День рожденья мира

страница №28

... без респираторов или скафандров. Накапливалось все больше
подтверждений тому, что планета может быть пригодна для долговременного обитания
человека. Пригодна для жизни.
На 93 день 164 года первый челнок "корабль-земля" совершил успешную посадку в
регионе поверхности, обозначенном как субквадрант восемь.

ОТНЫНЕ ПОДЗАГОЛОВКОВ НЕ БУДЕТ, ПОТОМУ ЧТО МИР ИЗМЕНИЛСЯ,
СМЕНИЛИСЬ НАЗВАНИЯ, ИНАЧЕ ИЗМЕРЯЕТСЯ ВРЕМЯ, И ВСЕ УНОСИТ ВЕТЕР

Оставить корабль: шагнуть через воздушный шлюз в челнок, это было постижимо -
шаг ужасающий, возбуждающий, предельный, акт отвержения, отторжения,
подтверждения. Последний шаг.
Оставить челнок: сделать последние пять шагов по ступенькам, к поверхности
планеты - оставить понимание за спиной, потерять сознание - обезуметь. Перевести
себя на иной язык, в котором ни одно слово - ни "земля" и не "воздух", ни
"отторжение", ни "подтверждение", ни "делать" и не "ступать" - не имело смысла. Мир
без слов. Без значений. Полная вселенная неопределенности.
Заметив первым делом стену, благословенную, единственно необходимую ей сейчас
стену, борт челнока, Синь прижалась к ней и уткнулась лицом, чтобы только видеть ее,
эту стену, выпуклость металла, прочную, устойчивую, видеть только ее, а не то, другое -
бесстенье, простор.
Она прижала свое дитя к груди, не позволяя глядеть.
Рядом, и вокруг, были люди, они тоже цеплялись за стену, но Синь едва замечала их
- даже толкаясь обок с ней, они казались далекими, чужими. Кто-то, она слышала,
задыхался, кого-то рвало. У нее самой кружилась голова, и тошнота подступала к горлу.
Не продохнуть. Вентиляция здесь барахлит, воздушные насосы перегружены, выключите
их! На нее упал луч света - обдал жаром затылок и шею, плеснул, отраженный от
металлического борта, в открывшиеся глаза.
Кожа стены, эпидермис корабля. Она навне, только и всего. В детстве она всегда
хотела быть внезницей. Вот и попала навне. Когда закончится смена, она сможет
вернуться в мир. Она попыталась ухватиться за кожу мира, но пальцы соскальзывали с
гладкой керамики. Холодное, жесткое, мертвое тело матери.
Она снова открыла глаза, опустила взгляд - мимо шелковистых черных волосиков
Алехо - на свои ноги, увидала, что стоит в грязи, и отступила, чтобы сойти с грязи,
потому что по ней ходить нельзя, это ей отец объяснил, когда она была совсем-совсем
маленькая, нет, это очень плохо - ходить по грязи в теплице, растениям нужно место, а
ты можешь раздавить росточки. Так что она отступила от стены, чтобы сойти с грядок. Но
куда бы она не ступила, везде была грядка, почва, и растения. Стопы ее давили растения, а
почва резала стопы. Она в отчаянии шарила взглядом в поисках прохода, коридора, стен,
потолка, но, кроме стены, видела только головокружительный сине-зеленый водоворот, в
центре которого полыхал невыносимо-яркий свет. Ослепшая, она рухнула на колени,
уткнулась сыну в плечо и расплакалась.

Ветер - быстрое движение воздуха, безжалостное и бесконечное, оно приносит
холод, и ты дрожишь-трясешься, точно в ознобе, он то начинается, то кончается, нелепый,
тревожный, непредсказуемый, бессмысленный, раздражающий, ненавистный, сплошная
мука. Выключите его, остановите!
Ветер - легкое движение воздуха, от которого ходит волнами трава на холмах, и
прилетают издалека запахи, так что ты поднимаешь голову и нюхаешь, упиваешься ими
- странными, сладкими, горькими ароматами нового мира.
Шепот ветра в лесу.
Ветер, треплющий флаги.

