Жанр: Научная фантастика
Астронавты
...человека, а помогает
ему, и это единственный путь к прогрессу.
- Профессор... а нельзя ли построить такую машину, которая бы сама
изобретала?
Чандрасекар помолчал.
- Сейчас - нет. Что будет дальше... трудно сказать. Для меня ясно одно:
никакая машина не может сделать человека ненужным. Когда-то, сто лет
назад, люди боялись машин, думали, что машины отнимут у них работу и хлеб.
Но виноваты были не машины, а плохое общественное устройство. А что
касается "Маракса"... вот что я вам скажу. Я упоминал о рояле и
композиторе. Это сравнение мне кажется удачным. Подобно тому как настоящую
прекрасную музыку может извлечь из инструмента только виртуоз, так только
математик может полностью использовать хотя и ограниченные, но все же
очень большие возможности "Маракса". Часто, когда я ночью сижу здесь и
работаю, происходит странная вещь: мне кажется, будто исчезает граница
между мною и "Мараксом". Иногда я ищу ответы на заданные вопросы в
собственной голове, иногда пробегаю пальцами по клавишам и читаю ответы на
экранах... и не чувствую существенной разницы. И то и другое - одно и то
же, собственно говоря.
Снова наступила тишина, в которой слышался только шорох токов.
- Профессор... - голосом, приглушенным почти до шепота, спросил кто-то
из ребят, - это вы построили "Маракс"?
Чандрасекар поднял на него свои лучистые глаза, как бы оторвавшись от
глубокого раздумья.
- Что ты сказал, мальчик? Я?.. Нет, да что ты! Инженер Солтык, кажется,
сказал что-то в этом роде... Нет, я был только одним из многих. Но я помню
время, когда были сделаны первые попытки создать мыслительные машины.
Началось это лет тридцать тому назад. Несколько ученых пытались построить
прибор, который заменил бы слепым глаза, - прибор для чтения. Самая
большая трудность заключалась в том, чтобы заставить его распознавать
буквы, большие и маленькие, рукописные и печатные, - так, как это делают
наши глаза. Когда конструкцию этого прибора удалось придумать, один из
ученых показал схему знакомому физиологу, ничего не объясняя. Физиолог
посмотрел и воскликнул: "Да ведь это четвертый слой нервных клеток в
зрительном центре мозга!"
Таким образом появилась первая машина, подражавшая функции мозга.
Правда, только одной функции, но ведь это было начало...
Среди ребят, слушавших в глубоком молчании, началось какое-то движение.
Самый младший проталкивался между товарищами, пока не вынырнул у самого
края блестящего пульта; покраснев, как свекла, и задыхаясь, он выпалил:
- Профессор, мне четырнадцать лет, но... Не смейтесь только! Я никогда
еще не видел такого умного человека! Скажите, пожалуйста, что нужно
делать... чтобы стать таким, как вы?
Чандрасекар устремил на мальчика спокойный взгляд.
- Мне еще далеко до идеала, - произнес он, - да и не хотел бы я им
быть. Если во мне и есть что-нибудь, достойное подражания, так разве
только то, что я люблю математику. Что я могу еще вам сказать? Мой учитель
оставил мне наказ, которому я стараюсь следовать. Вот он: не
успокаиваться! Никогда не удовлетворяться сделанным, всегда стремиться
вперед. Именно так всегда поступали люди, которым удалось чего-нибудь
достигнуть в своей жизни. Когда Макс Планк после многих лет кропотливого
труда открыл квантовую природу энергии, люди ограниченного ума сочли это
достославным венцом его усилий и признали его труд законченным. А для него
это открытие было лишь началом. Изучению и исследованию квантовой природы
энергии он посвятил всю свою жизнь. Ребята, никогда не преклоняйтесь перед
собственными идеями, никогда не успокаивайтесь, бейте по своим теориям с
такой силой, чтобы отлетало от них все, что не соответствует истине. Я
знаю: поступать так нелегко, но в науке, как и вообще в жизни, больше нет
столбовых дорог. Эпоха случайных открытий и незаслуженных карьер ушла в
прошлое. А сейчас, если вы разрешите, я немного провожу вас. Вы у нас
собираетесь ночевать или хотите вернуться сегодня?
- Мы ночуем внизу, на базе.
- Прекрасно. А теперь пойдемте. Я уже четырнадцать часов не видел неба.
