Жанр: Научная фантастика
Астронавты
...атмосферы и
устройство для преобразования климата. Но по мере того как мы узнавали
новые факты, гипотезы отпадали одна за другой. Проектная мощность Мертвого
Леса в тысячи раз превышает потребности тех устройств, о которых я
говорил. Значит, не в них разгадка. Тогда "Маракс" все свои предположения
стал подгонять к определенному ответу. Мы не разрешили ему это и старались
направить его рассуждения к другим решениям. В ходе этой работы он
выдвигал самые запутанные гипотезы, исследовал, возможны ли они, и каждый
раз отвечал нам: "Нет!"
Арсеньев остановился перед погасшим катодным экраном и, повернувшись ко
мне спиной, продолжал:
- Я не скоро забуду это время. "Маракс" упорно возвращался все к тому
же ответу: мне казалось, что это попросту озлобление мертвого механизма,
мстящего нам за свою долгую покорность. Как вы знаете, "Маракс" отвечает
не словами, а начертаниями... но они были так ясны... - Он не договорил и
обернулся к физику, проверявшему каким-то маленьким прибором ход кривой на
диаграмме.
- Я завидовал твоему спокойствию, Лао, - сказал он.
- Завидовать было нечему, уверяю тебя, - возразил китаец. - Как видно,
путь от разума к сердцу пролегает у меня на большом расстоянии от лица, но
и мне было не легче.
Арсеньев смотрел в гладкую поверхность экрана, как в зеркало, и вдруг
отвернулся от него.
- Когда мы, наконец, услышали объяснение, то оказалось, что все мы
догадывались о нем с самого начала, но никто не решался произнести эти
слова.
- Какие же это слова, профессор?
- Уничтожение жизни на Земле, - прямо сказал астроном и, выждав
немного, снова принялся шагать в полном молчании. - Мертвый Лес - это
остатки излучателя, который должен был выбросить на Землю радиоактивный
заряд.
Тишина была такая, что я слышал шорох, с которым катилось по бумаге
колесико прибора в руках у физика. Шаги Арсеньева раздавались в этой
тишине равномерно, спокойно, как стук маятника.
- Я приказал Солтыку изменить курс, - добавил астроном немного
приглушенным голосом. - Сейчас мы летим туда, откуда к Мертвому Лесу ведут
силовые трубы...
Ничто не изменилось. Инструменты оттягивали мне руки, я не двигался с
места, только сердце начало биться медленно и сильно, как перед битвой.
- Профессор, разве они...
- Не спрашивайте. Сейчас еще ничего нельзя сказать. Пойдемте в
Централь; мы пролетели уже семьдесят километров. Цель должна быть близко.
Мы прошли через коридор. Арсеньев осмотрел приборы "Предиктора" и
обернулся к Солтыку.
- Мы снизимся сейчас на шесть тысяч метров.
Он проверил курс, которого мы должны были держаться.
- Когда появится свет, позовите меня.
- Какой свет, профессор? - спросил я.
- Сами увидите.
С этими словами он вышел вслед за китайцем. Солтык передвинул рычаги
"Предиктора". Корабль начал снижаться. Звезды исчезли, и телевизоры
потемнели. Мы переключились на радар. Экраны позеленели, но их свечение
только обманывало нас. Некоторое время мы летели вслепую. Потом в этом
непроглядном мраке появился серый отсвет, словно перед рассветом, хотя
ночь настала всего часов двадцать тому назад. Когда мы сообщили об этом
Арсеньеву, он велел еще больше снизиться. Мы теряли высоту, спускаясь до
четырех, трех, наконец двух километров. На востоке в тумане проступал
неподвижный серый свет; под нами проносилась большая, окутанная мраком
равнина.
