Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов
... посеяли бы эвкалиптов, четверорукая не зачала бы, хирург
не влюбился бы в медсестру - и опять-таки на свете не было бы проф.
Коуски. Но, говорит автор "предисловия к автобиографии", представляете ли
вы себе, что такое ввести другую постоянную гравитации? Это значит
постулировать другую Вселенную с другими Законами Природы, с другой
Физикой - Вселенную не только без проф. Коуски, но и без Земли, Солнца,
Звезд и Галактик.
Станислав Лем.
Перикалипсис Иоахима Ферзенгельда
Пер. с польск. - ?
Stanislaw Lem. Perycalypsis (1971)
Иоахим Ферзенгельд - это немец, написавший свой на
голландском, которого он фактически не знает (что сам признает во
вступлении), и издавший его во Франции, славящейся своими гнусными
корректурами. Автор этих строк, собственно говоря, тоже не владеет
голландским, но, ознакомившись с заголовком книги, английским вступлением
и немногочисленными понятными выражениями в тексте, пришел к выводу, что
рецензенту большего и не нужно.
Иоахим Ферзенгельд не хочет слыть интеллектуалом в эпоху, когда им
способен стать каждый. Не жаждет также почитаться литератором;
высококачественное творчество возможно там, где господствует сопротивление
материала или людей, которым творение адресовано... Необходимо, как видим,
заняться поисками новых сфер для творчества, таких, в которых будет
присутствовать сопротивление, придающее ситуации угрозу и риск, а
следовательно - значительность и ответственность.
Такой областью, такой деятельностью сегодня может быть лишь
пророчествование. Пророк, то есть тот, кто заранее знает, что не будет ни
выслушан, ни изучен, ни одобрен, должен априори принять ситуацию немого
молчания. А немым является как тот, кто молчит, так и тот, кто, будучи
немцем, обращается к французам на голландском после английских вступлений.
И потому Ферзенгельд действует в соответствии с собственными принципами.
Наша могучая цивилизация, говорит он, стремится производить как можно
более недолговечные продукты в как можно более долговечной упаковке.
Недолговечный продукт вскоре должен быть заменен новым, что облегчает
сбыт, а долговечность упаковки затрудняет ее устранение, что способствует
дальнейшему развитию техники и организации. Поэтому, если с серийной
дешевкой покупатели справляются в одиночку, то для истребления упаковок
необходимы специальные программы борьбы с загрязнением, ассенизаторы,
координация усилий, планирование, очистительные комбинаты и т. д. Раньше
можно было рассчитывать на то, что половодье мусора удержится на умеренном
уровне благодаря природным стихиям, как-то: дождям, бурям, рекам и
землетрясениям. Теперь же те силы, что когда-то смывали и размывали мусор,
сами превратились в отходы цивилизации: реки нас отравляют, атмосфера
выжигает нам глаза и легкие, ветры посыпают нам голову промышленным
пеплом, а с пластиковыми упаковками, ввиду их эластичности, не могут
справиться даже землетрясения. Нормальным ландшафтом теперь является
цивилизованный простор, где заповедники - лишь кратковременное исключение.
В пейзаже из упаковок, опавших с продуктов, оживленно копошатся толпы
людей, занятые потреблением распакованного, а также последним натуральным
продуктом, каким является секс. Однако и он облачен в упаковку, так как
наряды, зрелища, румяна, помады и другие рекламные аксессуары и есть не
что иное как упаковка. По этой причине достойны восхищения только
отдельные фрагменты цивилизации, подобно тому, как достойна восхищения
точная работа сердца, печени, почек или легких, даже если никакого смысла
не имеет деятельность тела, составленного из этих совершенных частей, -
когда это тело сумасшедшего.
Этот же процесс, провозглашает пророк, происходит и в сфере духовных
ценностей, так как чудовищная машина цивилизации на полных оборотах
затопляет библиотеки, книжные магазины, газетные киоски и телевизионные
экраны громадным половодьем, численная сила которого сама по себе
представляет весомую потерю. Если Сахара скрывает сорок песчинок, от
нахождения которых зависит спасение света, то их не найдешь так же, как и
сорок избавительных сочинений, давно уже написанных, но утонувших в
залежах макулатуры. А эти сочинения несомненно написаны, ибо за это
ручается статистика умственного труда, изложенная Иоахимом Ферзенгельдом
на голландском и в математических символах, статистика, которую рецензент
принимает на веру, не зная ни голландского, ни математического языка.
