с кирпичом,
провожая их стволом автомата. Внезапно он понял, что если они приблизятся к нему и заметят—
будет стрелять не раздумывая…
Будет стрелять в людей — делать то, чего никогда и в мыслях не допускал, будучи самоуглубленным,
рафинированным интеллигентом. Сейчас же волна неведомого яростного
гнева, вызванная погоней и замешанная на обиде, всколыхнула дремлющий воинский дух.
Внутренне он даже не противился ему— тихо изумлялся тому, как твердо и легко лежит
оружие в руках, как острый глаз держит в прорези прицела идущего впереди человека, и холодный,
равнодушный палец уже подтягивает спусковой крючок до конца холостого хода.
Между тем две темные фигуры с ружьями пробирались по нетронутому снегу, искали
его следы и уверенно двигались к синеющей, глубокой борозде, оставленной академиком. А
он ждали лишь мгновения, когда они заметят ее, сблизятся и остановятся, чтобы свалить их
одной очередью. Но странное дело, передний походя перешагнул его следы и полез дальше,
к парадному, мимо поддонов; второй, правда, на миг остановился, повел стволом ружья и
побежал догонять первого.
Насадный вышел из укрытия, по-прежнему держа на прицеле теперь уже спины уходящих
преследователей и чувствуя разочарование. А те еще раз пересекли его след, выходящий
из здания цирка, заглянули в темный провал дверного проема парадного, откуда был
виден утонувший по брюхо в рыхлом снегу вертолет, и выбрались со стройплощадки на расчищенный
тротуар. Обескураженный их поведением, академик встал в проломе забора и
увидел, что вооруженные люди стекаются к центру со всех сторон города— зачистка, похоже,
окончилась…
И когда они сгрудились возле освещенной изнутри сферы, Насадный услышал негромкий,
но вездесущий звук, напоминающий зуммер телефона. Вместе с ним на сей раз вспыхнули
все окна близлежащих домов, дремлющий под снегами город ожил, встряхнулся, и началось
странное, механичное шевеление: отовсюду на площадь бежали группы людей, одеваясь
на ходу и перекликаясь, как вспугнутые галки. Все бежали на площадь, к рдеющему
куполу, и там выстраивались в длинные шеренги, соблюдая некую закономерность — будто
занимали свои ячейки. Не было ни суматохи, ни суеты, обычной для подобной тревоги; во
всем чувствовалась привычка, особая тренировка и знание своих функций. Через считанные
минуты все население города оказалось на площади, и теперь сам купол и прилегающая к
нему территория напоминали гигантский потревоженный муравейник. Пылающая огненная
сфера, опоясанная многими рядами людей, освещала их лица, длинные тени бесконечно и
ритмично шевелились на снегу в такт странным, танцующим покачиваниям шеренг, и возникало
чувство, будто совершается некое древнее, ритуальное действо. Зрелище было настолько
неестественным и впечатляющим, что академик ощутил знобящее одеревенение.
Голос Дары за спиной вернул его в реальность.
— Я предупреждала— не выходи в одиночку! Ни шагу без меня!..
Насадный промолчал, скрывая вздох облегчения, и она поняла его состояние, нашла
руку в длинноватом рукаве оленьей малицы. На площади началась перекличка — десятки
голосов одновременно бубнили номера и это месиво звуков походило на птичий базар и
лишь дополняло апокалипсическую картину.
— Пойдем в вертолет, — Дара потянула за руку. — Не надо заглядывать в будущее…
Он послушно вернулся в недостроенный цирк, забрался в кабину, однако влезать в тесный,
связывающий по рукам и ногам спальный мешок отказался и уже не выпускал из рук
автомата. Вертолет выстыл, на стеклах нарисовались виньетки морозных узоров и ограниченный
стенами мир смотрелся невинно и даже романтично, как новогодняя сказка. И звуки
сюда не проникали, слышалось лишь легкое дыхание спящей Дары и мерные щелчки электронных
часов на панели. Насадный боялся потревожить сон — от всякого движения она
тотчас же открывала глаза, и потому до утра просидел в одной позе, так что затекли ноги и
спина. В десятом часу на короткое время наступил сумеречный рассвет, Дара проснулась с
улыбкой и, вскинув руки, произнесла торжественное:
— Ура!
