Жанр: Научная фантастика
Человек с Марса
...ы
обладаете, я бы сказал, весьма оригинальным мышлением.
Я поклонился.
- Думаю, начать следует с геометрического языка: концентрические
окружности, какие-то простые уравнения типа тех, что создал великий
Пифагор. Вот возможный путь к контакту.
- Мне это приходило на ум, - заметил Фрэйзер, - но такова может быть
первая стадия. А дальше?
- Все зависит от его реакций. Например, от того, каким образом он даст
нам знать о себе? И вообще, видит ли он в нашем понимании этого слова?
Какие участки видимого спектра он воспринимает и каковы его реакции, то
есть способы проявления происходящих в нем жизненных процессов?
Профессор протер платочком очки, нацепил их на нос и долго глядел на
меня. Я вспомнил школьные годы и скуксился. Может, ляпнул глупость?
- Видимо, я вас недооценил, - проговорил старик. - Да, да, начинаю
стареть... Вы напомнили мне то, что я сказал вчера: слова Ньютона. Не
перебивайте. Тут дело не в намерениях. Прежде чем мы пожелаем с ним
познакомиться, необходимо его познать. Это самая настоящая "вещь в себе"
Канта. Вот в чем секрет.
В этот момент на полочке камина замигал красный сигнал. Фрэйзер подошел
к нише и снял трубку телефона.
- Доктор вызывает нас в лабораторию. Может, какие-то новости. Мы
спускаемся, - бросил он в трубку.
Все встали. Синьор Джедевани вынул из кармана щеточку, почистил пиджак,
изучающе глянул в зеркало, висевшее между шкафами, и направился к двери.
Мы последовали за ним.
В лаборатории находился только доктор. На длинном столе стояло
несколько аппаратов, а таинственная черная груша была укреплена на штативе
словно какой-то ядовитый, но уже безопасный фрукт, и, как я заметил,
соединялась с чувствительным гальванометром.
- Интересное дело: она испускает слабые токи, словно возбужденная живая
плазма, - повернулся к нам доктор. - Подобные тем, какие излучает
возбужденный человеческий мозг. Надо достать хороший и чувствительный
регистрирующий прибор. Быть может, это путь к пониманию. Взгляните.
Доктор взял в руку небольшой электрический фонарик и, включив его,
поднес к той части груши, на которой было прозрачное оконце. В тот момент,
когда на оконце упал луч света, стрелка гальванометра несколько раз
довольно сильно качнулась.
- Типичная фототропическая реакция, - сказал доктор.
Профессор не проявлял особого воодушевления.
- Я думаю, такой путь потребует множества длительных опытов. Что вы
собираетесь делать?
- Буду помещать перед оконцем свет различной интенсивности, различных
цветов и оттенков - может быть, какие-то рисунки - и изучать реакцию.
- Электрическую?
- Ну да, пока что иное невозможно. Вы видите: у груши внизу двадцать
семь тонких проволочек, которые связаны с соответствующими гнездами
розетки в машине. Я исследовал ток в этих проводках и обнаружил интересную
вещь: некоторые реагируют на свет, другие - нет.
- Сколько из них реагируют на свет? - спросил я.
- Кажется, три.
Доктор соединил два других проводка с гальванометром и показал, что
теперь свет не вызывает никакой реакции. Я подошел и приложил руку к
груше. Стрелка гальванометра дрогнула.
- Ого, может быть, действует тепло вашей руки? Значит, таким путем
можно регистрировать термические изменения? Попробуем иначе.
Он начал новые опыты. Из хаоса фактов он, казалось, создавал все более
ясную картину: тоненькие проволочки служили рецепторами физических
изменений в окружающей среде. Мы один за одним выявили рецепторы
напряженности электрического поля и его частоты, но это было всего
несколько проволочек. Подавляющее же их число оставалось загадкой. Мы
применяли химические, тепловые, магнитные и звуковые раздражители -
никакого результата.
- Трудное дело, - сказал наконец доктор. - Может быть, эта
самодостаточная груша вовсе не "вещь в себе"? Что, если организованная
плазма на Марсе пошла иным путем, нежели на Земле: у нас ей пришлось на
путях эволюции создавать себе и из себя двигательный аппарат, систему
питания и нервную систему, а на Марсе было иначе, гораздо проще. Создалась
мыслящая, но очень беспомощная плазма, которая ускорила эволюцию, создав
себе машину для перемещения, зрения, слуха и защиты от опасности. В таком
случае, исследование самой груши мало что даст.
