Жанр: Научная фантастика
День рожденья мира
...рошептал кто-то.
Эсдан сидел на расшатанном ящике, давая пронзительной боли в ступне утонуть в
пульсирующем пламени.
Взрывы: третий, четвертый.
Тьма была веществом, словно глубокая вода.
- Камза, - пробормотал он.
Она что-то шепнула, и он понял, что она где-то рядом.
- Спасибо.
- Вы сказали спрятаться, и тогда мы говорили об этом месте, - шепнула она.
Старик дышал хрипло и часто прокашливался. Дыхание ребенка тоже было
различимым - тихий неровный звук, почти всхлип.
- Дай мне его, - это Гана. Должно быть, она передала малыша матери.
- Не теперь, - прошептала Камза.
Старик заговорил громко и так внезапно, что все подскочили:
- Тут воды нет!
Камза шикнула на него, а Гана зашипела:
- Не ори, придурок!
- Глухой, - шепнула Камза Эсдану с намеком на смех.
Если у них нет воды, прятаться здесь они могут недолго: ночь и следующий день, и
даже этого может оказаться слишком много для кормящей матери. Камза думала о том же,
что и Эсдан.
- Как нам узнать, настала ли пора выходить? - сказала она.
- Придется рискнуть, когда понадобится.
Наступила долгая тишина. Было трудно смириться с тем, что глаза не могут
привыкнуть к этой тьме, и сколько бы ты тут не просидел, ничего все равно не увидишь.
Здесь было зябко, как в пещере. Эсдан пожалел, что на нем нет рубашки потеплее.
- Ты грей его, - пробормотала Гана.
- Грею, - отозвалась Камза.
- Эти люди, они были невольниками? - Это прошептала Камза. Она была совсем
рядом с ним, где-то слева.
- Да. Освобожденные невольники. С севера.
- Многажды много разных людей приходило сюда, - сказала она, - с тех пор, как
старый хозяин опочил. И солдаты тоже. А невольников не было. Они застрелили Хио. И
стреляли в Вея и старика Сенео. Не застрелили его, но стреляли.
- Их наверняка привел кто-то из полевых невольников, показал, где стоят часовые.
Но они не смогли отличить невольников от солдат. Где вы были, когда они пришли?
- Спали в дальней кухне. Все мы, домочадцы. Шестеро. Этот человек стоял, как
восставший покойник. Он сказал: "Всем лечь! И чтоб ни волос не шелохнулся!" Мы так и
сделали. И слышали, как они стреляют и вопят по всему дому. О, Владыка всемогущий!
Как же мне было страшно! Потом стрельбы не было, а тот человек вернулся и наставил на
нас свой пистолет и погнал нас в старый барак. Они закрыли за нами старые ворота. Как в
старые времена.
- Зачем они это сделали, если они невольники? - раздался из темноты голос Ганы.
- Старались освободиться, - ответил Эсдан.
- Освободиться для чего? Чтобы стрелять и убивать? Чтобы убить девушку в
постели?
- Они все сражаются со всеми остальными, мама, - сказала Камза.
- Я думала, с этим покончено три года назад, - сказала старуха. Голос ее звучал
необычно. Она плакала. - Тогда я думала, что это свобода.
- Они убили хозяина в его постели! - пронзительно и резко заверещал старик. -
Что может из этого выйти!
В темноте послышалась возня. Гана трясла старика, шипела ему, чтобы он
заткнулся. Он закричал: "Пусти меня!" - но притих, хрипя и ворча.
- Великий владыка! - пробормотала Камза со смешком отчаяния.
Сидеть на ящике становилось все неудобнее, и Эсдану захотелось поднять ногу
повыше или хотя бы вытянуть перед собой. Он сполз на пол. Пол был холодный,
шершавый, к нему и прикасаться было неприятно. Опереться было не на что.
- Если бы ты зажгла свет на минутку, Гана, - сказал он, - мы могли бы найти
мешки, найти хоть что-то, на что можно прилечь.
Мир подвала вспыхнул вокруг них во всей своей хитросплетенной точности.
Оказалось, что кроме пустых полок, искать нечего. Они разложили полки, устроив нечто
вроде настила, и заползли на него, когда Гана вновь погрузила их в бесформенную
простоту ночи. Всем было холодно. Они сгрудились вместе, спиной к спине, бок о бок.
