Жанр: Научная фантастика
Формула Контакта
...ующее начало.
А так ведь и знаешь, что надо вставать - и все-таки нежишься под пурпурной
шкуркой.
Надо вставать!
Это понятно, что надо, и вчера прибавилось два рта, так что придется
измышлять на завтрак что-то сверхъестественное, вроде копченого тутошнего
питончика. Сколько же всего ртов?
Кшися пошевелила губами, припоминая тех, которых Апль привела вчера.
Ну, так и есть: с Инеком и с ней самой - тринадцать. И Инек никак не хочет
переносить стоянку в глубину гор, ждет еще двоих. А готовить с каждым днем
становится все опаснее, дым могут засечь и из города, и с "Рогнеды". Но Апль
сказала, что из города выйдут еще двое. Надо спросить ее сегодня, скоро ли
они двинутся. И нельзя ли их остановить. Все-таки здесь - одиннадцать
детских душ. Страшно рисковать.
Как только Инек вернется с охоты, надо будет послать его на разведку.
Вот ведь напасть какая: стоило глаза открыть, как уже обуревают
перспективные планы. А на себя, чтобы хоть чуточку вернуться не в заботы - в
ночную нежность, в предутреннее прощание, - на это уже нет ни минуточки.
И все-таки он прощался сегодня не так, как всегда. Он знал, что она
сердится, когда он поминал каких-нибудь богов, и все-таки - может быть,
думая, что она спит, - прошептал: "Да хранят тебя твои Боги.."
Она не спала, и вскинула руки, и, не размыкая ресниц, притянула его к
себе, и прижалась наугад - получилось, что к сухому и жесткому плечу,
целовать там было чертовски неудобно, и она заскользила губами в сторону и
вверх - по холодной ямочке ключицы, и по гибкой шее, которая всегда
вздрагивает и застывает, и тогда угадываешь, что дыхание перехватило не в
шутку, а насмерть, и надо скорее искать губы, и оживлять их, оттаивать,
воскрешать от смертного счастья, но сегодня она ошиблась, и в темноте своих
сомкнутых век вместо губ нашла глаза, и ужаснулась тому, как это она
научилась одними губами распознавать их нестерпимую черноту...
"Да хранят тебя твои Боги", - и она рассердилась, и скороговоркой,
чтобы не услышали младшенькие в соседней пещере, прошептала: "Ах ты,
неисправимый язычник..." - и фыркнула, и оттолкнула его от себя, и чернота
огромных выпуклых глаз исчезла из-под ее губ.
За что она прогнала его? Ведь он был прав. Если исключить коротенькое
словечко "Боги", во всем остальном он угадал совершенно безошибочно.
Неведомое и непредсказуемое властвует над теми, кто вторгается в неведомое и
непредсказанное, и тем сильнее, чем выше уровень этого вторжения. Встреча с
обитателями этой планеты, которые и людьми в земном смысле не были,
неминуемо должна была принести какие-то нелюдские неожиданности. А мы
уповали на свои наблюдения, на свои предсказания, на ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ прогнозы
для НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОГО мира...
И вот это кемитское, не человеческое, неугадываемое, начало
просачиваться в жизнь их колонии. Что-то назревало, и люди, интуитивно
пугаясь этого неведомого, вместо того, чтобы принять его как должное, стали
совершать нелепые, но уж зато на все сто процентов земные поступки. Вот,
например, попытались выслать ее на "Рогнеду" - почему, зачем? Так и не
сказали.
Просто почуяли, что сбежать намерилась, а как ей было не метаться в
круглых прозрачных стенах, когда она острее всех прочих почувствовала
вторжение в собственную жизнь чего-то необъяснимого, неназываемого... И
удрать ей посчастливилось прямо виртуозно. Или они там занялись какой-то
другой проблемой, которая появилась удивительно кстати? Ее ведь даже не
преследовали, хотя до последней минуты она была уверена, что с "Рогнеды" уже
запрошен зонд с поисковой капсулой, которая живехонько ее обнаружит... Нет,
не запросили, и это тоже было и непредставимо, и непредсказуемо. Колизей
словно забыл о ней.