Люди, прежде неприметные, становились влиятельными, уважаемыми, шли
нарасхват. 4-Нова Эд был мастером-платочником. Он первым разобрался, как их
правильно ставить. Груды пластиткани и веревок чудесным образом преображались в
стены, ограждающие от ветра - становились комнатами, заключающими тебя в
восхитительно знакомой тесноте, где над головой близкий потолок, а под ногами гладкий
пол, и спокойный воздух, и ровный, немигающий свет. Это оказалось очень важно,
жизненно важно - иметь платок, свое жилпространство, знать, что ты можешь войти,
вступить, оказаться внутри.
- Палатки, - поправлял Эд, но всем слышалось более знакомое слово, и платки
остались платками.
Девочка пятнадцати лет по имени Ли Мейли вспомнила, как в древнем фильме
называли одежду для ног. Люди пытались одевать синдромные носки - у кого
находились, - но те были тонкие и тут же рвались. Девочка шарила по Складу -
неимоверном, непрерывно растущем лабиринте контейнеров, которые привозили с
корабля челноки, - покуда не нашла ящик с надписью "БАШМАКИ". Башмаки ранили
нежные подошвы тех, кто всю жизнь ходил босиком по коврам, но куда меньше, чем
здешний жесткий пол. Нет - земля. Щебень. Камни.
Но 4-Патель Рамдас, чьим мастерством "Открытие" вышло на орбиту, который
провел первый челнок сквозь атмосферу с поверхности, долго-долго стоял перед темной
морщинистой стеной, неимоверным стеблем растения - дерева - под которым
установил свой платок. В одной руке он держал настольную лампу, а в другой - шнур со
штепселем. Он искал розетку. Потом тоскливая печаль на его лице сменилась насмешкой,
и он понес лампу обратно на Склад.

Трехмесячный малыш 5-Лунь Тирзы лежал на звездном свету, пока Тирза работала
на стройке. Когда мать пришла покормить ребенка, то завизжала "Он ослеп!". И правда,
зрачки его сжались в точки. Младенец весь покраснел от жара. Лицо и головку его
покрыли волдыри. Потом начались судороги, и наступила кома. Той же ночью он умер.
Его пришлось переработать в почву. Тирза лежала на том месте, где в грязи, под почвой
лежал ее малыш, и громко стонала, вжимаясь в грязь лицом. Потом с воем подняла лицо,
облепленное влажной бурой почвой, страшную маску из грязи.

Не звезда - солнце. Звездный свет нам знаком: он далекий, ласковый, безопасный.
Солнце - это звезда, подступившая к порогу. Как вот эта.
Меня зовут Звезда, повторяла про себя Синь. Звезда, а не Солнце.
В темное время суток она заставила себя выглянуть из платка, посмотерть на
далекие, ласковые, безопасные звезды, подарившие ей имя. Звездочки ясные - бинь синь.
Сияющие точечки. Много-много-много. Не одна. Но каждая... Мысли путались -
настолько она устала. Громада небес, и бессчетные звезды... Синь заползла обратно,
внутрь. В платок, в мешковую спальню, Луису под бок. Тот спал бездвижным усталым
сном. Синь машинально прислушивалась к его дыханию, тихому и ровному. Потом
прижала к груди Алехо, стиснула в объятьях, вспоминая малыша Тирзы, который лежит в
грязи. В комке грязи, внутри.
Вспомнила, как бежал сегодня по траве Алехо, под лучами солнца, визжа от радости.
Синь тогда поторопилась загнать его в тень. Но ему очень нравилось солнце.