Спустя долгое время, час, а то и больше, когда полнейшую тишину подвала не
нарушал ни единый звук, Гана нетерпеливо прошептала:
- Все наверху мертвы, я думаю.
- Это упростило бы нашу ситуацию, - пробормотал Эсдан.
- Но ведь похоронены-то мы, - сказала Камза.
Их голоса разбудили ребенка, и он захныкал - то была первая его жалоба,
услышанная Эсданом. Тоненькое усталое попискивание или всхлип, но не плач. Это
затруднило ему дыхание, и оно начало прерываться между всхлипами.
- Ну, детка, детка, тише, тише, - пробормотала мать, и Эсдан ощутил, что она
покачивается, баюкая ребенка и прижимая его к себе для тепла. Она пела почти
неслышно, - Суна мейя, суна на... сура рена, сура на... - Монотонное ритмичное
жужжащее мурлыканье согревало, создавало уют.
Должно быть, он задремал. Он лежал на полках, свернувшись калачиком. Он не имел
ни малейшего понятия, как долго они пробыли в этом погребе.
Я прожил здесь сорок лет, алкая свободы, сказал ему мысленный голос. Это алкание
привело меня сюда. Оно меня отсюда и выведет. Я буду держаться стойко.
Он спросил остальных, слышали ил они что-нибудь после окончания бомбежки. Все
ответили шепотом, что нет.
Он потер затылок.
- Как ты мыслишь, Гана? - сказал он.
- Я мыслю, что холод ребенку вреден, - сказала она почти нормальным голосом,
который всегда был тихим.
- Вы говорите? Что вы говорите? - заорал старик. Камза, сидевшая рядом с ним,
похлопала его по плечу и утихомирила.
- Я пойду посмотреть, - сказала Гана.
- Я пойду.
- Да вы при одной ноге, - недовольно сказала старуха. Она закряхтела и
поднялась на ноги, опираясь на плечо Эсдана. - Сидите тихо.
Она не включила фонарик, а ощупью отыскала лестницу и взобралась по ней,
переводя дух на каждой перекладине. Она уперлась в крышку люка и надавила на нее.
Показала кромка света. В полумраке они различили подвал, друг друга, темный шар
головы Ганы на фоне света. Оно простояла довольно долго, затем опустила крышку.
- Никого, - шепнула она. - И ни звука. Словно в первое утро.
- Лучше подождать, - сказал Эсдан.
Она спустилась к ним и снова села. Через некоторое время она сказала:
- Мы выйдем, а в доме чужаки, солдаты другой армии. Куда нам тогда податься?
- Вы можете добраться до полевого поселка, - предложил Эсдан.
- Путь не ближний.
- Мы не можем знать, что нам делать, - сказал он после недолгого молчания, -
пока не знаем, кто там, наверху. Ладно. Выпусти меня наверх, Гана.
- Чего ради?
- Затем, что я узнаю, кто они такие, - сказал он, надеясь на свою правоту.
- И они тоже, - сказала Камза со странным смешком. - вас не спутаешь.
- Верно, - сказал он. Он кое-как поднялся на ноги, отыскал лестницу и с трудом
полез по ней. "Староват я становлюсь для таких дел", - вновь подумалось ему. Он
поднял крышку и осмотрелся. Долго вслушивался. Наконец прошептал тем, кто остался
внизу: "Я вернусь, как только смогу", - и выполз, с грехом пополам встав на ноги. У
него захватило дух: воздух вокруг потяжелел от гари. Свет был странным, сумеречным.
Он шел вдоль стены, пока не смог выглянуть из амбара в дверной проем.
То, что еще оставалось от старого дома, теперь не отличалось от прежних развалин,
развороченное взрывами. Тлеющее, затянутое вонючим дымом. Мощеный двор был
покрыт черным угольем и битым стеклом. Ничто не двигалось, кроме дыма. Желтого
дыма, серого дыма. А над всем этим сияла ровная чистая рассветная синева.
