Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов
...Кончик поднятого хвоста
напряженно задрожал, кот крался дальше, он уже был еле виден в
полумраке. Пиркс, заинтересованный, пригнув голову, следил за ним. В
покатой стене виднелись полуоткрытые квадратные дверцы, за ними что-то
слабо поблескивало. Сначала Пирксу показалось, что это бухта
металлического троса. Кот настороженно всматривался в эти светлые
отблески, напрягшийся хвост слегка подрагивал.
— Ну, что еще? Нет там ничего, — пробурчал Пиркс и, присев на
корточки, заглянул в темноту. Там кто-то сидел. Матовые блики лежали
на скорчившейся фигуре. Кот, тихонько мяукая, пошел к дверцам. Глаза
Пиркса привыкали к темноте: он все отчетливее различал острые,
поблескивающие, высоко поднятые колени, тускло отсвечивающие
металлические наколенники и охватившие их сегментированные
металлические руки. Только голова скрывалась в тени. Кот мяукнул.
Одна рука со скрипом шевельнулась, высунулась наружу и, опершись
железными пальцами об пол, образовала наклонный помост, по которому
кот молниеносно шмыгнул вверх и устроился на плече сидящего.
— Эй ты, — сказал Пиркс, обращаясь то ли к коту, то ли к тому
созданию, которое медленно, будто преодолевая огромное сопротивление,
начало убирать руку. Слова Пиркса подействовали. Железные пальцы
стукнулись о бетон.
— Кто там? — послышался голос, искаженный, словно он шел из
железной трубы. — Терминус говорит — кто?
— Что ты тут делаешь? — спросил Пиркс.
— Терминус... я... холодно... плохо... вижу... — прогудел голос.
— Присматриваешь за реактором? — спросил Пиркс. У него не было
надежды узнать что-нибудь от автомата, обветшавшего, как и весь
корабль, но зеленые кошачьи глаза почему-то мешали ему оборвать
разговор.
— Терминус... реактором, — загудело в бетонном убежище. — Я...
реактором... реактором, — повторял автомат с каким-то глуповатым
самодовольством.
— Встань! — крикнул Пиркс, ибо ничего другого не пришло ему в
голову.
Внутри заскрежетало. Пиркс отступил на шаг, глядя, как из тьмы
выдвигаются и выворачиваются наружу две металлические перчатки с
растопыренными пальцами, как они хватаются за края ниши и начинают
вытягивать туловище, которое протяжно затрещало. Металлическое
туловище согнулось, автомат вылез наружу и начал распрямляться,
скрежеща и скрипя суставами. На запыленных сочленениях пластин панциря
выступили капли масла. Похожий больше на рыцаря в латах, чем на
автомат, робот медленно раскачивался из стороны в сторону.
— Здесь твое место? — спросил Пиркс.
Стеклянные глаза автомата, медленно оглядывая все вокруг,
разошлись в разные стороны, и косоглазие придало плоскому
металлическому лицу выражение совершенной тупости.
— Пломбы... приготовлены... два... шесть... восемь... фунтов...
плохо... видно... холодно...
Голос исходил не из головы, а из широкой грудной клетки автомата.
Кот, свернувшись в клубок, смотрел на Пиркса с высоты железного
плеча.
— Пломбы... готовы, — скрипел Терминус; руки его непрестанно
двигались, и эти движения были элементами хорошо знакомой Пирксу
операции: соединенными в лопатку ладонями Терминус захватывал что-то
из воздуха и бросал куда-то вперед. Так переменными движениями
пломбируют радиоактивную течь. Оксидированное туловище раскачивалось
все сильнее, черный кот царапнул когтями по железу, но не удержался и
с сердитым фырканьем черной полосой ринулся вниз, скользнув по ноге
Пиркса. Автомат словно не заметил этого. Он умолк. Только руки
судорожно подергивались — остаточные, гаснущие движения казались
затухающим, немеющим эхом его слов. Наконец он замер.
Пиркс взглянул на стену реактора, всю в подтеках, покрытую
темными пятнами цементных пластырей, окаменевшую от старости, и
повернулся к Терминусу. Тот был, вероятно, очень стар — кто знает,
может, даже старше корабля. Правое плечо, видимо, меняли, на бедрах и
голенях виднелись явные следы сварки — около швов металл, раскаленный
и остывший, стал почти темно-синим.
— Терминус! — крикнул Пиркс роботу совсем так, будто обращался
к глухому. — Иди на свое место!
— Слушаю. Терминус.