И отерла ладонями лицо, словно умылась светом. Глаза ее засияли, взгляд стал пронзительным
и острым.
— Чему ты радуешься? — хмуро спросил он, разминая ноги.
— Восходу солнца. И настоящему! — она словно не помнила ночной тревоги и своих
слов о будущем.
В этот миг ему хотелось стереть Астроблему с лица земли…
— Нам пора! Пора! — Дара выпросталась из спального мешка.
— Может, подождем темноты? — пробурчал академик.
— За нами правда! — засмеялась она. — Что нам бояться света? Ступай вперед! И все
время думай обо мне. Я буду за твоей спиной, как тень.
Мороз был не сильный, градусов двадцать, снег под ногами скрипел визгливо и громко
на стылых улицах. Насадный пошел тем же путем, что и ночью. Вокруг него и вдали, будто
он, и в самом деле находясь в прошлом, смотрел в будущее, шевелился, жил и дышал иной,
параллельный мир. Испуская клубы пара, шагали выстроенные по-военному люди: отдельно
в белых одеяниях и отдельно в черных, мелькали руки в яростной отмашке, и было не понять,
где мужчины и женщины — у всех целеустремленные и даже одухотворенные лица; и
тут же тарахтели снегоуборочные машины, медленно ползли тяжелые грузовики, встречались
и одиночные прохожие, но все это проносилось мимо, не касаясь автономного, независимого
пространства Насадного и Дары.
И так же, как ночью, его опять потянуло к куполу, за стеклами которого чудилась тропическая
зелень. Дара ему не препятствовала, незримо двигалась позади и время от времени,
когда академик отвлекался, говорила негромко и сдержанно:
— Не забывай меня. Думай обо мне. Меньше смотри по сторонам.
От ночного действа на площади остались лишь глубоко вытоптанные сферические цепочки
следов — бесформенные отпечатки обуви, но. даже и они навевали чувства неестественности
и полной бессмысленности происходящего. От купола академик повернул к горбатому
мосту через речной каньон и тут увидел человека в белом, шагающего навстречу. То,
что в темноте показалось маскировочным халатом, на самом деле было рясой или длинным
суконным балахоном —- одеждой непрактичной, странной и, скорее всего, тоже ритуальной,
если вспомнить, что город теперь населяли Белые Братья. Насадный замедлил шаг, машинально
положил руку на автомат у бедра, но встречный их не заметил, целеустремленно
прошествовал на расстоянии вытянутой руки, и в последний миг академику показалось чтото
знакомое в его лице.
Белое сукно покрывало лоб, и, влекомый внезапным порывом, Насадный резко развернулся,
догнал прохожего и сдернул капюшон.
— Думай! — чуть запоздало крикнула Дара, поскольку академик был уже замечен прохожим,
который отшатнулся в сторону и вскинул руку, словно заслоняясь от удара.
— Журналист? — спросил Насадный. — Опарин?! Он видел, как зрачки крупных глаз
журналиста сузились до едва заметных точек, затем расширились, словно наступила полная
тьма.
— Да… Опарин. Сергей Опарин, — забормотал Белый Брат. — Моя фамилия…
— Ну, а меня узнал?
— Нет…
— Идем! — Дара потянула его вперед. — Оставь, пусть идет! Видишь, он напуган и от
страха невменяем.
— Ничего, сейчас придет в себя, — Насадный резко высвободил руку. — И вспомнит!
Обязательно вспомнит!.. Ты же искал страну счастья. Родину человечества! А где оказался?
Где?
Что-то наподобие судороги пробежало по лицу журналиста.
— А где я?..
— Это тебе лучше знать!
Опарин осмотрелся, и глаза его приобрели осознанное выражение. И гримаса страха
сползла с лица, осталась лишь мертвенная бледность, голос тотчас же приобрел начальственную
жесткость.
— В чем дело? Назови номер!
Было воинственное, неуправляемое желание полоснуть его очередью в упор, но палец
никак не мог сдвинуть тугой предохранитель.
Дара возложила руки на плечи.
— Не спеши, Варга!