Он пошел кружным путем к террасе, прихрамывая и спотыкаясь, потому что боль
пронизывала не только ступню, но и всю ногу. Добравшись до балюстрады, он увидел
почерневшие останки двух флаеров. Половина верхней террасы превратилась в
дымящуюся воронку. А под нею простирались сады Ярамеры, столь же прекрасные и
безмятежные, как и прежде, уровень за уровнем, к вековому дереву и реке. Поперек
ступенек, ведущих на нижнюю террасу, лежал человек; он лежал привольно, словно бы
отдыхая с раскинутыми руками. Ничто не шевелилось, только ползучий дым, да еще
кусты, усыпанные белыми цветами, колыхались от вздохов ветра.
Ощущение того, что из выбитых окон еще пока не рухнувших обломков дома за ним
наблюдают, было невыносимо.
- Эй, есть тут кто? - внезапно выкрикнул Эсдан.
Тишина.
Он крикнул еще раз, громче.
Ответ донесся издали, откуда-то со стороны фасада. Хромая, он спустился к
дорожке, открыто, не таясь - а что толку таиться? Огибая дом, к нему навстречу вышли
люди, трое мужчин, затем, четвертой - женщина. Имущество в грубой одежде, должно
быть, полевые невольники, вышедшие из своих бараков.
- Со мной тут кое-кто из прислуги, - сказал он, остановившись одновременно с
ними метрах в десяти. - Мы спрятались в подвале. Тут есть еще кто-нибудь?
- Ты кто такой? - сказал один из них, подойдя ближе и вглядевшись, заметив не
тот цвет кожи, не те глаза.
- Я вам скажу, кто я. Но нам безопасно выйти наружу? Там старики, младенец.
Солдаты ушли?
- Солдаты убиты, - сказала высокая женщина с бледной кожей и костлявым
лицом.
- Одного мы нашли раненым, - сказал мужчина. - Вся прислуга перебита. Кто
бросал эти бомбы? Что за армия?
- Не знаю, что за армия, - сказал Эсдан. - Пожалуйста, скажите моим людям, что
они могут подняться. Там, за домом, где конюшни. Покличьте их. Скажите им, кто вы. Я
не могу идти.
Повязка на его ноге ослабла, переломы сместились; он начинал задыхаться от боли.
Он сел на дорожку, ловя ртом воздух. Голова кружилась. Сады Ярамеры сделались очень
яркими и очень маленькими, уходя от него все дальше и дальше, отдаляясь сильнее, чем
родной дом.
Он не полностью потерял сознание, но в голове у него еще долго все мешалось.
Вокруг было множество народу, все под открытым небом, отовсюду воняло горелым
мясом, этот запах терзал его небо и вызывал тошнотный кашель. Потом появилась Камза
и крохотная синеватая тень спящего личика на ее плече. Потом появилась Гана,
говорящая остальным: "Он выказал нам дружбу". Парень с крупными руками заговорил с
ним, сделал что-то такое с его ногой и забинтовал ее заново, что вызвало сперва жуткую
боль, а затем облегчение.
Он лежал навзничь на траве. Рядом с ним кто-то другой лежал навзничь на траве.
Это был Метой, евнух. Голова у Метоя была окровавлена, черные волосы обгорели почти
под корень и побурели. Лицо его цвета пыли побледнело и приобрело синюшный оттенок,
как у младенца. Он лежал тихо и изредка моргал.
Сияло солнце. Слышно было, как разговаривают люди, множество людей, и даже
где-то поблизости, но они с Метоем лежали на траве, и их никто не тревожил.
- Флаеры были из Беллена, Метой? - спросил Эсдан.
- С востока, - Резкий голос Метоя звучал сипло, еле-еле. - Насколько я понимаю.
- Помолчав, он добавил. - Они хотят перебраться через реку.
Эсдан обдумывал это некоторое время. Его рассудок все еще не справлялся, как
должно.
- Кто хочет? - спросил он наконец.
- Эти люди. Полевые рабы. Имущество Ярамеры. Они хотят встретить Армию.
- Армию Вторжения?
- Армию Освобождения.
Эсдан приподнялся на локтях. От этого движения в голове у него прояснилось, и он
сел. Он посмотрел на Метоя.
- Они ее найдут?
- Если на то будет воля Владыки, - сказал евнух.
Вскоре Метой попытался приподняться, как Эсдан, но не смог.
- Меня накрыло взрывом, - сказал он, задыхаясь. - Что-то ударило меня по
голове. В глазах двоится.
- Вероятно, сотрясение. Лежите смирно. Не засыпайте. Вы были заодно с
Банаркамье или вы наблюдатель?