Профессор слушал его и кивал.
- Да, да... Это-то как раз и есть нечеловеческая поразительная штука,
как кто-то из нас выразился вчера, с которой может встретиться человек...
- повернулся он к доктору. - Ничего страшного, не отчаивайтесь,
продолжайте опыты. А теперь мы отправимся к нашим конструкторам.
В большом монтажном зале, который я видел впервые, стоял дикий лязг. На
длинных шинах из прессованного эбонита медленно, хотелось бы сказать,
"величественно", передвигались две огромных фарфоровых колонны, на которых
покоились большие никелированные шары. Между шарами извивалась
светло-фиолетовая громыхающая и трепещущая молния, которая то и дело
пыталась сорваться с гигантского искрового разрядника. Эхо грома
отражалось от стеклянного потолка.
Под ногами дрожал бетонный пол. В первый момент мне показалось, что зал
пуст, но тут же я увидел, что между платформами, на которых были
смонтированы колонны и шары разрядника, стоял изготовленный из матового
металла прибор, похожий на перевернутую гигантскую грушу, а рядом с ним -
маленькая фигурка в асбестовом скафандре. Когда она повернулась, я увидел
за оконцем из свинцового стекла блеск зубов. Это нам улыбался инженер
Финк. Он поднял вверх обе руки и скрестил их. По этому знаку молния
исчезла, и мои уши наполнились гулким звоном неожиданно возникшей тишины.
Инженер сбросил с головы капюшон и принялся вытирать вспотевшее лицо.
- Все идет хорошо, - сказал он. - Мы пытаемся "завести" машину, не
прибегая к атомной энергии, которой еще не умеем управлять, а для этого
требуется от двух до трех миллионов вольт.
- Удастся вам к вечеру создать хотя бы примерный эскиз машины, понять
принцип ее действия, обнаружить отдельные органы и, самое важное, постичь
конструктивную идею, в ней заключенную?
- Вы слишком многого требуете, профессор, - покачал головой инженер. -
Я попытаюсь, но предупреждаю: не питайте особых иллюзий. Хуже всего, что
машина чертовски проста и в то же время в ней так много всего происходит
без участия каких-либо ясных для меня устройств преобразования энергии -
страх берет... Например, атомная энергия переходит непосредственно в
электрическую либо тепловую... Взгляните.
Он провел нас в затемненный угол зала. Там стоял Линдсей, который в
этот момент укреплял внутри неподвижного черного конуса марсианина два
толстых кабеля, унизанных фарфоровыми бусами изоляторов.
Инженер подтолкнул нас к небольшой камере из свинца, молча указал на
визир и вышел. Я еще не видел, как он подошел к мраморному
распределительному щиту на стене и передвинул большой рубильник. Воздух
снова разорвал оглушительный грохот искусственной молнии. Фиолетовые
вспышки осветили все уголки зала. Призрачный свет играл на наших лицах. Я
взглянул на конус - инженер Линдсей, стоявший рядом с ним, прикрепил
что-то и вдруг сунул руку, одетую в огромную красную перчатку, в
отверстие, просверленное дрелью.
Кажется, я крикнул. Беспорядочно лежавшие змеевики конуса задрожали,
зашевелились и стали, словно в приступе бешенства, биться о пол. Инженер
продолжал манипулировать. Теперь щупальца медленно поднялись - дрожали у
них только концы - и повисли в воздухе. Наконец один из них приблизился к
свисающей на веревке стальной плите. Я не понимал, зачем там висит эта
штука, но очень скоро все стало ясно. Тупой черный конец змеевика подошел
вплотную к стальному блоку. Быть может, мне это только показалось, но
центр плиты налился красным. Неожиданно веревка задрожала, стальная плита
начала раскачиваться на манер огромного маятника, и тут в ее центре
возникло отверстие, сквозь которое щупальце свободно проникло на другую
сторону, а затем снова отступило. Линдсей поднял левую руку - молния с
треском оборвалась и погасла, и щупальца бессильно упали на землю, прервав
необычное представление, иллюзию жизни.
Мы вышли из кабины.
- Линдсей не ошибся, - сказал Финк, провожая нас к двери. - А это
только одна из многих возможностей...
- Вы все время только и говорите о технических возможностях, - бросил
профессор.
- О чем же еще говорить? - Инженер, казалось, не понял.