Итак, прежде чем напоить души откровениями, мы погребем их в мусоре, ибо
его в четыре биллиона раз больше. Впрочем, они уже погребены. Пророчество
уже сбылось, но вследствие всеобщей спешки и это осталось незамеченным.
Пророчество, таким образом, является ретророчеством, и поэтому называется
Перикалипсис, а не Апокалипсис. Поступь его узнаем по признакам:
пресыщению, обеднению и отупению, а также акселерации, инфляции и
мастурбации...
Соразмерный рост талантов, их неторопливое естественное созревание,
их естественный отбор в пределах заботливого и вдумчивого вкуса - все это
феномены прошлого, не оставившие потомства. Последним еще действующим
раздражителем является мощный рев; однако чем больше людей рычит, применяя
все более мощные усилители, тем быстрее лопнут перепонки, прежде чем
что-либо познает дух. Имена прежних гениев, все чаще упоминаемые всуе, уже
пустой звук; и, таким образом, Mene Tekel Fares, разве что свершится то,
что предписывает Иоахим Ферзенгельд. Следует учредить Humanity Salvation
Foundation - Фонд Спасения Человечества как шестнадцатибиллионное вложение
с золотым паритетом и начислением ежегодных четырех процентов. На средства
этого фонда необходимо оплачивать всех людей творчества - изобретателей,
ученых, техников, художников, писателей, поэтов, драматургов, философов и
проектировщиков - конкретно следующим образом. Тот, кто н_и_ч_е_г_о не
сочиняет, не проектирует, не пишет, не патентует и вообще не предлагает,
получает пожизненную стипендию в размере 36000 долларов ежегодно. Тот, кто
чем-либо таким занимается, получает соответственно м_е_н_ь_ш_е.
"Перикалипсис" содержит полный комплект таблиц с упоминанием всех
форм творчества. Одно изобретение или две книги, изданные в течение одного
года, не приносят ни гроша; при трех произведениях приплачивать должен
автор. Благодаря этому лишь настоящий альтруист, лишь духовный аскет,
любящий ближних, а себя нисколько, будет что-либо создавать. Прекратится
производство мусора на продажу, о чем Иоахим Ферзенгельд знает по
собственному опыту: он на собственные средства - с убытком! - издал свой
"Перикалипсис". Ему известно, таким образом, что полная нерентабельность
вовсе не означает тотальной ликвидации любого творчества.
Эгоизм, однако ж, проявляется и как любовь к мамоне* вкупе с жаждой
славы: чтобы и ее задушить в зародыше, программа спасения вводит полную
анонимность творчества. Чтобы свести на нет претензии на стипендию лиц
бесталанных, фонд будет, при помощи соответствующих органов, изучать
квалификацию кандидатов. Существенная ценность идеи, выдвинутой
кандидатом, не имеет ни малейшего значения. Важной является только
товарная ценность проекта, то есть можно ли его продать. Если да,
стипендия присуждается немедленно. За подпольную творческую деятельность
устанавливается система наказаний и репрессий в рамках судебного
преследования через аппарат Спасительного Надзора; вводится также новый
отдел полиции, а именно, Слепанты (Следящий Патруль Антитворчества).
Согласно уголовному кодексу, тот, кто тайком сочиняет, распространяет,
прячет или втихомолку демонстрирует публично любые плоды творчества, желая
таким способом получить барыш или стяжать славу, наказывается изоляцией,
принудительными работами, а в случае рецидива - темницей строгого режима с
твердым ложем и бичеванием в каждую годовщину проступка. За контрабанду в
общественные сферы таких идей, влияние которых сравнимо с бедствиями
автомобилизма, кинематографии, телевидения и т.п. предусмотрены наказания
вплоть до главного с пригвождением к позорному столбу и пожизненным
принуждением пользоваться собственным изобретением. Подлежат наказанию
также попытки к действию, а преднамеренность их влечет за собой клеймо
"враг человека", которое ставится на лоб несмываемой краской. Зато
бескорыстная графомания, именуемая Духовной Анархией, наказанию не
подлежит; обвиненных в этом лиц все же, как опасных для общества,
заключают в специальные заведения, гуманно предоставляя в их распоряжение
избыток чернил и бумаги.
Всемирная культура от такой регламентации, разумеется, нисколько не
пострадает, наоборот - начнет расцветать. Человечество обратится к
прекрасным творениям собственной истории, так как число скульптур, картин,
трагедий, романов, аппаратов и машин уже достаточно велико, чтобы
удовлетворить его потребности на долгие века. Никому также не возбраняется
совершать так называемые эпохальные открытия, с условием, что
первооткрыватель будет помалкивать в тряпочку.