Я стоял у экранов между Арсеньевым и Солтыком. Мы спускались, чтобы
приземлиться. Несколько минут "Космократор" падал наискось, словно летящий
к земле нож, потом сильно дрогнул. Темноту разорвало пламя. Сотрясая
воздух гулом тормозящих двигателей, корабль летел над самой поверхностью
почвы. Пучки разлетающихся во все стороны магниевых ракет освещали
нескончаемые ряды холмов, волнующихся, как вода, в мигающем, трепещущем
блеске. Люки на дне раскрылись. Два ряда широко расставленных гусениц со
свистом рассекали воздух. Еще раз загудели носовые сопла, и в пламени
выхлопов показались ряды песчаных бугров. Легкое, но явственное содрогание
пронеслось по всему корпусу: передняя пара гусениц на миг прикоснулась к
вершине холма, потом мощный толчок швырнул нас кверху. Ракета мчалась с
пронзительным скрежетом, все тяжелее оседая на шасси. Струи песка стегали
по корпусу, осыпаясь по нему с глухим шумом: Пол под ногами у нас дрожал и
подскакивал на неровностях, словно корабль снова хотел взвиться в воздух.
Эта дрожь постепенно сменялась все более спокойным колыханием. Корабль еще
раз накренился, выпрямился и остановился. В тишине слышалось только
шипенье воздуха, наполняющего цилиндры амортизаторов.
Не прошло и получаса, как нижние дверки раскрылись, и по спущенной
наклонной плоскости съехал гусеничный автомобиль. Я занял место за рулем,
рядом со мною сел Арсеньев, установив индикаторы излучения на расстоянии
вытянутой руки. Солтык и Райнер поместились сзади: опираясь на перекладины
вертикальной колонны, служившей штативом излучателю, они могли осматривать
местность через верхние стекла, не теряя из виду аппаратов, размещенных по
стенам.
Автомобиль выкарабкался из глубокого рва, пропаханного "Космократором"
в рыхлом песке. Мы направились на восток. В лучах фар видна была мрачная
однообразная местность до самого горизонта, плоская, пересеченная низкими
волнами мелкого, буровато-желтого песка. Лишь кое-где торчали менее
поддающиеся выветриванию глыбы, отполированные, как стекло. Дул сильный
попутный ветер он двигал перед собою летучие пески, поднимал с вершин
холмов развевающиеся клубы пыли и швырял их на панцирь нашего автомобиля.
Изредка попадались одинокие известняковые скалы, окруженные глыбами
поменьше, обветренные и побуревшие. В лучах фар от них падали длинные
плоские тени, убегавшие в противоположную нашему движению сторону.
Через некоторое время мы заметили длинный низкий вал, тянувшийся как
раз в том направлении, в котором двигалась наша машина. Подветренный склон
вала был твердо укатан. Поднявшись на него, мы увидели, что по верхнему
гребню вала идет неглубокий желобок, который мог служить довольно удобной
дорогой, так как по устилающему его дно щебню, смешанному с сухой темной
глиной, ехать было легче, чем по песку.
Серебристое, поднимающееся до облаков зарево занимало уже полнеба.
Вал все понижался, пока не сравнялся с поверхностью почвы. Еще десять
минут быстрой езды - и на горизонте, у самой черты его появилась яркая
белая полоса. Над ней видны были светлые выступы. Когда мы въехали на
гребень одного из последних холмов, нам открылся широкий вид.
До самого горизонта простиралось море голубоватых силуэтов. Разделенные
полосами полумрака, светились предметы, чуждые глазу, как буквы
незнакомого шрифта: звездообразные, многочленные корпуса,
сталагмитоподобные башни, ротонды с вогнутыми, покосившимися стенами,
террасообразные бастионы, - и все это сияло голубоватым светом, который
где-то вдалеке сливался в туманные неподвижные силуэты, опоясывающие
горизонт огромным серпом. Над всем этим пространством дугами шли белые
арки, образуя огромную сеть лучистых сводов.