По треугольному коридору они вышли из ракеты. В зале все так же кипела
работа. Трубчатые леса, выдвигавшиеся телескопически, были уже убраны
из-под хвостового оперения. Они появились теперь у носа корабля,
окруженного рабочими. Ребята, попрощавшись взглядом со стройным, словно
отлитым из серебра, корпусом ракеты, спустились вместе с профессором по
движущейся лестнице и, проехав в вагоне по тоннелю, очутились за пределами
верфи, на открытом воздухе. Низкие дождевые тучи расступались, исчезая за
горами. В разрывах их темно-серого покрова показалось чистое небо.
Профессор пошел с ребятами по неизвестной им дороге вдоль западной
стены. Вскоре высокие башни и трубы остались позади. Кругом расстилались
травянистые, слабо всхолмленные луга, переходившие вдалеке под скалами в
крутые языки осыпей.
Разговор шел о полете на Венеру.
- Ну вот, мы, математики, выходим из лабораторий, - говорил
Чандрасекар. - Когда-то мне для работы достаточно было карандаша и бумаги,
а сейчас математика становится занятием, полным интересных приключений...
Профессор рассказывал ребятам о Венере, о ее белых облаках, о
свирепствующих там страшных бурях и циклонах, о таинственных безбрежных
океанах. Но все это ничуть не отпугивало ребят: глаза у них горели еще
ярче. Кто-то спросил о загадочных жителях планеты. Нет ли новых сведений о
них? Как собирается поступить с ними экспедиция? Будет ли война?
- Мы не хотим нападать, - возразил профессор. - Но если придется, мы
будем защищаться. Каким образом? Мы, собственно говоря, не берем с собой
никакого оружия, но наши атомные моторы - это запасы мощного взрывчатого
вещества. Есть у нас также несколько ручных огнеметов... и некоторое
количество гаммексана. Мысль взять его с собой мне кажется не особенно
удачной, но осторожность не мешает. Вы не знаете, что такое гаммексан? Это
новый инсектицид, очень сильный. Дело в том, что некоторые до сих пор
думают, будто Венера населена чем-то вроде насекомых. Я лично не
придерживаюсь этого мнения.
- А какого, какого?..
Чандрасекар снова улыбнулся:
- Никакого. Я могу с чистой совестью повторить слова Сократа: "Я знаю,
что ничего не знаю". На этот вопрос я отвечу вам, когда увижу обитателей
Венеры.
Узкая тропинка среди травы, бегущая отлогими петлями, спускалась к
зеленовато-серебристым замшелым камням.
- Видите? - указал профессор. - Ледниковая морена. А там, за этим
порогом, озеро.
Налетавший ветер приносил влажную прохладу. Тяжелые капли дрожали на
стеблях трав. Тропинка исчезла. Перешагнув через растрескавшийся
известняковый порог, торчавший из травы, будто побелевшее ребро какого-то
чудовища, они вышли на обрывистый берег. Внизу лежала широкая водная
поверхность, замкнутая гранитным кольцом скал. Крутые обрывы ниспадали
каменными лавинами к блестящему зеркалу воды, где в точности, лишь в
перевернутом виде и на тон темнее, повторялся береговой пейзаж. Солнце с
каждым мгновением теряло свой ослепительный блеск и спускалось за зубцы
вершин, вонзая в черную воду столб рубинового света. Уступы и впадины
отвесных утесов погружались в сумрак, весь ландшафт бледнел и темнел, а
небо казалось холодным и как бы пропитанным удивительно грустным
темно-синим светом. Последние облака угасали, как груды оранжевых углей.
Все умолкли. Ребята и профессор стояли между двумя высокими скалами,
словно в развалинах огромных ворот, глядя в посветлевшее над гребнем гор
небо; ветер то усиливался, то утихал, - и тогда издали доносился шум
водопада.
Возвращались уже в сумерках. Ребята, перебивая друг друга, делились
впечатлениями. Они были голодны и все время ускоряли шаг. Профессор,
оказавшись почти последним, говорил мало. Один раз только он спросил у
своих спутников, кто кем хочет быть.
Из тех пятерых, которые шли с ним, один хотел быть химиком и посвятить
себя разработке атомных проблем, другой - астробиологом, остальные -
пилотами космических кораблей.
- А математиком никто? - полушутливо-полусерьезно спросил профессор.
Самый младший из ребят, шедший рядом с ним, ответил, что хочет быть
математиком.
- Значит, уже не астронавтом? Нехорошо так часто менять решения. А
может быть, только для того, чтобы меня утешить?