Урегулировав, таким образом, вопрос, то есть принеся избавление
человечеству, Иоахим Ферзенгельд переходит к последней проблеме: что
делать с этим чудовищным изобилием всякой всячины, которое у_ж_е
существует? Человек необыкновенного личного мужества, Ферзенгельд
провозглашает: все, что создано до сих пор в XX веке, даже если это
содержит в себе бриллианты мысли, в общем балансе не имеет никакой
ценности, ибо в океане мусора этих бриллиантов все равно не найти. Поэтому
он требует уничтожения скопом кинофильмов, иллюстрированных журналов,
почтовых открыток, партитур, книг, научных трудов, газет, считая этот акт
добросовестным очищением авгиевых конюшен - при полном балансе кредита и
дебета в бюджете истории человечества. (Между прочим, уничтожению
подвергнутся данные об атомной энергии, что ликвидирует угрозу миру.)
Иоахим Ферзенгельд подчеркивает, что постыдность сжигания книг и даже
целых библиотек ему хорошо известна. Но аутодафе, известные из истории,
например в третьем рейхе, были постыдными ввиду их реакционной
направленности. Все зависит от того, с каких позиций производится
сжигание. Итак, он предлагает спасительное, прогрессивное, избавительное
аутодафе, а так как Иоахим Ферзенгельд - это пророк, последовательный во
всем до конца, то в своем заключительном слове он предписывает: в первую
очередь разорвать и сжечь его собственное пророчество!
*Мамона - бог богатства.
Станислав Лем.
Конец света в восемь часов
АМЕРИКАНСКАЯ СКАЗКА
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/
Редактор "Ивнинг стар" просматривал еще влажный от типографской
краски номер своей газеты. Весьма благосклонно прочел передовицу
собственного сочинения, с одобрением пробежал глазами раздел
спорта и новости дня, поморщился лишь при чтении последней полосы.
Снимок, запечатлевший собрание Клуба бывших сенаторов, напоминал
скопище раздавленных на бумаге тараканов.
- Ну и клише, черт побери! - буркнул редактор, непроизвольно
протягивая руку к внутреннему телефону. Однако тут же решил, что
для разговора с техническим редактором в комнате, пожалуй,
чересчур жарко, и вместо того, чтобы снять трубку, нажал кнопку
климатизации. Его глаза, безразлично скользнув по колонкам
финансовых сообщений, неожиданно загорелись и расширились.
Редактор ахнул, наклонился и стал читать набранную жирным шрифтом
статью "Пролитая кровь". Через минуту-другую хватил ладонью по
столу, подскочил, расстегнул воротничок сорочки и, пробежав
глазами еще с десяток строк, всем телом навалился на внутренний
телефон.
- Алло! Секретариат!.. Мисс Эйлин? Пришлите ко мне Роутона. И не
говорите, что его у вас нет. Целыми днями любезничает, вместо того
чтобы добросовестно работать! Он должен быть у меня немедленно, вы
поняли?
Не дожидаясь ответа, редактор снова взялся за статью. Бормоча
проклятия, он еще раз перечитывал ее, когда послышался стук в
дверь.
- Войдите! С каких пор вы начали стучаться, и что все это значит?
- хлопнул он рукой по раскрытой газете. - Вот удружил! Вот
спасибо!
Роутон был невысок. На сероватом и словно засушенном лице
светились холодные сонные глазки. Ре-портер был одет в серый
костюм. На голове серая шляпа, которая, казалось, приросла к
волосам. Он жевал резинку так медленно, словно засыпал.
- Шеф! Что с вами? Печень пошаливает?
- Прекратите! Почему в судебном репортаже вы написали, что эта
баба пускала его к себе?
- Вы же говорили, что последнее время у нас редко появляются
пикантные, острые вещи.
- Умолкните, не то у меня кровь... закипит! И ради остроты вы
превратили восьмидесятилетнюю" старуху в любовницу убийцы?
- А кому от этого хуже? Ему все равно болтаться, а она накрылась,
так что жаловаться не будет.
- А газеты? Облают нас, поизмываются...
- Бизнесмену плевать на клевету конкурентов. Вы сказали полить
соусом, немножко сальца; получайте и сальце, и соус. Я еще
довольно деликатно поступил, потому что написал, будто этот
душегуб искренне любил ее.