Автомат попятился как раз к открытому убежищу и, скрежеща, стал
протискиваться внутрь. Пиркс оглянулся, ища кота, но тот исчез. Пиркс
вернулся наверх, задраил герметичные двери и на лифте поднялся на
четвертую палубу, в навигационную кабину.
Широкая и низкая, с почерневшими дубовыми панелями и балочным
потолком, она напоминала корабельную каюту. Здесь были судовые
иллюминаторы в медных кольцевых рамах. Сквозь стекла проникал дневной
свет. Такая была мода лет сорок назад — даже пластиковые покрытия
стен делали под дерево. Пиркс распахнул иллюминатор и чуть не
стукнулся головой о стену. Иллюзию дневном освещения создавали скрытые
лампы. Он захлопнул окно и отвернулся. Со столов свисали карты неба,
бледно-голубые, как моря в географическом атласе; по углам валялись
рулоны использованной кальки, испещренные курсовыми кривыми; чертежная
доска под точечным рефлектором вся была исклевана циркулями. В углу
стоял письменный стол, перед ним — дубовое кресло на шаровом шарнире,
дающем возможность устанавливать его в любой плоскости. Сбоку тянулись
вделанные в панель рассохшиеся библиотечные шкафы.
Настоящий Ноев ковчег.
Не потому ли агент после подписания договора сказал; "Вам
достался исторический корабль?"
Старый — еще не исторический.
Пиркс принялся один за другим выдвигать ящики стола и наконец
нашел судовой журнал — большой, в залоснившемся кожаном переплете со
стершимся тиснением и потускневшими металлическими застежками. Пиркс
все еще стоял, словно не решался занять огромное просиженное кресло.
Он открыл журнал. На первой странице стояла дата пробного рейса и
фотограмма технического акта верфи. Пиркс заморгал: тогда его еще не
было на свете. Он поискал последнюю запись — сейчас она была самой
важной. Все совпадало с тем, что ему сказал агент: корабль уже неделю
загружался машинами и всякой мелочью для Марса. Старт, намеченный на
двадцать восьмое, отложен, три дня идут начисления за простой. Вот
почему такая спешка! Начисления за простой в земном порту могут
разорить и миллионера.
Он медленно перелистывал страницы, не читая поблекших записей,
замечая только отдельные стереотипные обороты речи, курсовые данные,
результаты вычислений — не задерживался ни на чем, будто искал в
журнале что-то другое. Из потока записей вынырнула одна — в верху
страницы: "Корабль отправлен на верфи Амперс-Харт для ремонта I
категории".
Дата была трехлетней давности.
Ну, и что же они там улучшили? Он не отличался чрезмерным
любопытством, однако проглядел опись работ, удивляясь все больше и
больше: сменили носовую броню, шестнадцать палубных секций, шпангоуты
крепления реактора, герметичные переборки.
Новые переборки и шпангоуты?
Правда, агент что-то говорил о какой-то давней аварии. Но это
была не обычная авария, а скорее катастрофа.
Пиркс начал листать страницы в обратном порядке, — может,
удастся узнать что-нибудь из записей, сделанных до ремонта. Нашел порт
назначения — Марс. Груз — мелкие товары. Экипаж: первый офицер --
инженер Пратт, второй — Вайн, пилоты Поттер и Нолан, механик — Симон.
А командир?
Еще страница — и Пиркс вздрогнул. Дата приемки корабля --
девятнадцать лет назад. И подпись: первый навигатор — Момссен.
Момссен!
Пиркса бросило в жар.
Как это Момссен? Ведь не тот же это Момссен? Ведь... ведь там...
был другой корабль!
Но дата совпадала: с тех пор прошло девятнадцать лет.
Минутку. Только не спешить. Не спешить.
Он снова взялся за бортовой журнал. Размашистый, четкий почерк.
Выцветшие чернила. Первый день полета. Второй, третий. Умеренная течь
реактора: 0.4 рентгена в час. Наложили пломбу. Вычисления курса.
Ориентация по звездам.
Дальше, дальше!
Пиркс не читал — глаза стремительно бегали по строчкам.
Есть!
Дата, которую он заучивал в школе еще мальчишкой, и под ней:
"В 16.40 по корабельному времени принято метеоритное
предупреждение Деймоса об облаке, идущем с юпитеровой пертурбации
Леонид, со скоростью сорок километров в секунду встречным курсом.
Прием метеоритного предупреждения подтвержден. Объявлена тревога. При
постоянной течи реактора 0.4 рентгена в час начат обходной маневр
полной тягой с ориентировочным выходом на Дельту Ориона".