Она потянулась, и странная слабость, которую она всегда, не
задумываясь, относила за счет здешних непривычных животных и растительных
белков, как и каждое утро, мягко и настойчиво попыталась вернуть ее в теплое
гнездышко сна.
А ведь и еще что-то неугаданное растет вот тут, рядышком, совсем рядом,
оно созрело, и просто диву даешься (правда, слишком поздно), что не
догадался об этом еще позавчера. Так какое же нежданное - черное или белое -
уготовано ей на сегодня?
Во всяком случае, что уж точно не уготовано, так это завтрак. Надо
раздувать угли, печь намытые с вечера клубни, которые напоминают по вкусу
вяленую грушу. Как при таком содержании сахара почти во всех корнеплодах
аборигены ухитряются сохранить гибкость фигуры? Надо будет
проконсультироваться.
Кшися подтянула коленки к подбородку, сжалась в комок и одним
пружинистым движением поднялась на ноги, словно выбросила самое себя в
наступивший день. Времени не осталось даже на то, чтобы позволить себе
пятиминутную разминку, и она засуетилась у очага, раздувая огонь и устраивая
что-то вроде духового шкафа из громадных листьев лопуха, нижняя поверхность
которых была на изумление термоустойчива - ну прямо натуральный асбест!
Мальчики, принесшие эти листья, утверждали, что здесь этот куст вырос
случайно, а обычно лопух-пожарник, как она его тотчас же окрестила, растет
возле гор, плюющихся огнем.
Ага, ко всему прочему здесь еще и вулканы. Впрочем, можно было бы
догадаться и раньше - ведь простейшие кухонные орудия они с Инеком
изготовили именно из обсидиана. И еще - тот столб огня, который вырос где-то
в стороне, буквально через несколько минут после ее бегства. Или она плохо
ориентировалась, или грохот и огненный смерч возникли где-то на западе...
Был ли там еще какой-нибудь город? Вот беда, а еще сдала на пятерку
географию Та-Кемта! Ну, потом разберемся, главное - это было где-то в
стороне.
Она намотала волосы на руку, подняла их выше шеи и заколола
единственной костяной шпилькой, которую пришлось наскоро выточить из рыбьего
плавника - странный был плавник, с четкими фалангами четырех пальцев.
Выбежала из пещеры и невольно зажмурилась, по-птичьи втягивая голову в
плечи: только что вставшее солнце добралось до их ложбинки, и розовые прямые
лучи, отражаясь от белых скал, короткими снопиками аметистовых брызг били ей
прямо в лицо, в глаза и даже в нос, так что сразу же захотелось чихнуть...
Ежки-матрешки, счастье-то какое!
Она, не открывая глаз, вскинула вверх руки, ловя наугад эти холодные
сияющие лучики и стараясь не закричать от внезапного восторга, и в основном
не потому, что Инек мог услышать ее и примчаться, бросив все заботы о хлебе,
то есть мясе насущном, - нет, просто ей хотелось кричать совершенно нелепую
здесь строчку, да еще и неизвестно откуда возникшую в памяти: "...это
розовый фламинго!.."
Что-то великолепное было связано с этим розовым фламинго, древнее,
может быть даже первобытное, но вот каким образом функционировал данный
фламинго - это не припоминалось. И вообще, с чего это ей вздумалось оглашать
окрестные горы воплями на нетутошнем языке? От неведомой радости? Некогда
радоваться. Радоваться будем потом.
И тут же внутри, под самым левым нижним ребрышком, что-то возмущенно
плеснуло: потом? Опять это проклятое "ПОТОМ"?
Нет. Сейчас. Радоваться так радоваться. Валиться от усталости, сходить
с ума от тысяч невыясненных проблем - и все-таки радоваться, не откладывая
"на потом".
- Человечки-кузнечики, подъем! - пропела она, подражая голосу
серебряного горна. - Доброе утро!