Но мальчик не смутился:
- И астронавтом и математиком... как вы.
Чандрасекар ничего не ответил. Ребята шли уже по равнине, и он догнал
шедших впереди. Теперь ему было слышно, о чем они говорили.
- Я читал, что скоро можно будет делать искусственный белок, - говорил
один.
- Раньше наука была не такая, как сейчас, - добавил другой. - Потому и
было плохо.
- Да, когда читаешь историю, только тогда и видишь...
- Когда я был маленьким, - доверительно сказал самый младший
профессору, - я не верил, что были войны. У меня это в голове не
укладывалось. Люди были тогда какие-то странные. Они были дикие, совсем
дикие!
- Глупые были! - запальчиво отозвался кто-то.
Профессор остановился. Те, кто шли впереди, вернулись, думая, что он
хочет проститься. Невдалеке светились окна домов.
- Ты ошибаешься, мальчик, - произнес Чандрасекар. - Вы все ошибаетесь.
Люди и раньше были такими, как сейчас, только мир был устроен плохо. Вы
ведь знаете, для чего хотели применить атомную энергию и что из этого
получилось? Не вздумайте называть людей, живших пятьдесят лет назад,
дикарями и глупцами. Именно в то время жили те, кто боролся с темными
силами в человеке, - а это гораздо труднее, чем даже самое далекое
межпланетное путешествие! И хотя знаний у них было несравненно меньше, чем
у нас, к ним нельзя не питать уважения, так как только благодаря им мы
можем создавать сейчас искусственные солнца и электрический мозг. И
благодаря им мы полетим к звездам.
Положив руки на плечи ребят, стоявших поближе, он добавил:
- Это хорошо, что у вас такие высокие стремления. То, что нам кажется
новым и исключительным, да хотя бы наша экспедиция, для вас будет делом
обычным. Вы - наша смена, и вы двинете науку вперед. Вы будете идти все
дальше и дальше, ибо чем полнее человек познает мир, тем необъятнее
горизонты, которые перед ним раскрываются. Вы помните наказ моего учителя?
- Не успокаиваться! - отозвались ребята из темноты не очень стройным,
но мощным хором.
- Передаю его вам. Прощайте. Если мы когда-нибудь встретимся, я смогу
ответить вам еще на многие вопросы, так как это будет уже после нашего
возвращения.
Он вышел из их круга и широким неторопливым шагом направился в сторону
верфи. Мальчики в глубоком молчании следили глазами за его удаляющимся
силуэтом. Еще минута - и он исчез во тьме.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАПИСКИ ПИЛОТА
ГАННИБАЛ СМИТ
Меня зовут Роберт Смит, мне двадцать семь лет, и я родился в
Пятигорске. Я сын инженера-архитектора и заведующего аэродромом. Так я
всегда отвечал на вопрос о моих родителях, и ответ мой всегда вызывал
улыбку. Мне приходилось объяснять, что заведующий аэродромом - мой отец, а
архитектор - мать! Мой дед, Ганнибал Смит, приехал в Советский Союз еще в
1948 году, но до конца дней тосковал по Америке, хотя ничего, кроме
плохого, там не видел: он был коммунистом и негром - двойной грех, за
который ему пришлось немало страдать. В Советском Союзе он женился на
русской, и от этого брака родился мой отец. Мы жили неподалеку от
аэродрома в одноэтажном домике на склоне горы, где когда-то находились
малахитовые копи. У дедушки была наверху комната, маленькая, вся увешанная
пучками сухих трав, сетками, капканами и мешочками со всякими семенами.