Ниже, с новой строки:
"В 16.51 по корабельному времени на..."
Больше на странице ничего не было. Ничего — никаких знаков,
каракулей, пятен, ничего, кроме непонятно почему удлиненной, а не
закругленной, как положено, вертикальной черточки последней буквы "а".
В извилистой линии длиной в несколько миллиметров, которой, сползая со
строки на белую равнину листа, обрывалась запись, было все: грохот
попаданий, воющий свист вырывающегося из корабля воздуха, крики людей,
у которых лопались глазные яблоки...
Но ведь тот корабль назывался иначе. Иначе! Как?
Это походило на сон: Пиркс никак не мог вспомнить название, столь
же известное, как название корабля Колумба!
Господи, как же назывался корабль — последний корабль Момссена?!
Он бросился к книжному шкафу. Толстый том справочника Ллойда сам
попался под руку. Название, кажется, начиналось на "К". "Космонавт"?
Нет. "Кондор"? Нет. Что-то подлиннее, какая-то драма, герой или
рыцарь...
Он бросил том на письменный стол и, прищурившись, начал
внимательно осматривать стены. На панели между книжным шкафом и шкафом
с картами висели приборы: гигрометр, индикатор излучения, регистратор
углекислого газа...
Он по очереди перевернул их. Никаких надписей. Впрочем, они вроде
были новые.
Там, в углу!
Привинченное к дубовой плите, светилось табло радиографа. Таких
уже не делают: смешные, отлитые из латуни украшения окружали диск...
Пиркс быстро выдвинул шурупы, осторожно вытащил их кончиками пальцев,
дернул рамку — она осталась у него в руке — и перевернул
металлическую коробочку. Сзади, на золотистой латуни, было
выгравировано одно слово: "КОРИОЛАН".
Это был тот самый корабль.
Он оглядел кабину. Значит, здесь, в этом кресле, тогда, в
последний миг, сидел Момссен?
Пиркс открыл справочник Ллойда на букве "К". "Корсар"...
"Кориолан"... Корабль Компании... 19 тысяч тонн массы покоя... выпущен
с верфи... реактор ураново-водяной, система охлаждения... тяга...
выведен на линию Земля - Марс. Потерян после столкновения с потоком
Леонид. Спустя шестнадцать лет найден патрульным кораблем в афелии
орбиты... После ремонта первой категории, проведенного в Амперс-Харт,
выведен Южной компанией на линию Земля - Марс... Груз — мелкие
товары... страховой тариф... Нет, не то... Есть!
... под названием "Голубая звезда".
Пиркс закрыл глаза. Как тут тихо. Изменили название. Наверно,
чтобы избежать трудностей с вербовкой команды. Так вот почему агент...
Он стал припоминать, что говорили на Базе, — это их патрульный
корабль отыскал остов "Кориолана". Метеоритные предупреждения в те
времена всегда приходили слишком поздно. Опубликованное комиссией
заключение было кратким: "Несчастный случай. Виновных нет". А экипаж?
Было доказано, что не все погибли сразу; среди уцелевших оказался
командир, и он сделал все, чтобы люди, отрезанные друг от друга
секциями искореженных палуб, понимавшие, что надежды на спасение нет,
не пали духом и держались до последнего баллона кислорода — до конца.
Было еще что-то, какая-то жуткая подробность, о которой несколько
недель твердила пресса, пока ее не заслонила новая сенсация. Что это
было?
Вдруг он увидел огромный лекционный зал, доску, исчерченную
формулами, у которой, весь измазанный мелом, терзается Смига, а он,
Пиркс, склонив голову над выдвинутым ящиком стола, украдкой читает
распластанную на дне газету. "Кто может пережить смерть? Только
мертвый". Ну да! Точно! Лишь один уцелел в катастрофе, потому что не
нуждался ни в кислороде, ни в пище и мог пролежать, придавленный
обломками, шестнадцать лет — автомат!
Пиркс встал. Терминус! Наверняка, наверняка Терминус! Он тут, на
корабле. Стоит только захотеть, решиться...
Чепуха! Механический идиот, машина для пломбирования пробоин,
глухая и слепая от старости. Пресса в извечном стремлении выжать
кричащими заголовками максимум сенсации из любого происшествия
превратила его в таинственного свидетеля трагедии, которого комиссия
якобы слушала при закрытых дверях. Пиркс припомнил тупой скрежет
автомата. Чепуха, явная чепуха!