- Город... - прошептал я. Рука сама невольно уменьшила обороты
двигателя, и автомобиль остановился у склона холма. Волны песка за
пределами света фар были озарены далеким призрачным светом.
Я взглянул на астронома:
- Поедем?
- Мы для того и прилетели с Земли, - ответил Арсеньев.
Я отпустил тормоз - автомобиль тихо съехал вниз. Потом двигатель
заработал, и я прибавил газу. Арсеньев дотронулся до моего плеча и велел
уменьшить скорость. Я наклонился к переднему стеклу, чтобы охватить
взглядом большее пространство. Теперь мы делали не более двадцати
километров в час. Двигатель утих, только гусеницы визжали и скрежетали,
давя какие-то громко трескавшиеся осколки. Один раз под нами что-то
загремело, словно мы ехали по пружинящим железным листам. Я бросил сноп
света подвижным фонарем: автомобиль шел по длинной светлой полосе, прямой
как стрела; она была покрыта слоем песка, из-под которого проглядывали
плоские темные пластины.
С обеих сторон появились первые здания. Сначала это были длинные,
змеевидно расходящиеся блоки на конусообразных подпорках. Под их
светящимися стенами по самой земле ползли черные тени. Проезжая близко, я
разглядел растрепанный пучок труб, выходивший из колодца, окруженного
светящимся кольцом. Далее стояли здания: одни - поднимавшиеся ступенчатыми
ярусами, другие - совершенно гладкие, как уставленные в ряд книги, стены
третьих были разделены на узкие, попеременно вогнутые и выпуклые секции. Я
заметил, что некоторые формы зданий повторяются. В памяти у меня
запечатлелись расставленные на одинаковом расстоянии цоколи, из которых
поднимались в три стороны блестящие светящиеся пластины вроде плавников,
заканчивавшиеся наподобие изогнутых клювов.
Дорога начала разветвляться. По сторонам мелькали круглые устья
спускавшихся вниз тоннелей. Все чаще над головой проносились вторые и
третьи ярусы улиц, арками перекрывавших строения. Мы проехали ворота: они
вверху шире, чем внизу, подковообразные, с волнистыми двойными опорами.
Далее, посреди трех пилонов, соединенных стрельчатыми карнизами в
треугольник, дорога разветвлялась. Влево она поднималась по спирали и
дальше шла высоко, как воздушный мост, темнея на голубоватом светящемся
фоне, направо сворачивала, образуя широкую аллею между вертикальными
светильниками. Я свернул вправо.
Здания становились все больше и выше; в них не было даже следов ни
окон, ни дверей - всюду только светящиеся стены, то плоские, то вогнутые;
снова появились огромные трубы; они выходили из мостовой и крутыми дугами
перекрывали улицу во всю ширину, чтобы исчезнуть в кольцеобразных
колодцах. Ехать становилось все труднее. Гусеницы хрипели, хрустели,
скользили, весь автомобиль содрогался, поднимая какие-то черепки,
красновато поблескивающие в свете фар. Порой мы проезжали по обломкам,
трескавшимся, словно стекло, иногда гусеницы на протяжении нескольких сот
метров барахтались в тяжелом сыпучем песке.
Аллея окончилась. Мы выехали на площадь, окруженную белыми великанами.
Мне показалось, что они опираются на длинные колоннады, но, подъехав
ближе, я увидел, что эти огромные столбы вовсе не подпирают их, а висят
заостренными концами в воздухе, словно ряды огромных ледяных сосулек.
Появился перекресток, заваленный грудами темных обломков. Левая гусеница
зацепилась за какие-то тянувшиеся, как паутина, провода, автомобиль
дернулся, и двигатель умолк.