Луис говорил, что оставил свою астму на корабле, но мигрени продолжали его
мучить. Здесь многие страдали от головной боли, от болей в пазухах. Возможно,
причиной тому были частицы в воздухе - частицы грязи, пыльца растений, плоть и
выделения планеты, ее дыхание. Долгими жаркими днями отлеживаясь от боли в своем
платке, Луис размышлял о тайнах планеты, представлял себе, как она дышит, а он пьет ее
дыханье, точно любовник, точно это дыхание Синь - принимая его, упиваясь им.
Перерождаясь в него.

Казалось, что здесь, на склоне холма, в виду реки, но поодаль от берегов, самое
лучшее место для поселения - в безопасном отдалении, чтобы дети ненароком не упали в
этот могучий, глубокий, бешено несущийся поток воды. Рамдас измерил расстояние -
получилось 1,7 километра. Те, кому приходилось носить воду, обнаружили для
расстояния другие меры: одна целая и семь десятых километра - это очень далеко для
тех, кто носит ведра. А ведра приходилось носить. Здесь не было труб в почве, или кранов
в камнях. Если рядом нет ни труб, ни кранов, обнаруживаешь, что вода, оказывается,
необходима - жизненно, безусловно необходима. Что за прелесть, что за чудо, что за
благословение, благодать, недоступная ангелам! Открывается жажда: что за наслаждение
- утолить ее! И вымыться - стать снова чистой, какой была прежде, не осыпанной
песком и прахом, не липкой от пота, а чистой!
Синь возвращалась с полей вместе с отцом. Яо сутулился на ходу. Руки его
почернели, потрескались, грязь въелась в кожу. А Синь вспоминала, как липла к рукам
мягкая корабельная почва, когда она работал в гидропонных садах, как отчерчивала
краешки ногтей и складки на костяшках - только покуда он работал, а потом стоило
сполоснуть руки - и они снова чисты.
Что за чудо - иметь возможность смыть грязь, и в любой миг утолить жажду! На
Собрании все дружно проголосовали за то, чтобы перенести платки ближе к реке,
подальше от Склада. Вода оказалась важнее вещей. А детям придется учиться
осторожности.
Здесь всем приходится учиться осторожности, всегда и везде.
Фильтровать воду, кипятить воду - что за морока! Но врачи упрямо тыкали лентяев
носом в свои чашки Петри. Местные бактерии процветали на средах, содержащих
человеческие выделения. Значит, заражение возможно.
Рыть выгребные ямы, рыть компостные ямы - что за труд, что за морока! Но врачи
тыкали лентяев в свои справочники. Хотя очень трудно было понять руководство по
санитарным мероприятиям (отпечатано по-английски в Нью-Дели двести лет назад),
значения многих слов приходилось выяснять по контексту: дренаж, гравий, сток, глина.
Что за морока - вечно осторожничать, опасаться, мучиться, следовать правилам!
Никогда! Всегда! Помни! Нет! Не забывай! А то!
А то - что?
Все равно умрешь. Этот мир ненавидит тебя. Он ненавидит любое инородное тело.
Уже трое младенцев, и подросток. и двое взрослых. Все лежат под землей, в том
тихом месте, рядом с первым, с малышом Тирзы, их проводником в подземный мир.
Вовнутрь.

Пищи хватало. Когда глянешь на Склад, на сектор пищевых продуктов, на могучие
пирамиды и стены контейнеров - кажется, что тысяче человек здесь хватит пропитания
на всю вечность, мнится, что ангелы с неописуемой щедростью поделились своими
припасами. А потом глянешь, как тянется земля, все дальше и дальше, за Склад, за новые
ангары, а над ними - небо крышится еще дальше; потом вернешься взглядом - ящичкито
такие крохотные.
Слушаешь, как на собраниях Лю Яо твердит: "Мы должны и дальше проверять
местную флору на съедобность", а Чоудри Арвинд повторяет: "Мы должны разбить сады
сейчас, пока время орби... года подходящее... время сева".

И начинаешь понимать - еды не хватит. Еды может не хватать. Еды может (соя не
расцветет, рис не взойдет, генетический опыт провалится) не хватить. На какое-то время.
Здесь времена меняются.
Здесь каждому овощу - свое время.