- Довольно! Перестаньте! Запомните одно, - редактор принялся
ритмично бить ладонью по столу, - если вы еще хоть раз так
подведете газету (ведь судья знает, как обстояло дело, и может
прислать опровержение), то вылетите отсюда в двадцать четыре...
секунды! Сенсации надо организовывать, а не придумывать! Ф-фу, ну
и жара! - Редактор отер пот со лба... - Довольно об этом! У меня
для вас есть работа.
Роутон сел в кресло, облокотился о письменный стол и потянулся к
небольшой шкатулке, в которой редактор хранил сигары. Помял одну,
другую, наконец выбрал хорошо свернутую, отгрыз конец, щелкнул
зажигалкой и погрузился в кресло, приняв как можно более
независимую позу.
- Я даю вам шанс. Солидный шанс. Я узнал кое-что интересное. Это
может стать для нас золотой жилой. Пустим все машины, тираж
увеличится! Только на этот раз вам придется поработать головой. И
никаких измышлений! Слышите?! - бросил он, потому что репортер
прикрыл глаза и выпускал дым с таким блаженным и отсутствующим
выражением лица, словно сидел на палубе собственной яхты. - Итак,
слушайте. Через несколько дней должна состояться конференция
физиков, посвященная открытию профессора Фаррагуса. Речь, кажется,
пойдет о невероятном изобретении - лучах смерти, ракетах, Луне или
о чем-то там еще. Не известно, о чем, но конференция совершенно
секретная. На ней будет всего около тридцати ученых. Пресса не
допускается, слышите?
- Слышу.
- Вы должны туда попасть. Только без ваших штучек!
Он сурово взглянул на репортера, который, сидя с закрытыми
глазами, ничего не заметил.
- Не ждите, что я стану гадать вам на картах. Вам придется
соображать самому. Действовать надо культурно - насколько это в
ваших силах - и дипломатично. Газета горит - вы и сами знаете. Это
наш общий шанс. Ну, Роутон...
Репортер молча протянул руку, которую редактор попытался было
сердечно пожать, но сей акт дружелюбия не достиг цели. На лице у
Роутона отразилось неудовольствие. Он погасил сигару, спрятал ее в
плоскую жестяную коробочку, служившую портсигаром, и снова
принялся жевать.
- Шутки в такую-то жару? - сказал он. - Только без сантиментов,
шеф. Я думал, вы мне даете чек!
- Чек! А вы знаете, куда ехать? Идите сюда! Они подошли к большой
карте, висевшей на стене. Редактор обвел красным карандашом
маленький кружочек.
- Вы поедете прямо в Лос-Анджелес. В восточном пригороде его
находится Центральная исследовательская станция Физического
факультета университета; там вы должны разузнать, где и когда
будет проходить конференция.
- А кто будет платить? Мормоны? После долгих поисков редактор
извлек из кармана тощую чековую книжку и принялся выписывать чек;
когда настала очередь проставить сумму - замялся.
- Смелее, смелее,-ободрил его Роутон,-вы знаете, сколько стоит
самолет до Лос-Анджелеса? Не стану же я терять время на поезд! А
какая там дороговизна!
Он взглянул на чек, словно бы беззвучно присвистнул и, не снимая
шляпы, почесал в голове.
- Да такой суммы мне в случае чего даже на аптеку не хватит, -
заметил он. - Ну, ладно, скажем, это на дорогу. Теперь выпишите
мне мой гонорар.
Редактора Салливэна, казалось, поразила столь неслыханная
наглость.
- Гонорар? А за что? Откуда я знаю, не кончите ли вы свое
путешествие в каком-нибудь полицейском участке? Сделайте из этого
сенсацию и тогда получите... получите...
- Три кругленьких, - подсказал репортер. Шеф поперхнулся.
Улыбающийся Роутон молча повернулся к двери.
- Впрочем, - добавил он в глубоком раздумье,- в "Чикаго сан" мне
дали бы, сколько я пожелаю. Они там сидят на долларах.
гДоконав редактора этими страшными словами, он осторожно прикрыл
за собой дверь.
Назавтра в полдень Салливэн, просматривая почту, увидел
телеграмму, подписанную буквой Р. и поспешно вскрыл ее.
ПРИЕХАЛ СТРАШНАЯ ДОРОГОВИЗНА ОГРОМНЫЕ РАСХОДЫ ПРИШЛИТЕ ДЕНЕГ, - с
помощью электрического тока сообщал прыткий репортер.
Салливэн поднял трубку внутреннего телефона.