- Я ваш коллега.
Эсдан кивнул, запрокинув голову.
- Фракции нас погубят, - слабым голосом произнес Метой.
Камза подошла к Эсдану и села на корточки.
- Они говорят, мы должны переправиться через реку, - поведала она своим
мягким голосом. - Туда, где народная армия будет нас охранять. Я не знаю.
- Никто не знает, Камза.
- Я не могу взять Рекама через реку, - прошептала она. Ее лицо напряглось, губы
стиснулись, брови опустились. Она плакала молча, без слез. - Вода холодная.
- У них будут лодки, Камза. Они присмотрят за тобой и за малышом. Не тревожься.
Все будет хорошо. - Он знал, что его слова бессмысленны.
- Я не могу уйти, - шепнула она.
- Тогда останься, - сказал Метой.
- Они сказали, что сюда придет другая армия.
- Может прийти. Скорее все-таки придут наши.
Она взглянула на Метоя.
- Ты вольнорезанный, - сказала она. - Вместе с другими. - Она оглянулась на
Эсдана. - Чойо убит. Всю кухню разнесло на горящие обломки. - Она укрыла лицо
руками.
Эсдан сел прямо и потянулся к ней, погладил ее по плечу, по руке. Он коснулся
головки младенца, его тоненьких сухих волосиков.
Гана подошла и воздвиглась над ними.
- Все полевые собираются перебраться через реку, - сказала она. - Ради
безопасности.
- Здесь вам будет безопаснее. Здесь, где есть еда и крыша над головой. - Метой
говорил рублеными фразами, не открывая глаз. - Чем идти навстречу наступлению.
- Я не могу взять его, мама, - прошептала Камза. - Ему нужно тепло. Я не могу,
я не могу взять его.
Гана склонилась и заглянула малышу в лицо, очень мягко коснувшись его одним
пальцем. Ее морщинистое лицо отвердело, как кулак. Она выпрямилась, но не расправила
спину, как обычно. Она сутулилась.
- Хорошо, - сказала она. - Мы остаемся.
Она села на траву рядом с Камзой. Люди вокруг них двигались безостановочно.
Женщина, которую Эсдан видел на террасе, остановилась возле Ганы и сказала:
- Пойдем, бабушка. Пора идти. Лодки готовы и ждут.
- Остаемся, - сказала Гана.
- Почему? Не можешь бросить старый дом, где ты трудилась? - ехидно спросила
женщина. - Погорел он, бабушка! Пойдем же. Бери эту девушку с малышом, - Она
бросила беглый взгляд на Эсдана и Метоя. Их судьба ее не заботила. - Пойдем же, -
повторила она. - вставай, ну.
- Остаемся, - сказала Гана.
- Прислуга полоумная, - сказала женщина, отвернулась, развернулась, пожала
плечами и ушла.
Кое-кто еще останавливался, но не дольше, чем на один вопрос, на секунду. Они
устремлялись вниз по террасам, по залитым солнцем дорожкам вдоль тихих прудов, вниз,
к лодочным сараям возле большого дерева. Спустя недолгое время все они ушли.
Солнце начинало припекать. Должно быть, полдень скоро. Метой был бледнее
обычного, но он приподнялся, сел и сказал, что в глазах у него почти уже не двоится.
- Нам нужно перебраться в тень, Гана, - сказал Эсдан. - Метой, вы можете
встать?
Он спотыкался и пошатывался, но шел самостоятельно, и они перебрались в тень
садовой ограды. Гана отправилась поискать воды. Камза держала Рекама на руках, крепко
прижимая к груди, заслоняла его от солнца. Она уже долго ничего не говорила. Когда они
усаживались, она сказала полувопросительно, безучастно оглядевшись по сторонам:
- Мы здесь совсем одни.
- Наверняка и другие остались. В бараках, - сказал Метой. - Еще объявятся.
Вернулась Гана; ей не в чем было принести воды, но она смочила свой платок и
положила прохладную влажную ткань на лоб Метоя. Он вздрогнул.
- Когда ты сможешь ходить лучше, мы пойдем в домашние бараки,
вольнорезанный, - сказала она. - Там мы найдем кров.
- Я вырос в домашних бараках, бабушка, - сказал он.