Несколько секунд стояло глухое молчание. Мы все придвинули шлемы к
окнам. Вокруг стояли голубоватые великаны, внизу лежала глубокая тень, в
которую свет наших фар врезался двумя желтыми полосами. Эти полосы
упирались в груду щебня, загородившую нам путь. Я запустил двигатель и
начал отводить машину назад. Воя на заднем ходу, автомобиль съехал под
огромную отвесную стену. Свет, исходивший от нее, ударил в окна, и на
секунду в наших шлемах задрожали голубоватые огоньки. Пришлось вернуться и
ехать другой дорогой. По широкой спирали мы поднялись на верхний ярус
улицы. Двигатель работал ровно и тихо; только под звеньями гусениц все
время трескались и разлетались осколки стеклянной массы. Мы ехали метрах в
двадцати над нижним ярусом; с обеих сторон двигались яйцеобразные купола,
иногда попадался плоский диск, стоящий на огромных колоннах и слегка
наклонный, как циферблат апокалиптических солнечных часов, встречались
подковообразные пролеты и снова здания, похожие на книги или с
вертикальными рядами полукруглых выступов, окруженные пучками гладких
труб. Двигатель шумел, мы проезжали улицу за улицей, а картина была все та
же: бесконечный, безмолвный, без конца и края город светился в темноте; в
глухой тишине потрескивал щебень под гусеницами; одни кварталы отступали и
скрывались, а на их место выплывали новые, такие большие и высокие, что
холодный блеск их верхушек прятался в тумане, плывшем с невидимого неба.
На перекрестке дорога, по которой мы ехали, спустилась отлогой спиралью
на середину площади, окруженной широкой раскинутой анфиладой. Здания,
казавшиеся с высоты верхнего яруса еще более монументальными, вблизи
представляли мрачное зрелище и были покрыты тонкой сеткой трещин. Кое-где
стены осели, как пласты воска, опаленные жаром, и с них свисали толстые
сплетения застывшей стекловидной массы. Миновав площадь, мы попали в узкий
промежуток между двумя крыльями огромного здания, поднимавшегося,
казалось, до облаков. В глубине мелькали хороводы огней, то высоко, то
низко, а мимо нас плыли контуры зданий, все более текучие, одни странно
изуродованные, словно вздутые, другие с сорванными и скрученными в трубки
кусками светящейся массы, сверкавшей, даже будучи раздробленной в мелкую
пыль. Мы заметили, что вращающиеся гусеницы нашего автомобиля тоже начали
светиться.
Иногда во время этой бесконечной езды мне казалось, будто все плывущее
мимо нас лишь беспорядочное нагромождение самых разнообразных минералов
или образовавшиеся в течение целых эпох залежи гигантских кристаллов,
опаленных вулканическим огнем, потрескавшихся и выветрившихся в ураганах
пустыни. Но вдруг из-под щебня появлялся участок гладкой как стекло
мостовой или мелькал на углу кусок трубы со следами швов на выпуклой
поверхности - несомненное доказательство работы каких-то живых существ.
Тогда я шире открывал глаза и прижимал шлем к стеклу, чтобы увидеть,
наконец, хоть одного из обитателей этого безмолвного, хотя и ярко
освещенного города.
Тем временем здания, мимо которых мы ехали, становились все более
странными и причудливыми. То здесь, то там среди светящихся плит темнели
клубки как бы оборванных щупальцев, змей или кабелей. Потом, когда сверху
дорогу пересек темный силуэт моста, мне показалось, что под опорами лежат
огромные звериные туши, от которых свет отражается серебристыми бликами,
как от громадных рыб. Вблизи я разглядел висячие воздушные конструкции, а
под ними лежащие грудой длинные сплюснутые сигары, словно корпуса ракет
или самолетов, окруженные спиральными поясами, погнутыми и разорванными.
Мы въехали под развалины моста, на миг погрузились в полный мрак, который
фары прорезали надвое желтыми полосами, и вынырнули по другую сторону. Тут
уже не было даже и следа мостовой, а грунт превратился в какую-то
полустеклянную, полушлаковую заскорузлую массу, по которой гусеницы
скользили, ломая тонкую корку, попадали в пустоты и начинали буксовать со
страшным лязгом.