Врач 5-Нова Луис сидит на корточках у тела 5-Чань Берто, почвотехника, умершего
от заражения крови после того, как натер ногу. "Он запустил болезнь!", кричит доктор на
соплаточников Берто. "Вы запустили! Вы же видели - рана инфицирована! Как вы могли
это допустить? Думаете, мы в стерильной среде? Или вы все мимо ушей пропустили? Не
понимаете, что ли - здесь почва опасна! Или думаете, я чудотворец?". Потом он рыдает,
а соплаточники Берто стоят над мертвым телом товарища и плачущим доктором, оцепенев
от ужаса, и стыда, и скорби.

Твари. Всюду твари. Мир точно из них сделан. Только камни здесь мертвы. А все
остальное кишит жизнью.
Растения - покрывают почву, заполняют воды, - растения в невиданном числе и
разнообразии (4-Лю Яо, работавший в импровизированной ботанической лаборатории,
выводило из вызванного утомлением ступора только восторженное недоумение,
ощущение неизмеримого богатства, рвущийся из груди крик - Смотрите! Посмотрите
только! Какое чудо!) - и животные, в невиданном числе и разнообразии животные (4Штейнман
Джаэль, одной из первых записавшейся в аутсайдеры, пришлось вернуться на
борт навсегда - ее довело до истерических припадков и судорог постоянное касание,
неизбежный вид бессчетных мелких ползучих и летучих тварюшек, на земле и в воздухе,
и неподконтрольный разуму ужас при их виде и касании).
Поначалу поселенцы, вспоминая забытые слова из земных книг и голофильмов,
называли здешних существ коровами, собаками, львами. Те, кто читал справочники,
настаивали, что все животные на Синдичу куда меньше, чем настоящие коровы, собаки,
львы, и куда больше похожи на насекомых, паукообразных и червей Дичу. "Здесь
позвоночника не изобрели", объясняла юная Гарсия Анита, которую твари просто
завораживали - она штудировала архивы по земной биологии всякий раз, как позволяла
ее работа электротехника. "По крайней мере, в этих краях. Зато панцири у них просто
замечательные".
Зеленокрылых тварюшек длиною около миллиметра, постоянно вившихся вокруг
людей и любивших садиться на кожу, щекоча ее лапками, окрестили собаками - они
были такие дружелюбные, а собака ведь считается лучшим другом человека. Анита
объясняла, что тварюшкам просто нравится вкус соленого человечьего пота, а на дружбу у
них не хватит соображения, но кличка прилипла. Ай! Что это у меня на шее? Не бери в
голову, это собака села.

Планета вертится вокруг звезды.
А вечерами заходило солнце. Вроде бы же самое - но какая разница! Заходящее
солнце забирало с собою краски, оттенки влекомых по небу ветром облаков.
По утрам солнце всходило, и возвращало миру всю бездну изменчивых оттенков,
ярких и тусклых - восстанавливало, возрождало, рождало.
Постоянство бытия здесь не зависело от человека. Это люди зависели от него -
совсем другое дело.