Пиркс захлопнул судовой журнал, бросил в ящик и взглянул на часы.
Восемь. Надо торопиться. Он отыскал документацию груза. Трюмы были уже
задраены, портовый и санитарный контроль пройден, таможенные
декларации подписаны — все готово. Он просмотрел товарный сертификат
и удивился отсутствию полной спецификации. Машины — ладно, но какие
машины? Какая тара? Почему нет диаграммы загрузки с вычисленным
центром тяжести? Ничего, кроме общего веса и схематичного эскиза
размещения груза в трюмах. В кормовом отсеке всего 300 тонн — почему?
Может, корабль ходит на уменьшенной тяге? И о таких вещах он узнает
случайно, чуть ли не в последний момент?! Пиркс все торопливее рылся в
папках, в скоросшивателях, разбрасывал бумаги, — но не мог найти ту,
которую искал; история Момссена постепенно улетучивалась из памяти, --
случайно взглянув на вынутый из оправы радиограф, он даже вздрогнул от
удивления. В этот момент ему попался список, из которого он узнал, что
в нижнем трюме, прилегающем дном к защитной плите реактора, уложено
сорок восемь ящиков продовольствия. И опять в спецификации оказалось
лишь общее определение: "скоропортящиеся пищевые продукты". Почему же
их поместили там, где вентиляция хуже всего, а температура во время
работы двигателей наиболее высокая? Нарочно, чтобы испортились, так,
что ли?
Послышался стук.
— Войдите! — сказал он, как попало рассовывая в папки
разбросанные по столу бумаги.
Вошли двое. С порога отрапортовали:
— Боман, инженер-атомник.
— Симс, инженер-электрик.
Пиркс встал. Симс — молодой, щуплый человечек с бегающими
глазами на беличьем лице — то и дело покашливал. В Бомане Пиркс с
первого взгляда признал ветерана. Его лицо покрывал загар с
характерным оранжевым оттенком, какой придает коже длительное
воздействие небольших, наслаивающихся доз космического облучения. Он
едва доходил Пирксу до плеча: во времена, когда Боман начинал летать,
еще принимался во внимание каждый килограмм веса на борту. Он был худ,
но лицо казалось распухшим, под глазами темнели мешки, как у всех, кто
не первый год подвергается сильным перегрузкам. Нижняя губа не
закрывала зубов.
"Вот и я когда-нибудь буду так выглядеть", — подумал Пиркс, идя
им навстречу и протягивая руку.
2
Ад начался в девять. На ракетодроме все шло как обычно: очередь
на старт, каждые шесть минут бормотание мегафонов, сигнальные ракеты;
потом гул, рев, грохот двигателей на пробе полной тяги. После каждого
старта каскадами опадала высоко взбитая пыль. Она не успевала осесть,
а с командной вышки сообщали, что путь открыт. Все спешили, стараясь
урвать хотя бы несколько минут, как всегда бывает в грузовом порту в
часы пик; почти все корабли шли на Марс, отчаянно требовавший машин и
зелени, — люди там месяцами не видели овощей, гидропонические солярии
еще только строились.
К очередным ракетам тем временем подвозили краны, бетономешалки,
части конструкций, кипы стекловаты, цистерны с цементом, нефтью, тюки
с лекарствами. По сигналу люди укрывались кто где — в противолучевых
рвах, в бронированных тягачах, но не успевал бетон остыть, как они
опять возвращались к работе. В десять, когда солнце, все в дыму,
красное, словно опухшее, поднялось над горизонтом, защитные бетонные
стенки между стартовыми площадками были уже изрыты, закопчены,
разъедены огнем. Глубокие трещины наспех заделывали быстро застывающим
цементом, который грязными фонтанами бил из шлангов; антирадиационные
команды в большеголовых скафандрах выскакивали из транспортеров и
струями сжатого песка счищали радиационные загрязнения; повсюду под
рев сирен метались разрисованные красно-черными шашечками вездеходы
контроля. На башне командного пункта кто-то драл глотку в мегафон, на
вершинах острых шпилей крутились огромные бумеранги радаров, — одним
словом, все было так, как и должно быть.
Пиркс разрывался на части. Оставалось еще принять на палубу
доставленное в последний момент свежее мясо, загрузить питьевую воду,
проверить температуру холодильников (минимальная составляла минус
пять, контролер СТП покачивал головой, но в конце концов смилостивился
и подписал); компрессоры, только что вышедшие из капитального ремонта,
при первой же пробе потекли. Голос Пиркса постепенно уподоблялся
иерихонской трубе. Вдруг выяснилось, что вода размещена плохо:
какой-то кретин закрыл вентили прежде, чем заполнились нижние баки.