—. Вспомнил! — вдруг воскликнул Опарин. — Ты — академик Насадный!
Однако светлая вспышка в его глазах медленно угасла, словно догоревшая и ожегшая
пальцы спичка. Дара заметила это первой:
— Нельзя оставаться здесь! Не могу прикрыть тебя! Он мешает!
Насадный схватил журналиста за рукав и с силой потащил его через улицу к заброшенному
драмтеатру. И там, почти силой затолкав за постамент скульптуры, некогда навязанной
городу, — баба с трубой, олицетворяющая музу, — прижал к гранитной плите стволом автомата.
— Нашел страну счастья? Отвечай быстро! Опарин окончательно пришел в себя, рассеявшийся
страх привел в норму кошачьи зрачки. И в голосе послышалась убежденная жесткость.
— Ты теоретик! И ничего не смыслишь в практике!.. Я нашел Беловодье! Да, именно
здесь, там, где ты указал! Указал, но не узнал земли обетованной. Так бывает… Моисей тоже
ошибался. И потому я преклоняюсь перед твоим гением. Но часто путеводители сами бывают
слепы! Это нормально…
— И все это ты называешь страной счастья?! Такой участи достоин русский народ?
— Понимаю тебя… Все теоретики — идеалисты. Но иди, поищи другую!.. Какая еще
участь ждет народ, предавший собственную мать? Надругавшийся над отцами своими — государями?
Над своим Богом?.. Великий он? А в чем его величие?! Могучий? Где его сила?..
Русский народ уже сто лет кричит одно слово — дай! Дай свободы, будто ее мало было; дай
хлеба, дай счастья… Мой народ тяжело болен и немощен. Он нуждается в немедленной реанимации!
Или реабилитации в палате номер шесть. А как его снова поднять на ноги? Лозунгами?
Призывами и нищенскими подачками?.. Он еще глубже погрязнет в воровстве, неверии
и скверне. Да, я нашел страну счастья. Впрочем, не страну — горнило для очищения. Ад,
если хочешь! Пусть его братья Беленькие проведут через тернии, пусть ускорят процессы
обмена веществ, чтобы катарсис не растянулся еще на целый век. Не гуманно, да? Не патриотично?..
Знаешь, академик, я устал хлопать крыльями на земле. Ноги увязли, летательные
мышцы атрофировались, как у страуса. Но не хочу прятать голову в песок.
— Ты думаешь, унижением можно пробудить благородство? — помедлив, спросил Насадный.
— А чем еще? Если народ наш постигает истины только мордой об лавку. Или когда
дадут сапожной лапой по голове. Он предрасположен к унижению — пусть унизится ниже
дна, в грязи захлебнется. Мне не жалко. Пусть останутся непотопляемые. Жестоко?.. А приятно
смотреть на пресмыкающихся? Не передергивает от омерзения? — он схватил горсть
снега, запихал в рот, утолил жажду. —Я знаю, ты строил этот город как город будущего. Все
рассчитал, предусмотрел, наполнил содержанием. воспитывающим благородство. Но зря
старался, академик! Добрая четверть населения —люди, которые работали с тобой. И ты еще
встретишь здесь много знакомых… О тебе рассказывают легенды, идеализируют прошлое,
но ты не обольщайся. Люди всегда склонны поклоняться вчерашнему дню и смотреть в будущее.
Но довольно! Надо жить настоящим, пока оно прекрасно!
— Печальная картина…
— Что ты хотел увидеть? Восход солнца? Светлое будущее?
— Хотел узнать, как ты оказался в Белых Братьях, как в саван этот обрядился…
— Не просто так пришел, — журналист натянул капюшон, хивус обжигал щеки. — Пока
сам не убедился. Тот же путь прошли и братья Беленькие… Методом проб и ошибок. Они
создали идеальные условия для русского человека! Предусмотрели все национальные особенности,
манеру поведения, воззрения на мир и природу. Склонность к общинной жизни —
пожалуйста; болезненное чувство справедливости — тут никого не обидят. Учтено даже желание
смеяться над самим собой! Есть и пряник, есть и кнут! Да, нашему народу нужен кнут.
Согласен? Тяжелый, липкий, семихвостный! Чтоб выбить строптивость и безумие!