Чтобы не зябнуть зимой, он сам построил себе большой камин, с которым
связаны мои самые ранние воспоминания. Дедушка умер, когда мне было восемь
лет. Я помню, он был очень высоким, крупным человеком. Когда он появлялся
у нас внизу, комната наполнялась раскатами громового смеха. Он хватал меня
на руки, подбрасывал под потолок и пел русские песни, очень своеобразно
звучавшие в его устах. Он учил меня стрелять из лука, мастерил вместе со
мной воздушных змеев, играл со мной в медвежью охоту и даже похищал из
отцовских ружейных патронов порох для моих фейерверков. Мое детство было
так тесно связано с ним, что еще и сейчас в трудные минуты передо мной
возникает его темное лицо, курчавые молочно-белые волосы и чудесная
улыбка, обнажающая ровные белые зубы. Я очень любил его. Свою глубокую,
постоянную тоску по родине он скрывал от всех, и только я один, маленький
мальчик, иногда слушал его сбивчивые, с трудом излагаемые на русском,
языке рассказы. Дедушка провожал меня в школу, - в первый класс я поступил
еще при его жизни, - и товарищи завидовали, что у меня такой дедушка, а
старшие спрашивали, буду ли я писать стихи: по их мнению, я должен был
стать поэтом, как Пушкин, потому что у меня дедушка - негр. Однако поэзия
никогда не привлекала меня. Я признаю поэзию только в широком смысле этого
слова и считаю, что она простирается далеко за пределы сочинения стихов и
что ее легче найти в воздухе, в горах и в борьбе, чем за столом. Кто
знает, быть может, именно поэтому я и пишу сейчас эти строки в маленькой
каюте "Космократора", удаляющегося от моего дома с каждой секундой на
двадцать пять километров. Но не хочу предупреждать событий. Я пишу о себе
с мыслью о тех, кому придется читать эти строки. Пусть они все узнают обо
мне, чтобы вернее судить, можно мне верить или нет.
Как в тумане, помню я вечера, проведенные у дедушки, и особенно длинные
зимние вечера. Дедушка умел и любил рассказывать сказки, чудесные,
нескончаемые сказки-повести, тянувшиеся, словно нити экзотических бус,
через много вечеров, а я то дрожа, то весь пылая, но всегда с восторгом
слушал его так, как умеют слушать только дети или влюбленные. Мне было уже
шесть лет, когда впервые в его безмятежных рассказах зазвучали для меня
мрачные ноты. Возможно, это случилось и раньше, но тогда я был слишком
мал, чтобы понимать это. В те самые ранние годы дедушка значил для меня
так много, что я никогда не сумел бы даже мысленно поставить его рядом с
кем-либо из окружавших меня людей. Он был неотъемлемой частью моей жизни
так же, как и наше бело-голубое облачное небо и горные леса, в которых я
блуждал по целым дням, как вся окружавшая меня природа. Мне кажется, в
этом и заключалась разгадка моего отношения к нему: другие взрослые
входили в мою жизнь и уходили из нее, а без него я просто не мог
представить себя.
Впервые он заговорил со мною об Америке, когда мне было шесть лет. Этих
рассказов я не любил и даже боялся. Не потому, что они были очень
грустные, - нет, я не был трусом, - а потому, что я не узнавал в эти
минуты дедушку: он становился каким-то чужим. Куда-то исчезала широта его
жестов, с лица слетала улыбка, спина горбилась. Речь его становилась
скупой, медленной; он подбирал слова, стараясь смягчить слишком уж мрачные
места.
Из первого такого рассказа я узнал, что дедушка, выгнанный с фабрики,
ездил зайцем по всем штатам и, чтобы не умереть с голоду, работал
носильщиком. Потом был какой-то судебный процесс, во время которого
дедушку избили так, что у него появилась трещина в позвонке. Она плохо
срослась, и дедушке не оставалось ничего другого, как плести циновки из
соломы. Может быть, я превратно понял эту историю, но так она
запечатлелась у меня в памяти и таким именно являлся мне дедушка в моих
снах: мрачным, угрюмым великаном, сидящим среди огромных скирд золотой
соломы, из которой он должен был сплести невероятное количество циновок, а
не то...
Что должно было означать "не то", я не знаю, но в этом месте сна мне
всегда было очень страшно.
Слышал я и другой рассказ, относившийся к более раннему времени.
Дедушке было тогда около двадцати лет. Он долго нигде не мог найти работу,
но в конце концов ему удалось наняться сторожем на одну химическую
фабрику. Собственно говоря, это была настоящая развалина, но
предприимчивый владелец вырабатывал здесь жидкость, пахнувшую ванилью,
разливал ее в красивые флаконы и продавал по очень высокой пенс как
лекарство от туберкулеза. Владелец фабрики платил своим рабочим ничтожные
деньги, но недостатка в людях все равно не было, ибо работали у него
преимущественно бедняки-туберкулезники, которые надеялись, что дорогое
лекарство, которое фабрикант давал им бесплатно, поможет им выздороветь.
Едва ли нужно говорить, что "лекарство" никого не могло вылечить, но
фабриканта это мало беспокоило: вместо одного умершего работника он легко
мог найти десяток других.
Родители, особенно отец, сердились, что дедушка об этом мне
рассказывал. Помню, как однажды я приставал к матери: что такое
"штрейкбрехер" и "минолиер". Последнего слова она не могла мне объяснить,
и когда отец пришел домой, я спросил у него:
- Минолиер? От кого ты это слышал? - удивился он.