Пиркс подписывал бумаги — ему подсовывали по пять штук сразу, — не
зная, что подписывает.
На часах было одиннадцать, до старта час — и тут новости!
Командный пункт не разрешал взлет из-за чрезмерных радиоактивных
осадков, которые дает старая система дюз, — у корабля должен быть
вспомогательный бороводородный привод, как у "Гиганта" — грузовой
ракеты, что стартовала в шесть, Пиркс, уже охрипший от крика, вдруг
успокоился. Диспетчер отдает себе отчет в том, что говорит? Он что,
только сейчас заметил "Голубую звезду"? Тут могут быть большие, очень
большие неприятности. О чем идет речь? Дополнительная защита? Из чего?
Мешки с песком? Сколько? Пустячок — три тысячи штук! Пожалуйста! Он
все равно стартует в назначенное время. Компания будет оштрафована?
Пожалуйста, штрафуйте!
Пиркс потел. Все будто сговорились: электрик ругал механика,
который не проверил аварийную систему; второй пилот выбежал на пять
минут, и до сих пор на корабле его нет — прощается с невестой;
фельдшер вообще исчез; сорок бронированных мамонтов подъехали к
кораблю, окружили его, и люди в черных комбинезонах бегом принялись
таскать мешки с песком, семафор на командной вышке только и делал, что
подгонял их; пришла какая-то радиограмма, вместо пилота ее принял
электрик, забыл записать в радиожурнал, да это и не его дело. У Пиркса
голова шла кругом, он только притворялся, будто понимает происходящее.
За двадцать минут до старта Пиркс принял драматическое решение:
приказал перекачать всю воду из носовых резервуаров на корму. Будь что
будет, самое худшее — вода закипит; зато устойчивость лучше.
В одиннадцать сорок проверка двигателей. Теперь отступать некуда.
Оказалось, на корабле есть стоящие люди, особенно ему пришелся по
вкусу инженер Боман — того не было ни видно, ни слышно, а все шло как
часы: продувка дюз, малая тяга, полная. Второй пилот, мулат,
возвратился от невесты в унылом настроении. Все уже лежали в креслах,
когда объявился фельдшер. За шесть минут до взлета, когда командная
вышка выкинула сигнал "К старту", они были готовы. Динамик ревел,
хрипел, бормотал; наконец стрелка автомата замерла на нуле — путь
открыт. Старт!
Пиркс, разумеется, знал, что 19 тысяч тонн — это не патрульная
скорлупка, где места хватает только чтобы широко улыбнуться; корабль
не блоха, сам не подскочит, надо давать тягу, но — ничего подобного
он не ожидал. На циферблате половина мощности, весь корпус дрожит,
грозя разлететься на куски, а индикатор нагрузки на опоры показывает,
что они еще не оторвались от бетона. У Пиркса мелькнула мысль, что
"Звезда" зацепилась за что-то, — говорят, такие вещи случаются раз в
сто лет, — но в этот момент стрелка сдвинулась. Огненный столб поднял
"Звезду", она дрожала, стрелка гравиметра как сумасшедшая плясала по
шкале. Пиркс, вздохнув, откинулся в кресте, расслабил мускулы. Теперь
он при всем желании ничего сделать не мог. Ракета шла вверх. Тут же
они получили по радио предупреждение за старт на полной мощности --
это увеличивает радиоактивное заражение. Компания будет дополнительно
оштрафована. Компания? Очень хорошо, пусть платит, черт ее побери!
Пиркс только поморщился, он даже и не пытался спорить с командным
пунктом, доказывать, что стартовал на половинной тяге. Что ж теперь --
садиться обратно, вызывать комиссию и требовать протокольного
распечатывания записи в уранографах?
Впрочем, сейчас Пиркса занимало совсем другое — прохождение
через атмосферу. В жизни он еще не летал на корабле, который бы так
трясся. Подобные ощущения могли бы, наверное, испытывать люди в
передней части средневекового тарана, пробивающего стену. Все кругом
прыгало, их так мотало в ремнях, что душа вон, гравиметр никак не мог
решиться: показывал то 3.8, то 4.9, бесстыдно подбирался к пятерке и,
словно испугавшись, тут же слетал на тройку. Словно у них дюзы были
набиты клецками. Они шли уже на полной мощности, и Пиркс обеими руками
прижимал шлем к голове, иначе не слышал голоса пилота в шлемофоне --
так ревела "Звезда"! Это не был победный баллистический грохот. Ее
борьба с земным притяжением напоминала агонию, полную отчаяния. Добрых
две минуты казалось, что они не стартуют, а висят неподвижно, изо всех
сил отталкивая от себя планету, — так ощутимы были мучительные усилия
"Звезды"! Все будто расплылось от вибрации, и Пирксу показалось, что
он слышит треск лопающихся швов, но это уже была чушь: в таком аду не
услышать даже гласа труб, призывающих на Страшный суд.