- Я понимаю, это ваша область, но ведь и доктор тоже... Дело-то в том,
как нам подойти, приблизиться... А то, что делаете вы, только отдаляет. Не
смею давать каких-либо указаний, но прошу учесть: нам важен синтез. Анализ
тоже необходим, но нельзя плутать в его деталях. Насколько проще будет,
если он сам нам все объяснит.
Инженер беззвучно рассмеялся.
- Нет, не зря вас называют старым метафизиком, пожалуйста, не
обижайтесь, профессор...
- Потому что я верю в Бога и в другие странные в вашем понимании вещи,
которые у тупоголовых не могут уместиться на грядках мозговых извилин? -
тихо спросил профессор. - Разве можно на это обижаться? Так понимаемое
прозвище "метафизик" - просто комплимент.
Он пожал руку инженеру и вышел из зала.
4
И опять мы сидели под белым светом матовых ламп, напряженно слушая
инженера Финка, который разложил на столике кипы своих бумаг.
- Итак, я уже понял устройство двигательной системы нашей машины, сутью
которой является непосредственное использование напряжения, то есть
преобразование излучения во вращательное движение валиков. Мы не понимали,
почему так медленно и вроде бы неуклюже она перемещается, почему у нее нет
хватательного аппарата. Оказывается, возможности наших неловких
приспособлений, сконструированных по образу руки, значительно ниже, чем у
марсианского механизма. Дело в том, что щупальца, или змеевики, могут
испускать из своих концов, которые я назвал эмиттерами, энергию, способную
создавать тепловое, магнитное или электрическое поля. Одним словом, за
счет синхронизации собственных колебаний атомов и колебаний
соприкасающегося с ними вещества могут осуществляться такое притяжение и
такая фиксация, каких мы не получили бы даже при винтовом соединении.
Трагический конец Уайта, который находился во дворе в тот момент, когда
ареантроп вырвался из дома, был вызван его полным распылением на атомы. И
это объясняет тот факт, что он исчез совершенно неожиданно и от него не
осталось ничего. Относительно энергетических проявлений деятельности
машины мы уже хоть немного, но знаем. Хотя, подчеркиваю, далеко не все.
Беда в том, что у нас нет датчиков ощущений и физических приборов для
регистрации напряженности волн материи, а мне кажется, именно колебание
материи является основным фактором в функционировании некоторых элементов
конструкции аппарата. Это одна сторона дела. Что касается регистрации
воздействия внешнего мира на машину, и в первую очередь на ее живое ядро,
помещенное в груше, то об этом я могу, к сожалению, сказать очень мало,
перепоручив это доктору. Правда, у ареантропа есть устройства,
напоминающие упрощенную светочувствительную систему, есть какие-то
биметаллические соединения, служащие, возможно, для фиксации разности
температур, напряжений, внешнего давления, - но это только элементы. Пути
от них доходят до центральной трубы и там оканчиваются, не соединяясь ни с
чем. Труба эта заполнена чем-то вроде жидкости... но это, собственно,
никакая не жидкость. - Он поставил на стол небольшую стеклянную колбу. -
Вот проба этого вещества. Я могу о нем сказать только одно: по всей
вероятности, это органика... Впрочем, я слишком плохой химик, чтобы точно
определить состав. Во всяком случае, действие этой "жидкости"
поразительно. Впрочем, убедитесь сами. Никакие слова не в состоянии этого
описать.
Мы переглянулись, как бы подумав: сейчас начнутся чудеса.
- Смелее, доктор, - сказал Финк, - и, вынув пробку, поднес колбу ему к
носу. Доктор осторожно втянул воздух, лицо у него дрогнуло, он вдруг чуть
ли не вырвал сосуд из рук инженера, лихорадочно вдыхая.
Лицо у него сначала покраснело, потом побледнело, он упал в кресло и
прикрыл глаза.
- В чем дело, инженер?! - выкрикнул профессор. - Это не отрава?
Финк подошел к доктору, тот позволил ему взять колбочку и подать мне. Я
решил быть крайне осторожным и только чуть-чуть потянул носом.