- От дедушки.
- А! Это, наверное, миллионер!
Отец рассердился и раздраженно заявил, что будет требовать от дедушки
быть сдержаннее в своих рассказах. "Я не хочу, чтобы он отравлял мальчику
жизнь своими черными воспоминаниями!" - крикнул он и хотел было пойти
наверх, к дедушке, но мать сумела успокоить его, как всегда в таких
случаях.
Пока дедушка был жив, отец всегда подозревал его в том, что он
подбивает меня на самые неожиданные поступки: однажды, например, я задумал
подняться на Эльбрус и целую неделю тайком собирал продукты на дорогу; в
другой раз я стащил чей-то большой зонтик и, придя к отцу на аэродром,
пытался спрятаться в самолете, чтобы выпрыгнуть с этим зонтиком как с
парашютом, в то время когда самолет будет пролетать над нашим домиком.
О том, что дедушка может когда-нибудь умереть, я узнал совершенно
случайно, подслушав какой-то разговор родителей. Не веря им и даже
посмеиваясь над их наивностью, я побежал наверх. Дедушка, большой и
сильный, обрадовавшись моему приходу, подбросил меня под потолок, как это
делал не раз. Но тут я заметил, как болезненно исказилось при этом его
лицо, и мне самому стало так больно, что я расплакался. Я ничего не
сказал, хотя дедушка долго меня расспрашивал.
Потом он заболел и вскоре слег. Приближалась весна, и я каждый день
открывал в саду новые чудеса, а дедушка мог смотреть только из окна, к
которому придвинули его большое старое кресло. Однажды, взбегая по
лестнице, ведшей к нему наверх, я услышал протяжное гортанное пение,
совсем не похожее на песенки, которые пелись в школе и дома. Это была
безысходно-тоскливая песнь, порожденная великой скорбью и несказанной
любовью к миру, который не стоит того, чтобы его любить. Раньше я этой
песни от дедушки никогда не слышал. Хотя я хорошо знал английский язык, но
не понял этой странной песни. Помню, в рефрене повторялись слова о большой
старой реке, по которой плывут лодки. Я поднялся по скрипучим ступенькам -
песня звучала все громче - и долго стоял под дверью, а потом тихо со
стесненным сердцем сошел вниз. Через три дня дедушка умер...
В последующие годы проказы и шалости, которые я теперь совершал вместе
с товарищами, стали более обдуманными, хотя и не менее опасными. Отец не
раз говорил, что характер у меня прямо адский, на что мать со смехом
отвечала: "Из африканского ада", - и на этом, кстати сказать, все
кончалось, так как каждый из них по-своему очень любил меня.
Учился я довольно хорошо, но неровно. Узнав, что стать капитаном
корабля может лишь тот, кто отлично знаком с математикой и астрономией, я
за несколько недель стал первым по этим предметам, но позже, когда меня
заинтересовала география, я эти науки совершенно забросил.
На семнадцатом году жизни, совершенно не зная, что с собою делать, я
записался наудачу на конструкторский факультет Летной академии в
Пятигорске. Здесь и произошло мое знакомство с Гореловым, который читал у
нас курс теоретической механики. На меня он обратил внимание не столько
из-за моих способностей, к тому же довольно ограниченных, сколько
благодаря моей матери. Это она в свое время спроектировала и построила
здание, в котором теперь помещалась кафедра и лаборатория Горелова, причем
сделала это так, что, как он сам говорил, покорила его душу.
У каждого человека сохраняются в памяти отдельные вехи его жизни -
какое-нибудь знаменательное событие из детства, первая любовь, встреча с
каким-нибудь поистине великим человеком, - и эти-то вехи являются как бы
осями, на которых жизнь порой делает крутой поворот туда, где открываются
необозримые горизонты. Такая минута наступила для меня, когда после
несданного, или, как у нас говорили, засыпанного, экзамена по
теоретической механике Горелов попросил меня остаться в кабинете и начал
со мною беседу. Был июнь, чудесный июнь, зеленевший за окнами в саду
института. Глядя мне в глаза, Горелов сказал:
- От удара металл издает звук. Роберт, я хочу, чтобы ты откровенно
ответил на вопрос, который я задам тебе. Согласен?