Температура оболочки носа... о, это был единственный индикатор,
который не колебался, не отступал, не прыгал и не задерживался, а
спокойно лез вверх, словно перед ним был еще целый метр места на
шкале, а не самые последние, красные цифры — 2500, 2800. Когда Пиркс
взглянул туда, в запасе оставались всего две черточки. А "Звезда" не
достигла даже орбитальной скорости; все, чего они добились к
четырнадцатой минуте полета, — это 6.6 километра в секунду! Его вдруг
ошеломила жуткая мысль, как в кошмаре, которые порой бывают у пилотов,
— что "Звезда" вообще не оторвалась от Земли, а мелькнувшие на
экранах облака — попросту пар, бьющий из лопнувших охладительных
труб! Но дело все же обстояло не так плохо: они летели. Фельдшер лежал
белый как мел и страдал. Пиркс подумал, что от его медицинской помощи
пользы будет мало. Инженеры держались хорошо, а Боман даже не вспотел
— лежал себе с закрытыми глазами, седой, спокойный, худенький, как
мальчишка. Из-под кресел, из амортизаторов летели брызги — поршни
дошли почти до упора. Пиркса интересовало, что будет, если они и
вправду дойдут.
Он привык к совершенно другому, современному расположению
циферблатов, и потому взгляд его все время попадал не туда, когда он
хотел проконтролировать тягу, охлаждение, скорость, состояние
оболочки, и прежде всего, вышли ли они на синергическую.
Пилот, с которым они перекрикивались по внутренней связи, как
будто немного растерялся: то выходил на курс, то сходил с него;
колебания, разумеется, небольшие, дробные, но при пробивании атмосферы
достаточно, чтобы один борт начал нагреваться сильнее другого и на
обшивке возникли колоссальные термические напряжения, — последствия
могут быть ужасными. Пиркс себя утешал, что, если уж эта косматая
скорлупина выдержала столько стартов, она выдержит и этот.
Стрелка термопары дошла до конца шкалы: 3500 градусов — ровно
столько у них было снаружи; если ничего не сменится, то через десять
минут оболочка начнет расползаться — карбиды тоже не вечны. Какова
толщина обшивки? Показатели отсутствовали; во всяком случае, она
порядком обгорела. Пирксу становилось жарко, но только от переживаний
— внутренний термометр, как и при старте, показывал двадцать семь
градусов. Они поднялись на шестьдесят километров, атмосфера
практически осталась внизу, скорость 7,4 километра в секунду. Шли
немного ровнее, но почти на тройном ускорении — "Звезда" двигалась,
как свинцовая болванка. Казалось, никакими средствами ее не разогнать
как следует — даже в пустоте. Почему? Пиркс понятия не имел.
Спустя полчаса они вышли на курс "Арбитра" — за этим последним
из пеленгующих спутников предстояло выйти на трассу Земля — Марс. Все
выпрямились в креслах. Боман массировал лицо. Пиркс чувствовал, что и
у него немного набрякли губы, особенно нижняя. У других глаза налились
кровью, опухли, они сухо кашляли, хрипели, но это было нормально и
обычно проходило через час. Реактор работал так себе. Правда, тяга не
уменьшилась, но и не возросла, хотя в пустоте должна была увеличиться,
— этого почему-то не происходило. Законы физики, похоже, были для
"Звезды" не столь обязательны. Ускорение было почти нормальным,
земным, скорость — 11 километров в секунду. Предстоял еще разгон до
нормальной крейсерской скорости, чтобы не тащиться до Марса целые
месяцы. Пока они шли прямо на "Арбитр".
Пиркс, как всякий навигатор, ждал от "Арбитра" одних только
неприятностей: или заметят слишком длинный, недозволенный инструкцией
выхлопной огонь, или помехи радиоприему из-за ионизационных разрядов в
дюзах, а может быть, потребуют, чтобы Пиркс переждал, пока пропустят
какой-то
...Закладка в соц.сетях