Корабль улетел. Навсегда.
Те аутсайдеры, что передумали оставаться на планете, в большинстве своем
покинули поселение в первые несколько десятидневок. Когда пленарный совет,
возглавляемый ныне архангелом 5-Росс Минем, объявил, что "Открытие" сойдет с орбиты
на 256 день года 164, небольшое число поселенцев все же потребовало вернуть их на борт,
не в силах перенести окончательность вечного изгнания, или мучения вовнешней жизни.
Почти столько же корабельников попросило высадить их в Поселении, не в силах
перенести тщеты бесконечного пути или правления архангелов.
Когда корабль улетел, на планете осталось девятьсот четыре человека. Чтобы
умереть. Уже умерших это число включало.
Разговоров это событие не вызвало - что тут скажешь? Когда ты смертельно устал,
больше хочется поесть, забраться в спальник и уснуть, чем болтать. Казалось, что отбытие
корабля станет событием, но нет. Поселенцы все равно не могли увидеть его с
поверхности. Задолго до дня отлета с борта по радио и внешсети сыпались проповеди о
пути во благодать, летели увещевания - вы, оставшиеся на земле, вы все же ангелы,
вернитесь к радости! Потом - лавина личных писем, мольбы, благословения, прощания
- и корабль отлетел.
Еще долго с борта "Открытия" в Поселение поступали новости и вести - рождения
и смерти, проповеди и молитвы, отчеты о единодушном восторге путников. Обратно, из
Поселения на "Открытие", летели личные письма и те же научные отчеты, что регулярно
отправлялись на Землю. Попытки диалога редко бывали успешны, и через пару лет это
дело бросили.
Следуя статьям Конституции, поселенцы всю собранную ими информацию о
планете посылали на Дичу всякий раз, как выдавалась передышка в непрестанных трудах.
Организовали даже целый комитет, хранивший анналы Поселения и отправлявший их на
родину. Иные добавляли к этим отчетам личные наблюдения, мысли, образы, стихи.
Достигал ли сигнал цели - никому было неведомо. Но что тут нового?
Антенны Поселения ловили и сигнал, предназначенный кораблю - ученые на Дичу
еще не знали о преждевременном прибытии, и не узнают еще много лет, а потом еще годы
будет лететь обратно их ответ. Передачи оставались все так же невнятны, почти всегда
неуместны, и практически невозможны для понимания - так изменились и язык, и образ
мысли. Что такое удержанное Э.О., и почему из-за него в Милаке начались бунты? Что
такое технологии бытования? Почему так важно, что соотношение панкогенов - четыре к
десяти?

В проблеме языковых сдвигов тоже не было ничего нового. Всю свою корабельную
жизнь ты учил слова, не имеющие значения. Слова, лишенные смысла в этом мире. Такие,
например - облако, ветер, дождь, погода. Выдумки поэта, объясняемые в кратких
сносках к тексту, или имеющие краткое визуальное отображение в фильмах, краткое
сенсорное отображение - в ВР. Слова из виртуальной реальности.
Но здесь, на планете, единственным бессмысленным словом, понятием без
содержания, оказалось слово "виртуальный". Ничего виртуального здесь не было.
Облака накатывали с запада. Запад - вот еще один клочок реальности: направление
- элемент реальности, жизненно важный в мире, где возможно заблудиться.
Из облаков определенного рода падал дождь, под дождем можно намокнуть; дул
ветер, и становилось холодно; и все это продолжалось безостановочно, потому что это не
программа - это погода. Она так и будет. А тебя - не будет, если у тебя не хватит ума
убраться под крышу.
Хотя, наверное, на Земле об этом уже знают.
Огромные, высокие растения с толстыми стеблями - деревья - состояли в
основном из редчайшего и очень ценного материала, называемого древесиной, из
которого были сделаны некоторые инструменты и украшения наборту. (В одно слово:
наборту). Деревянные предметы редко отправлялись в переработку, потому что были
незаменимы; пластиковые копии имели совершенно иную фактуру. Здесь пластик был
драгоценно-редок, а деревом полнились холмы и долины. При помощи архаичных,
странных инструментов, выгруженных из трюмов на Склад, упавшие деревья можно было
расчленять. (Было заново открыто значение слова "матапила", писавшегося в
инструкциях как "мотопила"). Дерево целиком состояло из древесины - прекрасного
строительного материала, пригодного одновременно для изготовления массы полезных
вещиц. А еще дерево можно было поджигать, и вырабатывать тепло.
Станет ли новостью для землян это эпохальное открытие?
Огонь. Плазма у сопла паяльной лампы. Рабочая зона бунзеновской горелки.
Большинство колонистов видело огонь впервые в жизни. Они тянулись к нему. Не
троньте! Но воздух уже становился холоден, полон туманов и ветров - погоды. Жар огня
был так приятен. Лунь Дзё, наладивший первый в Поселении электрогенератор, собрал
кучу кусочков древесины, навалил посреди своего платка, поджег и пригласил приятелей
погреться. Очень скоро все повалили обратно из платка, кашляя и задыхаясь - оно и к
лучшему, потому что пламени пластиткань понравилась не меньше древесины, и аложелтые
язычки пережевывали платок, пока от него не осталась только черная дымящаяся
груда. Катастрофа. (Очередная). И все равно было смешно - как все выбегали из дымных
клубов, роняя слезы и чихая!
Клуб. Дым. Тяжелые слова, до краев и с верхом набитые значением, нет -
значениями. Знанием жизни и смерти - означая жизнь, означая смерть. В строках стихов
не было, как оказалось, ничего виртуального -