- Алло! Мисс Эйлин, телеграфируйте, пожалуйста, Роутону: ЛосАнджелес,
33-я авеню: "Как тетка? Зачем деньги? Салливэн".-
Записали? Прошу молнией.
Под вечер Салливэн забежал в редакцию. Его уже ждала телеграмма.
Как оказалось, секретарша, питавшая слабость к репортеру, послала
телеграмму с оплаченным ответом, поэтому на бланке было десять
слов:
ТЕТКА УГАСАЕТ ЕДИНСТВЕННОЕ СПАСЕНИЕ ДЕНЬГИ ДЕНЬГИ ДЕНЬГИ ДЕНЬГИ
ДЕНЬГИ ДЕНЬГИ
Салливэн застонал и схватился за сердце, рядом с которым покоилась
чековая книжка.
Обосновавшись для начала в небольшой гостинице, Роутон принялся
кружить по университетским корпусам. Прежде всего он старательно
пришил к лацкану пиджака несколько орденских ленточек и вставил в
петлицу значок известной бейсбольной команды. Это помогало при
установлении контактов со студентами и лаборантами.
Учебный год начался недавно, и толпы молодежи заполняли коридоры
старых кирпичных зданий, окруженных купами вековых лиственниц.
Репортер сосредоточил все внимание на здании Физического
факультета. Быстренько достал расписание лекций и даже -
невероятно! трудно поверить! - готовился записаться на первый
курс. Он старательно изучал все объявления, развешанные на стенах,
не исключая и тех, в которых сообщалось о поисках комнаты с
незапирающимся входом или напоминалось о необходимости возвратить
книги, взятые перед каникулами в университетской библиотеке.
На подобные занятия он потратил два дня, но все еще не напал на
след. Он рассчитывал на то, что на время конференции профессор
отменит лекции или лабораторные работы; однако заседание могло
произойти в какой-нибудь свободный день или в воскресенье, а,
похоже, так оно и было, потому что никакого объявления,
отменяющего лекции, Роутону обнаружить не удавалось. Вдобавок ко
всему оказалось, что Фаррагус читает только по вторникам и
четвергам. Роутон пошел на его лекцию по волновой механике и
благодаря своей железной воле выдержал два часа абсолютно
невразумительного брюзжания (как он со злости окрестил лекцию
профессора) только затем, чтобы с передней скамьи вперять в
старого ученого горящий энтузиазмом и умом взгляд да усердно
записывать в специально припасенной тетради математические
формулы, впрочем, в весьма вольной интерпретации.
-
После лекции он подошел к кафедре и робко спросил (хороший
репортер, если это потребуется, может изобразить даже робость), не
согласится ли профессор принять его завтра во второй половине дня
и поговорить об одной идее, недавно пришедшей ему в голову.
- Я напал на эту мысль при изучении вашего труда "Трансмутация
стереометрических инвариантов общей теории поля", - выпалил он без
запинки название работы Фаррагуса, которую несколько часов назад
листал в университетской библиотеке.
Старый профессор заинтересовался любознательным студентом и,
несмотря на то что явно спешил, начал оправдываться: "Нет, я не
могу встретиться с вами завтра, так как принимаю экзамены".
- Тогда, может быть, в пятницу,- попросил Роутон, всем существом
выражая глубочайшее разочарование и подавленность.
- Увы, и в пятницу тоже нет... утром я должен готовиться... у меня
будет этакое небольшое... в общем, хм, у меня не будет времени, да
и вторую половину дня я занят. Разве что поздно вечером, но не
могу ручаться, когда кончится... когда я вернусь домой. Может
быть, в субботу вы придете ко мне в лабораторию?
Сияющий Роутон поблагодарил, договорился на субботу и,
посвистывая, присоединился к толпам студентов, снующим по
лестницам.
"Честный старикан, все как на ладони, - думал он, - голову даю на
отсечение, что заседание будет в пятницу после обеда. Даже обидно,
что все так просто получилось. Дай бог, чтобы так шло и дальше.
Однако на всякий случай надо проверить".
Он кометой облетел лаборатории, мастерские и аудитории факультета.
Оказалось, что все занятия, назначенные на вторую половину дня в
пятницу, были перенесены на субботу или понедельник. Что это могло
значить? Только то, что у доцентов и профессоров это время было
занято - а чем?