В отдалении светились гладкие массивы огромных откосов, а вокруг
простиралась холмистая пустыня, на которой стояли блоки, словно застывшие
в момент плавания, - исковерканные, переплетенные, как увеличенные в
тысячи раз фестоны, витки и гирлянды, в которые превращается, оплывая,
парафиновая свеча.
Кое-где торчали обломки конструкций, скелеты, на которых застыл
стекловидный строительный материал. Они поднимались над грудами развалин,
развороченные, черные, отсвечивающие ржавыми пятнами в свете фар. Ночная
темнота, отгоняемая на улицах к небу высокими зданиями, лежала здесь у
самой земли. Вдруг, когда машина, объезжая неглубокую воронку, повернула
вбок, в полосах света наших фар мелькнули две скрюченные фигуры. Я тотчас
же затормозил и дал задний ход, одновременно направив в ту сторону сноп
света. На тлеющем голубоватом фоне выделялись фигуры двух карликов. Я
усилил свет - это были два обломка столбов, наполовину погрузившихся в
грунт.
Дальше здания исчезли словно выкорчеванные и теперь видны были только в
отдалении. Неподвижно светясь, они опоясывали пространство широким
кольцом.
Здесь, где мы ехали, весь грунт светился мутным, словно проходящим
сквозь фильтр, светом: фосфоресцирующий шлак был смешан с темным не то
каменным, не то металлическим щебнем. Ехать было все труднее: равнина
переходила в небольшой, но крутой склон. Двигатель захлебывался от рева,
гусеницы, напрягаясь, пронзительно скрежетали, зарываясь временами чуть ли
не по самые оси. Вдруг двигатель взвыл от перегрузки. Мы достигли вершины
склона, и я затормозил.
Под нами зиял неглубокий кратер. От него исходил мутный колеблющийся
неровный свет с грязно-фиолетовыми, желтоватыми и зелеными оттенками, как
от гнилья. Дно было гладкое, вогнутое, пустое, но в глубине образующей его
стеклянистой массы маячили какие-то вплавленные в нее, как в янтарь,
жилистые скрюченные тени, корпуса машин, фигуры.
"Что это значит?.. Где мы?" - хотел я спросить, но горло сжала спазма,
и мне не удалось произнести ни звука. Кто-то коснулся моего плеча и дал
знак повернуть. Я молча кивнул, запустил двигатель, и мы медленно
двинулись вокруг кратера; а за стеклами плыли черные, погрузившиеся в
грунт развалины, словно корпуса огромных машин, слившиеся в бесформенную,
оплывшую массу. Наконец мы вернулись на нижний ярус улицы, где ехать было
легче.
Автомобиль, подскакивая на неровностях, шел у подножья больших зданий.
Я стиснул руки на штурвале и, вслушиваясь в шум двигателя, смотрел вперед,
а улицы вились и вились без конца. Сверху отбрасывали отсвет огромные
гладкие стены, закругленные углы, опоры, колонны; над нами проплывали
черные навесы других ярусов. Я не мог оторвать взгляда от этого зрелища -
такого величавого и неподвижного, словно все, что здесь находилось, должно
было стоять вечность, озаряя ночь все тем же голубоватым сиянием. От
обилия впечатлений я был словно в тумане и иногда забывал даже, что рядом
сидят товарищи; мне казалось, будто это путешествие во мраке продолжается
не часы, а целые годы. Случайно обернувшись и увидев, что Райнер с
Арсеньевым записывают показания приборов и сравнивают движения стрелок на
индикаторах излучения, я удивился, как может их занимать еще что-нибудь,
кроме этих безмолвных светящихся контуров, проплывающих за окнами.
В течение последней четверти часа астроном несколько раз дотрагивался
до моего плеча, приказывая сворачивать то вправо, то влево; я не сразу
понял, чем он руководствуется в выборе пути, но потом заметил, что он
следит за шкалой индукционного аппарата.