Не знаю, что со мной случилось. Вначале я увидел невыразимо прекрасные,
туманные, медленно вращающиеся круги. Потом возникла мешанина резких и
мягких, но очень гармоничных цветных пятен. Все это сливалось в единую
палитру цвета, света и аромата. Аромат не был приятен, скорее наоборот,
как сказал бы я теперь, когда пишу эти строки и пытаюсь по памяти
воспроизвести его характер, но неприятность эта оказалась сладостной до
боли. Это было ощущение могучей и бурной жизни, приносящей наслаждение с
каждым ударом сердца, движением мускулов, вдохом, - и все было как бы
прикрыто шелковой вуалью. В то же время я прекрасно видел все, что
творится вокруг, мысли мои были ясными как никогда, все казалось таким
четким и цветным, словно я смотрел через какой-то волшебный прибор.
Кто-то, кажется инженер, попытался отнять у меня сосуд. Я лихорадочно
прижал его, как бы желая задержать, но почувствовал легкое недомогание и
отпустил.
Теперь я не удивляюсь... не удивляюсь уже ничему. Я увидел, как доктор,
скорчившись в кресле, плакал. И у меня слезы наворачивались на глаза -
таким страшным казалось возвращение в себя, в того себя, который минуту
назад был вполне удовлетворенным жизнью, нормальным человеком, а теперь
чувствовал себя несчастным, словно изгнанным из потерянного навсегда рая.
Я понимал, конечно, что это смешно, что я - старый, глупый мерин, трезво
мыслящий репортер, и все же спазм грусти и тоски стиснул мне горло.
Колба шла по кругу, даря каждому минуту нечеловеческого счастья и
горького человеческого разочарования.
Профессор отказался взять сосуд.
- Вероятно, какой-то наркотик, - сказал он. - Я не любитель травить
себя гашишем или опиумом.
- Отнюдь, профессор. Простите, что я перешел дорогу нашему биологу. -
Финк поставил на стол вынутую из портфеля баночку.
В ней сидели две лягушки, одна малюсенькая, худенькая, вторая -
ненормальной величины, как бы раздувшаяся.
- И что это за чудо с Марса? - ехидно прошипел доктор, стараясь
сохранять видимость спокойствия. Он, как и все мы, чувствовал неловкость
за ту грусть, которая охватила нас после того, как у нас отняли странную
жидкость.
- А то, что обе лягушки еще утром были головастиками. Только большой я
добавил в воду аквариума капельку этой жидкости, вот и все, - спокойно
закончил инженер.
Профессор сурово глядел на нас.
- Сдается мне, синьора Джедевани сильнее всех нас влечет к этой
чудотворной бутылочке, а? Так вот, напоминаю, мы здесь не какие-то люди с
улицы и даже не просто ученые, а земная делегация, в задачу которой входит
знакомство с пришельцем с Марса. Следует ли говорить, как должны вести
себя члены такой делегации?
Мы опустили глаза. Как ни говори, профессор был слишком резок. Ведь он
не испытал на себе пугающего и одновременно чудесного воздействия
жидкости.
Старик, казалось, читал наши мысли.
- И будь сия субстанция даже живой водой, я позволю себе напомнить, что
таковую называют aqua vitae, а это - шутливое наименование водки. По
окончании наших исследований каждый волен посвятить себя изучению ее
достоинств... Я никому запрещать не намерен.
Старик явно издевался, но я чувствовал, что он прав.
- Профессор, - сказал я, - никто ни в чем не повинен. Уверяю вас, все
будет хорошо, и позволю себе обещать это от лица всех присутствующих. Мы
прежде всего люди, и именно поэтому будем поступать так, как того требует
ситуация.
- Я этого ожидал, - сухо докончил профессор. - На будущее попрошу
воздержаться от подобных демонстраций, господин инженер, а сейчас хотелось
бы услышать, что скажет доктор.
Впоследствии инженер признался мне, что вся история с демонстрацией
центральной жидкости ареантропа имела целью показать профессору, что он
точно такой же "слабый человек", как и мы. Однако ловушка оказалась
слишком простой. Старик, правда, как я узнал позже, взял колбу к себе в
кабинет, но наверняка не для того, чтобы испытать минутное удовлетворение.
Уверен, что точно так же он позволил бы ужалить себя отвратительнейшему
насекомому, если б мог из этого извлечь какой-либо научный вывод. Просто
он боялся потерять самообладание, но был достаточно умен, чтобы не попасть
перед нами в смешное положение.