"Либо та самая конференция, либо я круглый идиот", - подумал
Роутон и в награду за собственную проницательность устроил себе
отменный обед за счет Салливэна. Он и так уж достаточно сэкономил,
перейдя из гостиницы в комнату, снятую у вдовы покойного
мексиканского политика; это, собственно, была клетушка,
заполненная старой мебелью, в основном креслами-развалюхами,
полными клопов. Но, снимая комнату, Роутон об этом не знал.
Бессонные ночи способствовали разработке плана действий, и,
доведенный до отчаяния стойкостью насекомых, с которыми делил
ложе, Роутон прохаживался по комнате в лунном свете, бормоча:
- Будут три математика, восемь физиков и один химик. Кроме того,
наверно, съедутся специалисты из других городов. Теперь - как же
туда пролезть?
Сначала у него было серьезное намерение появиться перед уважаемым
собранием под видом почтенного индийского ученого в чалме, с
выхоленной седой бородой в завитках, в золотых очках и с негром,
держащим над ним опахало, но это была, по его собственным словам,
совершенно идиотская мысль. Клопы не давали ему глаз сомкнуть,
интенсивно ускоряя дозревание нужной концепции, и поэтому уже в
три часа утра она выкристаллизовалась и приняла окончательный вид.
Битва началась - оставалось только воплотить идеи в жизнь, но это
казалось Роутону уже мелочью. Он засел за свои записи, сделанные в
университете. Туда были занесены привычки и характеры всех
сотрудников факультета. Он знал, что профессор Фар-рагус - самый
старший из них, что он старый холостяк, живет вдвоем с таким же
старым слугой в маленьком розовом домике в тени больших каштанов,
стоящем в километре от здания Физического факультета. Из
соответствующих рубрик можно было узнать (он слышал это от
студентов), что иметь с профессором дело следует только при
высоком положении барометра, ибо при пониженном давлении он как
подагрик и ревматик мучается от различных болей и становится
совершенно несносным и бесчеловечным. Вообще-то - в этом все
студенты были единодушны - Фаррагус относился к разряду
экзаменаторов-мучителей и обладал прекрасно сохранившимся,
несмотря на возраст, темпераментом холерика.
Взвесив все это, репортер появился возле профессорского домика
около семи утра, неся под мышкой портфель, содержимое которого
было в состоянии распалить даже не особенно буйную фантазию. Там в
удивительнейшем соседстве лежали рядом: второй том "Теории ядерных
сил" Эфферсона и Уэбстера, справочник "Как разводить кур", пачка
жевательного табака, наручники, удостоверение контролера
Водопроводной компании в Милуоки, три карты, кусочек мела, пустое
пластмассовое яйцо, а также очень тяжелый, обернутый грязным
носовым платком сверток, в котором находились резиновая, покрытая
свин-цом перчатка из тех, которыми пользуются рентгенологи, и
герметически закрытый, тоже свинцовый, тюбик с надписью:
"Радиоактивный изотоп йодистого калия - только для употребления в
закрытых лечеб-ных учреждениях".
Вооруженный таким образом, Роутон прибыл в пригород, где стояли
домики университетского городка, прежде всего убедился, что жалюзи
на окнах фаррагусовского дома еще опущены, после чего забрался в
сад и принялся уничтожать яблоки, которые он по дороге срывал с
чрезмерно отягощенных Ветвей, свисающих через забор.
Только он управился с этим здоровым, хотя и несколько однообразным
завтраком, как показался профессор, направляющийся к себе на
факультет, как обычно, в семь тридцать. Это был высокий, худой,
сутуловатый старик; лицо у него было крупное, синеватое, с
обвисшей кожей. Ничего не подозревая, он продефилировал перед
сидевшим в кустах репортером. Когда он исчез из поля зрения,
Роутон выкопал перочинным ножиком небольшую ямку в земле, посадил
в нее несколько яблоневых зернышек и, пригладив волосы, ринулся в
бой, а проще сказать, направился к старому слуге. Этот на первый
взгляд добродушный старичок с роскошными седыми бакенбардами,
великолепно оттенявшими его свежие румяные щеки, медленно
прохаживался по небольшому садику вокруг дома и поливал цветы.
Роутон двинулся к калитке, как крейсер с двойной броней.
- Добрый день, - начал он, перегибаясь через изгородь.
Сейчас он напоминал худого серого кота-забияку, ластящегося к
кому-то.
- Добрый день.
Голубые глазки старого слуги удивленно остановились на чужаке.
- Господин профессор у себя? - спросил Роутон.
- Нет. Пошел на лекции. Он всегда выходит в это время.
- Я имею удовольствие говорить с его братом? Слуг
...Закладка в соц.сетях