Когда мы выехали на более широкую улицу, астроном приказал мне
остановиться. Двигатель умолк. Мы инстинктивно плотнее затянули
герметические затворы шлемов и вышли через откидную дверцу. Мостовая была
усыпана мелкими опилками, светившимися так, словно в каждый стеклянный
осколок была вплавлена серебряная искорка. Шум шагов гулко раздавался в
тишине. Иногда ветер гнал по каменным плитам тучи пыли и свистел где-то
поверху, как разрезаемые листы железа.
Над нами из амбразуры остекленевшей конструкции торчал изогнутый книзу
пучок оборванных проводов толщиной в руку. Дальше из-за плоской стены
блока виднелся дугообразный фасад большого здания. В глубине улица
расходилась на три стороны: две ветви шли вверх, третьей был тоннель,
обращенный к нам огромным светящимся устьем. Внутри он суживался, как
конусообразная, закрученная в виток раковина.
Арсеньев некоторое время смотрел на индикатор, потом взял у Райнера
индукционный аппарат, перевесил его через плечо и вызвал нас. Мы собрались
возле него. Последним подошел Солтык: он долго стоял у машины, пытаясь
направить свет фар вглубь винтового тоннеля.
- Нам понадобятся инструменты, - сказал Арсеньев.
Как только мы вышли из машины, наушники наполнились мелкими,
надоедливыми потрескиваниями; и чтобы лучше слышать друг друга, мы должны
были сближать шлемы.
- Нам нужен кран с клещами, ломы и заряды фульгурита, - продолжал
астроном.
Он оглядел нас поочередно, потом решил:
- Смит останется со мной, а вы возвращайтесь на ракету. Посылаю вас
обоих, потому что Осватич еще лежит, а Лао Цзу чувствует себя лишь
немногим лучше. - Он взглянул на часы. - Дорога туда и обратно должна
занять не более трех часов, включая время, нужное для погрузки материалов.
- Ехать сейчас же? - спросил Солтык, делая шаг к машине.
- Да.
Инженер сел первым, за ним влез Райнер. Двигатель зашумел, и машина
двинулась, слегка покачиваюсь. Мы следили за ней глазами: она скрылась за
поворотом, и некоторое время еще слышался громкий рокот двигателя, -
очевидно, машина пробивалась через кучу песка или щебня, - потом все
утихло, только высоко над нами свистел ветер.
- Профессор... - сказал я. Он не услышал. Мелкие, частые потрескивания
раздавались в наушниках все время, словно на натянутую пленку тонкой
струйкой сыпался мак.
- Профессор, - повторил я громче, - где... они?
Он понял, подошел ко мне. Окошко его шлема было в тени, и каска с
торчащими сетками радароскопов, к виду которой мы уже привыкли, сейчас
вдруг поразила меня. Мелькнула безумная мысль: "Действительно ли это
Арсеньев, мой товарищ, человек?.." Но в следующее мгновение я увидел за
стеклом шлема его ясные, светлые глаза.
- Они исчезли, - сказал он.
- Как? Каким образом? Все?..
- Этого я не знаю. Больше ни о чем не спрашивайте сейчас. Индукционный
аппарат показывает, что где-то недалеко проходят подземные кабели...
- Поэтому мы остались здесь?
- Да, я ищу главный силовой кабель. Быть может, нам удастся добраться
до места, откуда все началось...
Помолчав, астроном добавил:
- Сейчас мы должны разойтись. Каждый отойдет на четыреста шагов и по
спиральной линии вернется на то место, где мы сейчас стоим, все время
стараясь обнаружить акустическое эхо. Кто найдет его первым, даст другому
знать красными ракетами. На радиосвязь полагаться нельзя. Все ясно?
- Да.