Доктор, который уже пришел в себя после странного эксперимента
(действие жидкости прекратилось очень быстро), встал и положил перед собой
стопку листов бумаги различной формы и размеров. У него была привычка
записывать результаты работы на манжетах, обрывках газет, использованных
промокашках, старых счетах, пренебрегая блокнотами веленевой бумаги,
которых всегда полно в лабораториях. Он признался мне, что белизна и
непорушенность бумаги приводит к разжижению мозгового вещества, а тем
самым ослабляет интеллект.
- Простите, к сожалению, я не могу ни удивить вас чем-то, ни
продемонстрировать нечто волшебное. - Он был явно зол на Финка за его
эксперимент. - Мое положение гораздо серьезнее, чем у предыдущего оратора,
и еще по двум причинам. Во-первых, гораздо легче вырвать тайну у мертвого
вещества, нежели у живого, а во-вторых, машина уже больше недели не
соприкасается с какими-либо внешними субстанциями, кроме ядовитого или, по
меньшей мере, вредного для ее живой части земного воздуха. Возможно, вам
покажется это преувеличенным очеловечиванием с моей стороны, но если перед
нами живая субстанция, а у меня есть все основания так считать, то ей для
поддержания основного обмена веществ необходимо пополнять убыль, принимая
химические компоненты извне. Это единственная возможность.
- Ошибаетесь, доктор, - прервал Джедевани. - Есть и еще одна. Не
исключено, что жизненная энергия попадать к живой части машины снаружи без
химических, как это сказать, соединений. Например, излучение либо волны,
выделяемые нейтронами, напрямую отдавать свою кинетическую энергию атомам
этой живой существо...
Доктор наклонил голову.
- Возможно, вы правы. Возможно, такое "питание" энергией имеет место.
Во всяком случае, в половине одиннадцатого плазма начала проявлять
вызывающие беспокойство признаки как бы "старения", "замирания функций".
Первым симптомом было ослабление токов...
- Говорите проще и короче, что произошло с плазмой? - Профессор
раздраженно глядел поверх очков на доктора, который, казалось, обиделся.
- Я еще не кончил. Мне результаты даются не так легко, как это можно
сделать, развинчивая шестеренки да болтики.
- Что еще такое? Уж не думаете ли вы учинить ссору?
Профессор покраснел как пион.
Доктор сдержался.
- Возможно, всему виной чертова жидкость... Во всяком случае, я здорово
струхнул, когда световая пульсация упала почти до нуля, токи тоже страшно
ослабли, я давал кислород, двуокись, но результат был почти незаметен. В
одиннадцать пятьдесят пять наступила стадия умирания, тогда я в отчаянии
взял и... задержал...
- Что вы, черт вас возьми, сделали?
- Ввел через отверстие в груше один кубик адреналина. Результат был
потрясающий! Все функции восстановились, и когда я через четверть часа
ушел...
Профессор встал.
- Но это могла быть временная ремиссия. С момента отключения груши от
конуса минуло двенадцать часов. Если плазма так чувствительна и не
получает необходимой для нее энергии...
- Быстрее, господа! В лабораторию! Финк, бутылочку с жидкостью, быстро!
Мы помчались к двери, словно ученики, подгоняемые громким голосом.
- Осторожнее, мой пиджак! - крикнул Джедевани, сопевший рядом со мной
и, казалось, пребывавший в жутком настроении. - Я знал, что так просто это
не кончится, что оно выкинет еще не один фортель.
- Кто "оно"?
- Ну, человек с Марса.
В лаборатории было тихо. Я первым подбежал к гальванометру, глянул в
оконце - темное!
- Черт, господин доктор, этого я от вас ну никак не ожидал... Он
уничтожен, он, похоже, мертв... Мы там сидим и болтаем, а здесь плазма
погибает. Ареантроп погибает, неужели вам не ясно? А вы препираетесь с
инженером, отстаивая свои никчемные мелкие амбиции.
Доктор, казалось, готов был провалиться сквозь землю.
- Я... даю слово, когда я уходил, состояние плазмы было прекрасное,
ведь я же всю ночь здесь просидел...
- Тише! Инженер - жидкость!
Профессор Уиддлтон был, как говорится, в своей стихии. Молниеносно
вырвал у доктора шприц, набрал несколько капель загадочной жидкости и
сунул иглу в отверстие панциря. Шли секунды - поршень шприца дошел до
конца. Мы затаили дыхание.
Неожиданно в оконце еле заметно блеснуло, одновременно шевельнулась
стрелка гальванометра. Блеск повторился - по внутренности "пузыря"
разлилось слабое световое пульсирование.