И наконец, когда он сказал, что может идти, они начали свой колченогий и
прерываемый остановками спуск вниз по тропе, которую Эсдан смутно припоминал, по
тропе, ведущей к клетке-сгибню. Путь был долгим. Они подошли к высокой стене,
окружавшей бараки, к распахнутым воротам.
Эсдан оглянулся на мгновение, чтобы взглянуть на развалины большого дома. Гана
остановилась рядом с ним.
- Рекам умер, - сказала она еле слышно.
У него перехватило дыхание.
- Когда?
Она покачала головой.
- Не знаю. Она хочет удержать его. Когда она перестанет удерживать его, она его
отпустит. - Гана глядела в открытые ворота на ряды хижин и бараков, на высохшие
грядки, на пыльную землю. - Многажды много младенчиков лежат здесь, - сказала она.
- В этой земле. Двое моих. Ее сестры.
Она вошла в ворота следом за Камзой. Эсдан постоял в воротах и пошел делать то,
что было ему по плечу: копать могилу для ребенка и вместе с остальными ждать
освобождения.
День рожденья мира
Birthday of the World (2000)
Тазу капризничал, потому что ему было три года. Когда пройдет день рожденья
мира - а это будет завтра - ему исполнится четыре, а это не возраст для капризов.
Он визжал, и пищал, и задыхался до синевы, и падал наземь замертво, но когда
Хагхаг переступила через него, как через пустое место, все же попытался кусить ее за
ногу.
- Это не человек, - заметила Хагхаг, - это зверушка или младенец. - Она
покосилась в мою сторону - можно ли обратиться? - я глянула в ответ - мол, да. -
Что скажет дщерь Божия - это младенец или зверушка?
- Зверушка, - ответила я. - Кусаются звери, а младенцы только сосут.
Все служанки божьи расхохотались-расхихикалсь, кроме новой варварки, Руавей,
которая никогда не улыбалась.
- Верно, права дщерь Божия, - отозвалась Хагхаг. - Может, кто выбросит
зверушку за ворота? В святые места нет зверям ходу.
- Я не звеюшка! - завизжал Тазу, вскочив - кулачки сжаты, глазенки сверкают,
как рубины. - Я сын Божий!
- Посмотрим, - Хагхаг с сомнением оглядела его. - Теперь это уже не так похоже
на зверюшку. Что скажете - может это быть сын Божий? - обратилась она к святым, и
все согласно поклонились, кроме дикарки, конечно - та только молча пялилась.
- Я, я! Я сын Божий! - крикнул Тазу. - Не дета! Айзи дета!
Он расплакался и побежал ко мне, а я обняла его и расплакалась тоже, за компанию.
И мы плакали, пока Хагхаг не посадила нас на колени и не напомнила, что плакать
некогда, потому что сюда грядет Сама богиня. Мы перестали плакать, служанки утерли
нам слезы и сопли, и расчесали волосы, а Госпожа Облака принесла наши золотые шапки,
чтобы мы могли узреть Саму богиню.
С той пришли ее мать, сама бывшая когда-то Самой богиней, и дурачок принес
младенца Арзи на подушке. Дурачок тоже был сыном Божиим. Всего нас было семеро -
Омимо, ему в тот год было четырнадцать, и он уже отправился служить в войско, потом
дурачок без имени, двенадцати лет, большеголовый и узкоглазый, он любил играть с Тазу
и малышом, потом Гоиз и еще Гоиз - их так звали, потому что они умерли и ушли в дом
праха, чтобы питаться там подношениями, - потом мы с Тазу, нам предстояло
пожениться и стать Богом, и последний - Бабам Арзи, Господь Седьмой. Но я была
самая важная, потому что единственная божия дочка. Если Тазу умрет, я еще могу выйти
замуж за Арзи, говорила Хагхаг, а вот если умру я, все станет очень плохо и сложно.
Тогда все сделают вид, что дочка Госпожи Облака, Госпожа Сладость, и есть дщерь
Божия, и ее женят на Тазу, но мир-то будет знать разницу. Вот поэтому мама приветила
меня первой, а Тазу - потом. Мы пали на колени и, сжав руки, коснулись большими
пальцами лба. Потом встали, и богиня спросила меня, чему я научилась за день.
Я пересказала, какие слова выучилась читать и писать.
- Очень хорошо, - похвалила меня богиня. - А о чем ты желаешь попросить,
дочка?