И тотчас же из пещерки, где вповалку спали младшенькие, послышалось
дружное нестройное "Доброе утро, Крис-ти-на-Ста-ни-слав-на!" Они всегда
начинали день с этого приветствия, первой же произнесенной фразой нарушая
самый строгий из своих законов: женщину не разрешалось называть именем,
длиннее чем в один слог, а семисложным именем не позволялось называть вообще
никого. Даже Бога. Она вспомнила, как даже сам Инек замер, самым примитивным
образом перепугавшись, когда он догадался, наконец, спросить, как же ее
зовут, и она, не подумав, выпалила и имя, и отчество.
Кшися фыркнула и побежала умываться. Младшие - четверо мальчиков и семь
девочек - пугливо, все еще не освоившись окончательно, побрели к ручью вдоль
стеночки.
Солнце стремительно набирало высоту, день закипел.
Вечерами, припоминая всю необозримую кучу дел, проделанных, начатых или
попросту брошенных, она всегда изумлялась тому, что ни в одно мгновение у
нее не вставал вопрос о контактности, коммуникабельности или субординации.
Все получалось само собой, и что самое удивительное - выходило так, что не
она руководила и наставляла этих карапузов, а они весь длиннющий день
неусыпно заботились о ней - кормили, одевали, готовили, учили прясть
(невиданное дело!), а уж о развлечениях вечерних и говорить не приходилось -
все песни, все сказки они рассказывали не друг другу, а исключительно ей.
Первое время она благодарно принимала эту трогательную заботу, полагая,
что все это относится к жене - хм, может быть, и не жене, а подруге, не
выяснять же это с детишками младшего школьного возраста! - их уважаемого
Инебела.
Но мало-помалу до нее дошло, что ее попросту считают худородном,
прирожденной калекой, у которой ручки - вот ведь беда! - не умеют
становиться естественным орудием труда. И что в основе их внимания лежат
запасы доброты столь неиссякаемой, что весь человеческий гуманизм казался
перед нею какой-то сухонькой, рассудочной благотворительностью. Маленькие
кемиты приняли ее совершенно безоглядно, как человек принял бы птицу с
перебитым крылом.
В сущности, уже сейчас она могла бы допустить в свою крошечную колонию
других землян, и теперь их приняли бы так же безоговорочно, но ее удерживало
одно - страх перед изгнанием на "Рогнеду", причины которого она так и не
успела узнать.
Между тем за хозяйственными хлопотами пролетел белый день, и краешек
луны, опережающей наступление вечера, проклюнулся в расщелине между скал.
Обед пропустили!
И только тут впервые острая рыбья косточка впилась в сердце: никогда
еще Инек не приходил так поздно. Она вскочила на ноги, стрелой пролетела всю
лужайку, окунулась в сырую промозглость сквозного грота, который она в шутку
прозвала "тамбуром", и высунулась из щели, от которой убегала вниз
неприметная для посторонних тропинка.
Было совершенно тихо. Журчанье воды, ленивый шелест совсем неопасных
здесь гадов. И все.
Она вернулась в свой заповедный уголок. Настороженная, ломкая тишина.
Младшенькие копошатся, что-то обтесывают каменными ножами - как это им
удается делать все абсолютно бесшумно? Но сегодня они как-то по-особенному
осторожны. У всех у них напряженные, настороженные спинки с худыми,
замершими лопатками. Прямо живые локаторы какие-то. А они-то какой беды
ждут, неугаданной, нежданной? Впрочем, с них вполне достаточно и того, от
чего они сбежали, - этого немыслимого побоища худородков, иродовой травли,
когда родители в непонятно откуда взявшемся фанатическом исступлении
вышвыривали из своих домов на растерзание самых слабеньких, самых больных и
- по земным естественным нормам - самых дорогих своих малышей.
Одиннадцать детских душ... Нет, не душ. Одиннадцать хрупких, еще до
своего рождения изуродованных детских тел. Кшися вдруг осознала, что она и
помнит-то их в основном не по именам, а по их недугам: вон у того не гнется
спина, те две девчушки, что пилят пополам громадный стручок, - обе немые,
хотя слышат неплохо, и хорошо слышит мальчуган в совсем коротенькой -
наверное, единственной - юбчонке, у которого совершенно нет ушных раковин. И
Апль, у которой на непомерно длинных ногах никогда не выпрямляются коленки.