- Тучки небесные, вечные странники...

- Как погода в бороде?
Там спокойно, как нигде...

Овес сорта 0-2 пророс, выглянул из почвы зелеными глазками, развесил (весна) на
ветру сначала зеленые листочки, потом прекрасные тяжелые колоски, сначала тоже
зеленые, потом желтые, потом урожай собрали, и зерно течет между твоих пальцев
гладкими бусинами, опадая, оседая (осень) в груды драгоценной пищи.
Из передач с борта "Открытия" как-то разом пропали все личные или попросту
осмысленные сообщения. Только повторялись снова и снова три записанных проповеди
Кима Терри, проповеди Пателя Воблаге, проповеди различных архангелов и запись
мужского хора.

- А почему я - Шесть Ло Мейлинь?
Когда малышка сообразила, что хочет объяснить ей мать, то заметила:
- Но это было на борту. А мы живем здесь. Разве не все мы - нулевые?
5-Ло Ана пересказала эту историю на Собрании, и та, рождая улыбки, разлетелась по
всему Поселению, точно одна из тех тварюшек с прозрачными, золотом простреленными
крылышками, при виде которых все отрывались от работы и кричали: "Посмотрите!".
Кто-то назвал их "марипозами", и словечко прицепилось.
В холодное время, когда работы стало немного, именование вещей рождало
множество споров. Как называть все вокруг. Вот как с собаками получилось - нет, все
были согласны, что к этому делу надо подходить серьезно. Но что толку рыться в архивах,
чтобы выяснить - да, была на Дичу похожая зверюшка, так что эту, коричневую, мы
будем звать "жук"? Это ведь не жук. Ему нужно собственное имя - ползук, тикток,
листогрыз. А мы сами? Знаешь, а ведь Анина малышка права. Четвертые, пятые, шестые
- что нам теперь в том? Пусть ангелы считают хоть до ста... Им повезет, если до десяти
доберутся... А дочка Зерин? Она не 6-Лахири Падма. Она - 1-Синдичу-Лахири Падма... А
может, просто Лахири Падма. Для чего нам считать шаги? Мы ведь никуда не уйдем. Она
- здесь. Она здесь - живет. Это мир Падмы.

Синь нашла Луиса за западным блоком, на грядках с лепешней. В больнице у него
был выходной. Прекрасный летний день. Волосы Луиса серебрились на солнце - по
этому сиянию Синь его и отыскала.