- Слава Богу, - просиял профессор. - Ничего не поделаешь, придется
начинать сборку. - Он окинул нас взглядом. - Похоже, вы намерены создать
здесь этакую модель ученого мира в миниатюре. Сколько ученых, столько
точек зрения, теорий и так далее. Играем, значит, а ареантроп тем временем
подыхает. Этому надо положить конец, говорю вам. Подобные академические
дискуссии и доклады на полдня необходимо прекратить. Здесь надобно
действовать. Господин инженер, извольте-ка совместно с доктором собрать
машину, чтобы она могла принять необходимую ей для жизни энергию. Болтать
будем потом.
- Ну, ну, чтобы оно, стало быть, снова могло психовать, - бросил
Джедевани.
- А вы что, сюда загорать приехали? - С профессором шутки были плохи.
- Профессор, - отважился я заметить, - сможет ли инженер на сто
процентов поручиться, что овладеет излучением и сумеет его выключить в
любой момент?
- Думаю, да, разве что машина перестанет быть машиной, - бросил Финк
после недолгого раздумья.
- Что это значит?
- А то значит, что если он мыслит и, как я думаю, плазма является
реальным конструктором всей машины, то он сумеет сообразить, что
произошло, а снова овладев своим аппаратом, сможет реконструировать
устройство атомной трансформации. Вот тогда-то я не отвечаю ни за что.
- Похоже, вы умываете руки? - медленно проговорил профессор.
- Нет. Просто не дам никакой гарантии, но монтаж начну немедленно.
- Понятно. Убедительно прошу - приступайте.
Инженер с помощью доктора извлек грушу из штативов, осторожно взял ее в
руки и вышел. Мы еще некоторое время оставались в лаборатории.
- Что будем делать, профессор? - спросил я.
- Поместим конус в камеру с марсианской атмосферой и попытаемся
втолковать ему, что мы не враги, то есть станем воздействовать на него уже
не газовыми снарядами, а мыслью, - профессор говорил медленно, явно
раздумывая.
- А не возвращаемся ли мы к исходному пункту? - заметил я. - Сведения,
которыми мы располагаем о его конструкции, весьма туманны, не говоря уж о
самой плазме, об этом "центральном мозге"...
- Мозге? Прекрасное определение, - профессор, казалось, пришел в
восторг. - Есть идея, - воскликнул он и выбежал из лаборатории. Фрэйзер
пошел следом.
Маленький синьор Джедевани остался со мной. Тщательно протер лоб
платком, оглянулся и сказал:
- Я чувствовал, что это кончит себя скверно. Четыре года я стоял у
циклотрона с тремя миллионами вольт, но это была игра. Что тут творит, что
тут творит! - и с этими словами отчаяния он вышел.
Я пошел наверх, раздумывая над словами профессора. Неужели он наконец
нашел ключ к взаимопониманию с марсианином? Поверить в это было трудно. В
малом монтажном зале, куда я заглянул по пути, стоял Линдсей с
профессором. Профессор быстро устанавливал какие-то аппараты, среди
которых я узнал большой динатронный усилитель и каскад усилителей высокой
частоты.
В центре зала стоял большой стул, что-то вроде электрического - так мне
показалось в первый момент, поскольку на верхней части спинки размещалось
нечто вроде металлического чепчика, к которому были подведены кабели.
- Включайте поскорее аккумуляторы, - сказал профессор, - и давайте сюда
катодный осциллограф, на площадку. Позвоните Бэрку, пусть поможет, - и,
обращаясь ко мне, заметил, - знаете, что я надумал? Это фантастический
проект, но что нам поможет еще, как не фантазия? Понимаете, я хочу уловить
электрические токи, которые вырабатывает кора головного мозга одного из
нас, усилить их в несколько миллионов раз и послать на электроды
рентгеновской трубки. В зависимости от напряжения, сила рентгеновских
лучей будет изменяться. Этим, регулируемым токами нашего мозга, излучением
я стану воздействовать на ареантропа.
Вошел Бэрк. Они с инженером принялись монтировать части аппаратуры.
Профессор велел мне сесть на стул, наложил на голову медный обруч и
подключил несколько контактов.
Послышался низкий гул. Профессор возился с аппаратурой, не переставая
говорить:
- Вы понимаете, что я имею в виду? Наша речь, наши жесты и так далее
непонятны пришельцу с Марса. Но быть может, характер его психических
процессов в самом центре, в
...Закладка в соц.сетях