Одиннадцать худородков, спасение которых в их худодейственных руках. И все
же одни они здесь не выживут. Где же Инебел, где их старшенький?
Прокормиться ведь можно и стручками. Что же погнало его на дальнюю охоту? А
он знал, что пойдет далеко - ведь шепнул же: "Да хранят тебя твои Боги!"
А ведь это был их уговор - никаких богов...
- Старшенькая-вечерненькая, иди, мы стручков налущили!
Вечерненькая - это, надо понимать, "печальненькая". Не надо показывать
им своей тревоги. Разве что Апль...
- Апль, ты не знаешь, куда пошел Инебел?
Апль замерла на плоском камне возле ручья, сидит, словно лягушонок,
коленки выше ушей. Глаза чернущие, громадные, как у брата, - в воду смотрят,
воды не видят.
- Апль!..
- Инебел ушел выполнить завет Великих Богов.
- Ежки-матрешки, да вы все что, сговорились - "боги, боги"! Что за чушь
- какие заветы?
- Инебел видел, как тебя печалит, что ты не можешь стать его женой.
- То есть как это - не могу?! Мы...
Кшися захлопнула себе рот ладошкой и в великом недоумении опустилась
рядом на камень. Действительно, не объяснять же этому ребенку, что они с
первой же ночи женаты по всем земным и, надо думать, тутошним правилам. Но
ведь Инек не ребенок. Он-то все понимает. Неужели он мог заподозрить, что ей
нужно еще что-то, какие-то там обряды, благословения? Еще что-то, кроме него
самого?
- Не понимаю... - вырвалось у нее.
- Мужем и женой становятся только тогда, когда выпивают из одной чаши
Напиток Жизни, - наставительно, как взрослая, проговорила Апль. - И только
тогда Боги дарят им маленького-родненького. Так что все, что просто так, без
чаши с Напитком, - это не считается, это баловство, игрушки для
старшеньких...
- Хммм... - уже и вовсе озадаченно протянула Кшися - мысль о
"маленьком-родненьком" как-то не приходила ей в голову. Все одиннадцать
маленьких были в равной степени для нее родненькими, и ей как-то хватало
забот с ними по горло.
Кшися стремительно покраснела и отвернулась.
- Значит, он придет только к вечеру! - неловко, стараясь скрыть свое
смущение, проговорила она.
- Нет. До города - день пути. Он вернется к утру. - Она наклонила
голову и впервые посмотрела на девушку огромными, как у черкешенки, глазами.
- Не бойся, старшенькая-светленькая, Инебел знает подземный ход в Храмовище.
И только тут пришел настоящий - до глухоты - ужас: Инек пошел в
храмовые лабиринты. Один против сотен, а может быть, и тысяч жрецов. Ведь
две смерти он оставил позади, так нет - пошел навстречу третьей! Пошел,
потому что поверил своим законам. Поверил своим жрецам. Достали-таки они
его.
Недодумав, Кшися повернулась и пошла, не разбирая дороги, и где-то в
дальнем уголке мозга пронеслось: хорошо, что здесь такая ровная плюшевая
лужайка - ведь придется вот так ходить от стены к стене еще много-много
часов... Да нет, ходить некогда, уже село дневное солнце - надо же, привыкла
- "дневное"! - и нужно начинать вечернюю жизнь, уроки и рассказы, и вчера в
темноте они долго и безуспешно придумывали вместе с Инеком новые кемитские
слова - ведь у них нет вообще таких слов, как "одиннадцать", "двенадцать",
"двадцать", "сто", и придумывать их на Земле было бы просто грешно, вот Инек
и взял это на себя, но математическим словотворчеством он занимался крайне
несерьезно - ну, никак не располагала к тому обстановка, и Кшися,
вознамерившаяся было подвигнуть его на создание азов кемитской арифметики,
вдруг поймала себя на том, насколько они оба далеки от всего, что поддается
логике, особенно математической... "Срам! - яростным шепотом возмущалась
она. - Ты погрязнешь в серости, ты до седых волос не дойдешь даже до
простейших табличных интегралов..." - "А что такое ин-те-грал?" - спрашивал
он, произнося земное слово, как заклинание, и она говорила: "Интеграл - это
вот что" - и рисовала губами на его груди нежный, плавно льющийся знак, и
Инебел задыхался, как умел делать только он один, и она возвращала ему жизнь
и дыхание, как научилась делать только она одна...