Он сидел на земле, в грязи. По выходным он отрабатывал смены на системе
орошения, состоявшей из множества арыков, насыпей и ставень, требовавших
неутомительного, но постоянного присмотра - лепешня хорошо росла только при
хорошем, но не избыточном поливе. Клубни ее, смолотые в муку или запеченные
целиком, стали основным продуктом питания с тех пор, как Лю Яо вывел, наконец,
съедобный сорт. Даже те, кому нелегко было переварить местные злаки, на диете из
лепешни процветали.
Орошением занималась ребятня десяти-одиннадцати лет, старики, инвалиды - силы
тут не требовалось, только терпение. Луис сидел около ворот, отводивших воду из
Западного ручья то в одну, то в другую половину оросительной сети. Иссохшие, смуглые
ноги он вытянул вдоль берега; костыль лежал рядом. Прикрыв глаза, Луис смотрел на
солнце - откинувшись назад и опершись ладонями о жирную черную землю. Кроме
шорт, на нем была только потрепанная, разношенная майка. Он был стар, и изувечен.
Присев рядом, Синь окликнула его по имени, но Луис только промычал что-то, не
сдвинувшись и даже не открыв глаз. Синь пристроилась рядом на корточках, глядя ему в
лицо. Вскоре губы его показались ей настолько прекрасными, что она не удержалась -
поцеловала его.
Луис открыл глаза.
-Ты спал?
- Я молился.
- Молился!
- Поклонялся?
- Поклонялся чему?
- Солнцу? - неуверенно предположил он.
- Только меня не спрашивай!
Он посмотрел на нее - как всегда, с нежной настойчивостью, ничего не требуя и
ничего не скрывая, как смотрел на нее с той поры, когда им обоим было по пять лет. Нет,
не на нее - в нее.
- А кого мне еще спросить? - проговорил он.
- Насчет молитв и поклонений - только не меня.
Она устроилась поудобнее на краю арыка, лицом к Луису. Солнце грело ей плечи.
Затылок прикрывала шляпа, неумело сплетенная Луизитой из соломы.
- Скомпрометированные обороты, - заметил Луис.
- Подозрительная идеология, - согласилась Синь.
Слова вдруг показались ей очень вкусными, такие длинные -
"скомпрометированный!", "идеологически!" - потому что здесь все слова были
маленькие, короткие, тяжелые: еда, крыша, топор, дать, делать, спасти, жить. Вышедшие
из употребления длинные, воздушные слова пролетели, притягивая внутренний взор,
точно порхающая на ветру марипоза.
- Ну, - пробормотал Луис, - не знаю...
Он задумался. Синь наблюдала.
- Когда я сломал колено, и мне пришлось отлеживаться, - выговорил он, - я
решил, что без восторга нет смысла жить.
- Благодати? - помолчав, переспросила Синь сухо.
- Нет. Благодать - это форма виртуальной нереальности. Я сказал - восторга. На
борту я не знал его. Испытывал только здесь. Иногда. Мгновения безоговорочного бытия.
Восторг.
Синь вздохнула.
- Заслуженного.
- О да.
Они еще немного посидели молча. Южный ветер подул, и стих, и задул снова,
принося запах мокрой земли и цветущей фасоли.

- Когда я стану бабкой, мне говорят,
Я пройду под небесами
Мира иного, - прошептал Луис.

- Ох, - выдавила Синь, и запнулась в полувздохе-полувсхлипе.
Луис взял ее за руку.
- Алехо пошел с мальчишками на рыбалку, вверх по ручью, - пробормотала она.
Он кивнул.
- Я слишком много тревожусь, - проговорила она. - Тревога убивает восторг.
Луис снова кивнул.
- Но я о другом думал... - проговорил он, помедлив, - когда я молился, или что
это было, я думал... думал о земле. - Он набрал в ладони крошковатого равнинного
чернозема, и отпустил, глядя, как тот просыпается из рук. - Думал, что если бы я только
мог, я бы встал и танцевал по ней... Потанцуй за меня, Синь! - попросил он вдруг.
Та посидела еще минуту, потом встала - тяжело было подниматься с низкого
бережка, старушечьи колени подгибались - и замерла.
- Так глупо себя чувствую, - пожаловалась она.
А потом подняла руки, и развела, точно крылья. Посмотрела вниз, на свои ноги, и
сбросила сандалии, оставшись босиком. Шаг вправо-влево-вперед-назад. Синь подступила
к Луису, протянула ему руки и, взявшись, подняла старика на ноги. Луис рассмеялся;
Синь чуть улыбнулась, покачиваясь из стороны в сторону. Ноги ее отрывались от земли и
опускались вновь, а Луис стоял недвижно, держа ее за руки. Так они и танцевали.