- Мне не о чем просить, госпожа моя мать, благодарю, - ответила я, и только
потом вспомнила, что у меня же был вопрос, но было уже поздно.
- А ты, Тазу? Чему ты научился сегодня?
- Я хотел укусить Хагхаг.
- И чему ты научился - это хорошо или плохо?
- Плохо, - ответил Тазу, а сам улыбнулся, и богиня - вместе с ним, а Хагхаг
рассмеялась.
- А о чем ты желаешь попросить, сынок?
- Можно мне другую служанку в умывальню, а то Киг очень больно мне голову
моет!
- Если к тебе придет другая служанка, что станет с Киг?
- Уйдет!
- Это ее дом. Что, если ты попросишь Киг понежнее мыть тебе голову?
Тазу понурился, но богиня настояла:
- Попроси ее, сынок?
Тазу что-то пробурчал Киг, а та пала на колени и коснулась лба большими пальцами,
но все - с улыбкой. Я позавидовала тому, какая она храбрая, и шепнула Хагхаг:
- Если я забыла, о чем хотела спросить, можно спросить сейчас?
- Может быть, - отозвалась Хагхаг, и коснулась пальцами лба, испрашивая
дозволения заговорить, а, когда богиня кивнула, сказала:
- Дщерь Божия испрашивает разрешения задать вопрос.
- Лучше бы в положенное время, - нахмурилась богиня, - но спрашивай, дочка.
Я так торопилась, чтобы не забыть снова, что даже не поблагодарила ее.
- Я хотела знать, почему не могу выйти замуж и за Тазу, и за Омимо - они ведь
оба мои братья?
Все разом обернулись к богине и, заметив, что та чуть улыбнулась, расхохотались,
иные - очень громко. У меня уши запылали, и затрепетало сердце.
- Ты желаешь выйти замуж за всех своих братьев, дитя?
- Нет, только Тазу и Омимо.
- А одного Тазу тебе не хватит?
И снова все посмеялись, особенно мужчины. Руавей смотрела на нас, точно все мы
посходили с ума.
- Хватит, госпожа моя мать, но Омимо старше и сильнее.
Смех стал еще громче, но я махнула рукой - богиня же не разгневалась!
- Пойми, дщерь моя, - проговорила Она задумчиво, оглядывая меня. - Наш
старший сын будет солдатом. В день его рождения великая волна разрушила города на
океанском берегу. Потому зовут его - Бабам Омимо, Господь Потоп. Беда служит
Господу, но богом быть не может.
Я поняла, что другого ответа не будет, и послушно ткнула большими пальцами в
лоб. Даже когда богиня ушла, я все размышляла над ее словами. Они многое объясняли
для меня, и все равно - Омимо, даже родившийся под дурным знамением, был красив и
почти мужчина, а Тазу - просто капризный малыш. Я порадовалась тогда, что нам долго
еще не жениться.
Тот день рождения мира я запомнила из-за вопроса и ответа. А другой - из-за
Руавей. Это было год или два спустя. Я забежала помочиться в водяную палату и увидала,
что варварка прячется, съежившись, за большим чаном.
- Ты что там делаешь? - спросила я громко и сурово, потому что сама испугалась.
Руавей шарахнулась, но смолчала. Я заметила, что одежды ее порваны, а в волосах
запеклась кровь.
- Ты порвала одежду, - укорила я ее, а, когда она снова не ответила, потеряла
терпение и закричала на нее:
- Отвечай! Почему ты молчишь?
- Смилуся, - прошептала Руавей так тихо, что я едва разобрала слова.
- А когда говоришь, и то все не так! Что с тобой такое? Или ты из зверей родом?
Ты говоришь, как животное - врр-грр, вар-вар! Или ты просто дурочка?
Когда Руавей и в этот раз смолчала, я пнула ее. Тогда она подняла ко мне лицо, и в
глазах ее я увидала не страх, но ярость. Тогда она мне понравилась - я ненавидела тех,
кто боится меня.
- Говори! - приказала я. - Никто не обидит тебя. Бог, отец мой, вонзил в тебя
свой уд, когда завоевывал твои края, так что ты - святая. Так говорила мне Госпожа
Облака. Так от чего ты прячешься?
- Могут бить, - оскалившись, отозвалась Руавей, и показала мне сухую и свежую
кровь в волосах. Руки ее потемнели от синяков.