— И концлагерь с вооруженной охраной, — добавил академик, отведя глаза и пытаясь
сдвинуть тугой предохранитель. — А я тебе поверил… Принял без добра, но поверил.
— Ты же не знаешь местных порядков! — воскликнул Опарин. — Это вовсе не лагерь!
И охрана вооружена… символически! Здесь не убивают! Стреляют не пулями — специальными
капсулами. Боеприпасы закупили в Америке, в национальном зоопарке! Они совершенно
безвредны.
— Замечательно, — одобрил Насадный. — И гуманно.
— Здесь люди обретают настоящее счастье! — вдохновился тот. — Мы живем в странном
заблуждении, в вечном заблуждении. Мы стремимся к Беловодью, и когда находим
его — не узнаем. Мы никогда не испытываем текущего, сегодняшнего счастья. Мы ложно
сориентированы на будущее! Нам кажется, свет впереди, и бежим от фонаря к фонарю, пока
не погружаемся в полный мрак. И лишь тогда обнаруживаем, что жизнь прожита, и прожита
впустую… В погоне за призраком нас отучили испытывать удовольствие мгновения! И здесь
человек находит все: больной — здоровье, нищий — богатство, обиженный — утешение.
Останови кого хочешь, спроси! Да, тут есть определенные законы, режим, правила общежития,
а где их нет? Но лучше чувствовать себя в лоне Братства, чем погибать в одиночестве
среди людей. Может, ты, академик, знаешь другое средство, как облагородить и возродить
нацию?
— Не знаю, — сказал он, наконец-то справившись с предохранителем.
— Беловодье — это мечта! — глаза Опарина засверкали. — Но реальная и достижимая.
Потому что создается человеком. Человеческим сообществом! Когда люди собираются вместе,
чтобы стать счастливыми. А счастья быть не может, если нет внутренних правил и законов,
определенных норм поведения. Это как ритуальная молитва, церковное таинство, где
нужно выполнить действия, неподвластные уму. И выполнить их следует не задумываясь и
ни на мгновение не сомневаясь. Ты пришел со своим уставом в чужой монастырь.
— Я пришел в свой город. И с автоматом!
— Не убивай его, — вдруг вмешалась Дара. — Посмотри, он ведь блаженный. Здесь
все блаженные.
— Оставить в живых — поднимет тревогу…
Она вышла из-за спины академика и журналист лишь сейчас увидел женщину, вжался в
постамент, а секунду назад не боялся ствола, упертого в живот.
— Не надо, — попросил беззащитно. — Не хочу… Дара подняла свою роковую руку и
легонько стукнула в лоб костяшкой указательного пальца. Глаза Опарина полыхнули огнем,
зрачки расширились и взгляд тотчас угас. Каменная баба поднесла трубу к губам, и театральную
площадь огласил низкий, смикшированный звук, напоминающий вздох облегчения.
— Теперь ступай, — велела Дара. — И никогда не оглядывайся назад.
Журналист открыл рот — силился что-то сказать, но лишь гримасничал, лишенный дара
речи…
С лестницы, ведущей к воротам катакомбного цеха, просматривались все подходы к
нему, охраняемые двумя братьями в белых балахонах, третий стоял у калитки, и все с ружьями
на изготовку — вероятно, после ночной тревоги объявили усиленный режим несения
службы. Идти под прикрытием Дары и все-таки видеть направленные на тебя стволы было
неприятно, и оттого жестче и бескомпромисснее становились руки, сжимающие автомат.
— Думай обо мне! — еще раз предупредила спутница. — Почему-то я теряю тебя!
Академик думал и спускался медленно, чтобы не потревожить снег на ступенях: охранники
и так слышали скрип, настороженно озирались и водили ружьями. На середине лестницы
— там, откуда ночью ему пришлось бежать, Дара положила ему руку на плечо и остановила.
— Погоди… Ты как обо мне думаешь?
— Хорошо, — сказала Насадный.
— Нет, я не об этом… Ты думаешь неправильно! Нужно держать в сознании мой образ!
— Я и держу…
— Не смей думать обо мне как о женщине! — сурово прошептала она в ухо, обжигая
дыханием.