Нужно взять уголек и нарисовать на стене: 1 + 1 = 2.
И еще нарисовать интеграл.
Черным угольком на белой скале.
Черный уголек и белая скала.
Черные глаза и белое лицо.
"А-а-а!.." - закричала она, обхватывая голову руками...
- Не нужно сегодня уроков, старшенькая-вечерненькая, - проговорил
кто-то из мальчиков, - мы спустимся в рощу и наберем тебе стручков и орехов
на ужин...
Фиалковый вечер, серебряный свет. Далеко-далеко отсюда - целый день
пути по змеиным скользким тропам - уже затеплились гирлянды огней,
очерчивающие бесчисленные арочки, переходы и лесенки Колизея, так что если
подобраться к опушке леса, что лежит между городом и подножием Белых гор, то
сквозь вечерний туман этот маленький кусочек Земли покажется всего-навсего
мерцающей в полумраке радиолярией... А ведь она - первая, кто мог бы увидеть
Колизей со стороны. Не считая обитателей "Рогнеды", естественно. Хотя с
"Рогнеды" смотрят сверху, а это совсем другая точка зрения. А из Колизея уже
смотрят - изнутри.
Как же она не подумала об этом - ведь они уже перешли на
непосредственную видимость!
Значит, они увидят Инебела, они неминуемо узнают его - еще бы, герой
двух последних ритуальных эпопей, дважды не сгоревший в огне! Они помогут
ему, если что-нибудь случится и в третий раз. Как они его называли? А,
"кемитский Пиросмани". Они помогут, помогут, помогут ему, ведь у Абоянцева
есть такое право - право на единоличное решение в экстремальной ситуации.
Если они увидят, что с Инебелом беда, они не допустят, чтобы Абоянцев
отсиделся в сторонке.
И первым вмешается Самвел.
Кшися даже удивилась тому, как быстро она успокоилась. Накормила своих
человечков-кузнечиков, загнала в пещерку, укрыла, объявила отбой без
вечерних сказок. Закуталась в меховое одеяло и села у входа в детскую,
положив подбородок на коленки. Темнота наступила мгновенно, как это всегда
бывает после захода луны, и бродить по траве уже как-то не тянуло. Сверху, с
откоса, сорвался камень, потом, выразительно чмокая присосками, пополз
кто-то крупногабаритный, но не удержался на крутизне, сорвался и сырым комом
шмякнулся оземь.
- Но не убился, а рассмеялся... - негромко проговорила Кшися.
При звуке ее голоса гад пугливо шарахнулся, издал странный звук, отнюдь
не напоминающий смех, и скатился в ручей, оставив после себя густой запах
парного молока. Белого-белого молока...
Кшися стиснула зубы. "Завтра перебираемся на дальнюю стоянку. Приходит
Инебел, и начинаем собираться, а как только появляется эта бредущая к нам
пара - снимаемся с места. И больше никаких оттяжек. Пора начинать жить
по-человечески. Пусть первое время - в таких же пещерах, но с посудой.
Строим печь. Обжигаем горшки. Прикармливаем гадов, организуем молочную
ферму. Человечкам-кузнечикам нужно много молока и фруктов. Впрочем,
фруктовые рощи здесь повсюду..." Она невольно прислушалась: внизу, у
подножия белых скал, шумели широколиственные стручковые деревья. Издалека
это напоминает шум моря. А может, уйти к морю? Отсюда километров четыреста.
Это непросто. И потом, на побережье не наблюдалось ни одного кемитского
селения.
Какие-нибудь естественные причины, или опять воля проклятых богов?
Кто-то сказал в Колизее: "Отжившие свое боги и пассивная, неопасная
религия..." Ага, в самую точку. Мертвецы тоже неопасны, они ничего не могут
сделать. Только убить - трупным ядом.