Я не ответил, но он, очевидно, по глазам моим понял, что отвечу, и,
помолчав, продолжал:
- Чтобы быть полезным и другим и себе, человек всегда должен находить
радость в своей работе. Я знаю, что у тебя хватит способностей выучить
все, что нужно, даже по тому предмету, который тебя совсем не интересует.
Но ведь этого в жизни недостаточно. А я уверен: ты отдашь всего себя тому
делу, которое тебя увлечет. Скажи мне, что тебя увлекает?
Я не мог ответить.
Тогда уже, не глядя мне в глаза, Горелов прибавил тише и осторожнее,
словно имел дело с чем-то очень хрупким:
- Когда ты чувствуешь себя счастливым? Говори откровенно, так как от
этого может многое зависеть.
- Счастливым я бываю редко, - ответил я. - Это только короткие минуты,
но тогда мне бывает хорошо... В последний раз это было на Джанги-Тау...
Вы, должно быть, не знаете, что я член нашего альпинистского клуба и, как
говорят, хороший альпинист. Были такие минуты, когда мне хотелось, чтобы
они никогда не кончились и чтобы это были не каникулы, не учебный лагерь,
не экскурсия, а моя жизнь - самая настоящая жизнь.
- Что это были за минуты? Расскажи подробнее, - быстро, но все еще не
глядя на меня, спросил Горелов.
- Когда грозила опасность, - прямо ответил я, потому что действительно
так и было. - Когда я должен был взять на себя ответственность или мне
нужно было решать вопрос о выборе пути, о новом, еще не проверенном
варианте подъема, о новой трассе. И еще, когда я принимал участие в ночной
спасательной экспедиции, и мне первому удалось найти пропавшего.
- Ты любишь рисковать, - строго произнес Горелов. - Я заметил это еще в
то время, когда ты отвечал на мои вопросы. Но со мной у тебя ничего не
вышло, потому что меня голыми руками не возьмешь. - Тут ему бы улыбнуться,
но он не сделал этого. - Ты подвергал себя когда-нибудь испытанию? -
спросил он, помолчав немного.
Я почувствовал прилив гордости, которой, я знаю, у меня и сейчас
слишком много.
- Однажды я совсем один пробыл восемнадцать часов в ущелье Ужбы и
вернулся, когда туман рассеялся. Это было мое первое испытание.
- Но не последнее, - ответил Горелов. - Разве то, что ты сделал, было
необходимо?
Я заколебался, прежде чем ответить.
- Нет!
- Я так и знал! - произнес Горелов, и я только теперь понял, почему он
отворачивается от меня. Он улыбался, но не мне. Улыбался чему-то своему:
быть может, своей молодости, которую видел в этот миг очень близко, очень
ярко. Потом, как бы вспомнив, что дело сейчас не в нем, обратил взгляд на
меня, и второй раз за время нашего разговора он мне вдруг напомнил кого-то
очень близкого, составлявшего как бы часть самого меня; но кого - я не
понял и испугался.
- Механики, - заговорил Горелов, - математики, астрономы и те, кто
спасает заблудившихся в горах, - все одинаково нужны нам, и жизнь многое
бы утратила, не будь хоть одного из них. Но помни, что жизнь человека
имеет смысл только тогда, когда она кому-то приносит пользу. Великие
замыслы и деяния приносят пользу всем: чужим и своим, близким и далеким,
как, например, мост, построенный инженером, стихи, сочиненные поэтом. А
маленькое, собственное, каждодневное - весенние прогулки, наслаждение от
красивых пейзажей или даже сны - мы делим с теми, кто нам дорог. Но лишь и
то и другое, вместе взятое, определяют в полной мере человека и его
назначение. Мир существует для тебя постольку, поскольку ты существуешь
для него, и все, что ты делаешь, - слышишь ли, все! - должно иметь смысл и
цель не в тебе, а вне тебя. Не каждому это удается одинаково легко. Тебе
легко не будет, но именно потому ты и станешь таким. И ты уже им
становишься, ибо хочешь быть, как металл, звенящий от удара, - верно,
Роберт?
Я кивнул головой, так как не мог говорить.
- Не выйдет из тебя инженер-конструктор, - продолжал Горелов. - Но я
думаю, что закончить обучение ты должен, так как знаний, не приносящих
пользу, не бывает, а позже, когда получишь диплом, ты должен уйти в горы и
поискать себя.
Лишь вернувшись домой после долгих, очень долгих блужданий по холмам
вокруг города, слегка опьяненный солнцем, летом и этим
...Закладка в соц.сетях