— Стараюсь… Не получается, — признался он сквозь стиснутые зубы.
Дара неожиданно сдернула с него шапку, потом забралась холодной рукой под свитер и
сняла с шеи талисман с зашитой в него манорайской солью.
— Так будет лучше!
Спустившись вниз, Насадный послушал через дверь, что творится в штольне, и осторожно
потянул ручку калитки. Отвлеченный Дарой охранник тем временем увидел что-то на
горбатом мосту и закричал своим товарищам:
— Глядите!.. Видели — нет?!. Да вон же, вон!
Академик закрыл за Дарой калитку и осмотрелся: сразу же от входа было включено
дежурное освещение, на рельсах пустые вагонетки, знакомые стены, сводчатая кровля, дощатый
пешеходный настил — и ни звука…
Установка находилась в
подвале
штольни, в специальном замурованном боксе, замаскированном,
по замыслу академика, тем, что поверх заделанного входа пролегали рельсы
и этот деревянный тротуар. Академик пошел по шпалам — доски под ногами обычно гремели,
и вообще здесь любой звук многократно усиливался, как в храме с хорошей акустикой.
Редкие фонари на стенах роняли овальные пятна света, и он шел по ним, как по солнечным
зайчикам. В двадцать третьем пятне как раз и был залитый бетоном вход в бокс…
Ступив на двадцать второго
зайчика
, Насадный увидел, что впереди на его пути зияет
большая дыра, обнесенная поручнями, и оттуда вырывается яркий поток света. Рядом на
рельсах стояла вагонетка с мощным авиационным теплодувом, какими в зимнее время на севере
разогревают самолетные двигатели.
Он осторожно приблизился к краю свежевыдолбленной ямы, куда была спущена железная
лестница, и заглянул вниз.
Там кипела жизнь, доносился легкий шум электродвигателей, стук, звон, шарканье, и
неожиданно среди таких знакомых и привычных звуков экспериментального цеха послышался
яростно-веселый забористый мат с явным украинским акцентом.
Так умел ругаться один человек — томский ученый Ковальчук…
Журналист оказался прав: Астроблема, как страна счастья, стягивала, заманивала, завлекала
всех, кто ее искал. Это понятие — счастье — не имело ни ясных определений, ни философского
обоснования, однако каждый ребенок испытывал его, знал и ждал от рождения
до глубокой старости. Все остальное было временным, проходящим, поскольку лишь ощущение
чуда приносило чувство счастья. Два этих понятия в сознании человека стягивались в
одно целое и возбуждали неуемную страсть к поиску. Те, кто испытывал подобный голод с
особенной остротой, то есть самые несчастные, одновременно были счастливейшими людьми.
И это великое противоречие, единожды поселившись в душе, творило истинные чудеса.
Оно рождало землепроходцев, поэтов, великих полководцев и изобретателей.
Ковальчук был в добром расположении духа, матерился весело, и создавалось впечатление,
что он там один, хотя, если судить по движению и звукам, доносящимся снизу, в боксе
работало несколько человек. Его бесшабашно-азартный голос навевал давние воспоминания
о раздольной, поистине творческой жизни в Заполярье, усыплял всякую осторожность, и
подмывало в сей же час спуститься через пролом, обняться с томским чудотворцем…
На какое-то время Насадный снова почувствовал себя всесильным, за свои открытия и
подвиги награжденным властью особыми, почти царскими, полномочиями в городе будущего.
Из-за секретности проводимых на Таймыре работ сюда не допускали не то что участкового
милиционера — а и любого представителя государственной власти, возложив все административные
обязанности на академика.
Астроблема — единственный город СССР, где никогда не существовало Советской
власти…
Он уже закинул автомат за спину, чтобы спуститься по лестнице, но Дара сделала знак
рукой и приложила палец к губам.
— Тс-с-с…
Он услышал шорох на железных ступенях и отошел к стене штольни. Через минуту над
устьем пролома появился человек, который тянул за собой толстый, на проволочной арматуре,
вентиляционный рукав из брезента. На вид ему было за шестьдесят — сухое лицо в рубленых
морщинах, седой ежик отрастающих
...Закладка в соц.сетях