- Кто бил тебя?
- Святые, - прорычала варварка.
- Киг? Омери? Госпожа Сладость?
На каждом имени она кивала всем телом.
- Паршивки! - воскликнула я. - Да я пожалуюсь Самой богине!
- Нет говорить, - прошептала Руавей. - Отрава.
Подумав, я поняла. Женщины обижали ее, потому что она была бессильной
варваркой. Но если из-за нее прислужницы попадут в немилость, Руавей могут изувечить
или убить. Почти все святые-варварки в нашем доме были хромы, или слепы, или
покрыты лиловыми язвами от подсыпанных в пищу отравных корней.
- Почему ты коверкаешь слова, Руавей?
Она промолчала.
- Все говорить не научишься?
Варварка подняла на меня взгляд и вдруг разразилась длинной-длинной речью, из
которой я не поняла ни слова.
- Так говорить, - закончила она, не сводя с меня глаз.
Мне это нравилось. Я редко видела глаза - только веки. А зеницы Руавей сияли,
прекрасны, хотя грязное лицо было изгваздано в крови.
- Это ничего не значит, - бросила я.
- Нет здесь.
- А где - значит?
Руавей выдала еще немного своего "вар-вар", и добавила:
- Мой народ.
- Твой народ - теги. Они борются с Богом и терпят поражение.
- Посмотрим, - ответила Руавей, совсем, как Хагхаг.
Она вновь глянула мне в глаза - уже без ярости, но и без страха. Никто не смотрел
мне в глаза, кроме Хагхаг, и Тазу, и, конечно, Господа Бога. Все прочие тыкались лбом в
сомкнутые большие пальцы, так что я не могла понять, что они думают. Мне хотелось
оставить Руавей при себе, но если я стану благоволить ей, Киг и все остальные замучают
бедняжку. Но я вспомнила, что когда Господь Праздник начал спать с Госпожой
Булавкой, мужчины, прежде оскорблявшие Госпожу Булавку, все стали с ней приторнолюбезны,
а служанки перестали красть у нее серьги. И я сказала Руавей:
- Ляг сегодня со мной.
Та посмотрела на меня, как дурочка.
- Только сперва помойся, - уточнила я.
Руавей все равно пялилась на меня, как дурочка.
- У меня нет уда! - нетерпеливо бросила я. - А если мы возляжем вместе, Киг не
осмелится тронуть тебя.
Подумав, Руавей потянулась за моей рукой и прижалась лбом к тыльной стороне
ладони - похоже на обычный знак почтения, только вдвоем. Мне понравилось. Пальцы у
Руавей были теплые, а ресницы смешно щекотали мне кожу.
- Сегодня, - напомнила я. - Поняла?
Сама я давно поняла, что Руавей не все понимает. Варварка кивнула всем телом, и я
убежала.
Я знала, что меня - единственную дщерь Божью - никто ни в чем не остановит, но
и я могла делать только то, что положено, потому что все в доме Господнем знали то, что
знаю я. Если мне не положено спать с Руавей, у меня и не получится. Хагхаг мне все
скажет, поэтому я пошла и спросила у нее.
Нянька нахмурилась.
- Зачем тебе в постели эта женщина? Грязная варварка. Еще вшей нанесет. Она и
говорить-то не умеет.
Это означало "можно", просто Хагхаг ревновала. Я подошла и погладила ее по
плечу со словами:
- Когда я стану богиней, я подарю тебе комнату, полную золота, и самоцветов, и
драконьих гребней.
- Ты - мое золото и самоцветы, святая доченька, - ответила старуха.
Хагхаг была лишь простолюдинкой, но все святые в доме Господнем, будь то божии
родичи или те, кого коснулся Бог, повиновались ей. По обычаю нянькой детей Божьих
всегда служила простая женщина, избранная Самою богиней. Хагхаг выбрали в няньки
Омимо, когда ее родные дети уже выросли, так что мне она с самого начала запомнилась
старой. Она не менялась с годами - все те же крепкие руки, и мягкое "Посмотрим". Она
любила поесть и посмеяться. Нами полнилось сердце ее, а ею - наши. Я полагала себя ее
любимицей, но, когда сказала ей об этом, Хагхаг поправила: "После
...Закладка в соц.сетях