Он повернулся и двинулся крупными, легкими шагами. Я постоял еще
секунду, потом взглянул на гирокомпас и направился в противоположную
сторону.
Свой радиоаппарат я выключил. Сапоги гулко стучали по каменным плитам.
Эхо шагов раздавалось в пустоте с удвоенной силой. Приближаясь к стенам,
сверкающим холодным блеском, я видел свою неясную тень на мостовой. Я шел,
как мне приказал Арсеньев, двигая в обе стороны устьем аппарата, и считал
шаги. Отсчитав четыреста, повернул обратно. Пока мне не удалось ничего
обнаружить. Красный глазок внутри шлема - указатель радиоактивности -
светился слабо, что говорило лишь о незначительных следах излучения, но
его свет усиливался, когда я приближался к стенам. Я поднял голову. Там,
выше, стены резко обрывались под черным как смоль небом. Я шел еще с
минуту, когда вдруг услышал за собой шаги.
Это не было эхо.
Все мое лицо покрылось потом. Теперь я был уверен, что за мною кто-то
идет, и этот "кто-то" - не человек. Я неожиданно остановился - шаги
утихли; шагнул вперед - они раздались снова.
Меня охватил гнев. Обернувшись, я сорвал с плеча лучевое ружье, навел
его и, наклонившись, как для прыжка, принялся вглядываться вглубь улицы.
Она была пуста. В тусклом сиянии виднелась она вся, суживающаяся вдали и
сливавшаяся с другими отсветами. С минуту я тщетно вглядывался, потом
перекинул ружье через плечо... и услышал звук шагов... Поднял ружье...
шаги раздались снова... Ну да! Звук, который я принимал за шаги, издавала
пряжка ремня, ритмично постукивавшая о складки комбинезона, а я принимал
этот близкий, у самого уха, шелест за эхо шагов.
Пристыженный, я повернулся. В этот момент над зданием один за другим
появились три красных огня. Они вспыхнули и начали медленно спускаться,
таща за собою хвосты пурпурных искр. Я прибавил шагу и вскоре увидел
Арсеньева: он стоял на эллиптической возвышенности.
- Кажется, здесь, - сказал он.
Мы свернули в сторону. Там открывался неглубокий тоннель; его устье
было похоже на выгнутую книзу, разверстую пасть кита. Сходство усиливалось
висевшими над входом короткими стеклянными шипами или клыками. Внутри было
темно. Арсеньев включил фонарик и вошел, я - за ним. Дорога вела вниз по
наклонной поверхности, извивавшейся спиралью.
Мы спускались долго. Иногда в стенах открывались овальные отверстия
других тоннелей; тогда Арсеньев взглядывал на стрелку индукционного
прибора: мы шли все время по следу невидимого кабеля. Вдруг мы услышали
совсем другой звук: под ногами был металл Путь преградили три большие
трубы, идущие от стены к стене. В просвете между ними струился
колеблющийся свет Мы с трудом протиснулись под самой нижней трубой. Я влез
первым и зажмурился, ослепленный.
Перед нами была залитая светом наклонная дорога. Еще шагов двадцать, и
появился большой зал. Потолок его переливался рассеянным зеленоватым
блеском, как поверхность моря, освещенная солнцем. Свет равномерно то
усиливался, то ослабевал. Зал был круглый, с двух сторон ограниченный
выступающими откосами. Хорошее освещение позволило мне убедиться, что
замеченное мною еще в тоннеле не было ошибкой: тонкая пленка глазури на
каменных стенах доказывала, что здесь когда-то пылал небывалый жар. Под
откосами лежали не расплавившиеся до конца цилиндры из белого вещества,
похожего на фарфор. С потолка из отверстий, откуда торчали обломанные,
оплавленные трубки, свисали десятки оборванных проводов. Некоторые из них
доходили до цилиндров на полу, другие - до каких-то шаров с рогами,
расходящимися лучами из выпуклости в самом цент
...Закладка в соц.сетях