Ее затрясло - наверное, от ночного холода; она закуталась поплотнее и
прилегла у стеночки. Но стоило ей лечь, как неведомо откуда взялась
томительная, нудная боль, которая наполнила собой каждую клеточку, и все
тело заныло, застонало, не находя себе места, и, словно оглушенная тупым
ударом, Кшися даже не сразу поняла, что это - не физический недуг, а просто
впервые испытанная ею смертная мука того одиночества, когда не хватает не
всех остальных людей, а одного-единственного человека. "Не-ет, - сказала она
себе, - так ведь я и до утра не доживу..." - и вдруг совершенно неожиданно и
непостижимо уснула, закутавшись с головой в красно-бурый непахучий мех.
Проснулась она оттого, что где-то далеко внизу, за каменной грядой,
запрыгал сорвавшийся камешек. И еще один. И шорох. По тропинке подымались.
Кшися вскочила, путаясь в меховой накидке, почувствовала - не может
бежать навстречу, ноги не держат. Прислонилась лопатками к остывшему за ночь
камню и как-то до странности безучастно смотрела, как раздвигается плющ, и
чтобы не позволить себе ничего подумать, она начала повторять - может быть,
даже и вслух: "Сейчас выйдет Инек... сейчас выйдет Инек... сейчас..."
Мелькнул край одежды, и из черного проема неестественно медленно
показалась смутная, расплывающаяся фигура - Инебел, и за руку он вывел еще
одного Инебела, и следом вынырнул третий, и все они, держась за руки,
неуверенно двинулись к ней, и походка у каждого из трех Инебелов была
разная, и они остановились, и тоненький голосок Апль произнес:
- Это Тарек, у него тяжелый горб, и поэтому он очень сильный, а это
Тамь, ее глаза различают только день и ночь, и поэтому она слышит все звуки
и запахи.
Кшися зажмурилась до зеленых кругов в глазах, потом подняла ресницы - в
утреннем золотом сиянии перед нею стояли три съежившиеся уродливые фигурки,
полиловевшие от холода и усталости.
- Да, - сказала она каким-то чужим, неузнаваемым голосом, - да,
конечно. Отогрейтесь немного, и мы начнем собираться. Как только придет
Инебел, мы двинемся на другую стоянку.
Она смотрела на Апль и ждала, что та скажет - да, пора собираться,
Инебел идет следом, сейчас будет здесь...
Но вместо этого услышала:
- Не нужно больше ждать. Инебел не придет. Никогда.
И она вдруг поняла, что знает об этом уже давно.
Привычная уже дурнота ринулась из-под сердца во все уголки тела,
заполнила тошнотворной чернотой мозг, начала пригибать к земле... Господи,
помереть бы сейчас! Так ведь нельзя.
- Что же теперь, старшенькая-одиноконькая? Что же теперь - обратно в
город?
И так спокойно, словно в город - это вовсе и не на смерть!
- Нет. Ну конечно же - нет. Только погоди немного... Я отдышусь... И мы
что-нибудь придумаем.
А думать ничего и не надо. Потому что выход - единственный, и если бы
были силы на то, чтобы поднять голову и посмотреть в изжелта-розовое
утреннее небо, то можно было бы если не увидеть, то угадать крошечную
точечку "Рогнеды". Только головы не поднять, и в глазах - черно.
- Апль, ты слышишь меня? Собирайте белые камни... как можно больше
белых камней... Нужно выложить две дорожки. Я покажу, как...
Вот теперь только добраться до самой середины лужайки и лечь наконец в
уже нагретую солнцем траву, раскинув руки и прижимаясь всем телом к этой
качающейся, бесконечно кружащейся земле.
- Наклонись ко мне, Апль... - как же сказать ей - ведь на кемитском
языке нет слова "лететь", и они с Инебелом так и не успели этого слова
придумать! - Те, что приле... спустятся сюда - это мои братья, мои старшие.
Они такие же, как я, - с неумелыми руками. Помогите им, Апль. позаботьтесь о
них, человечки-кузнечики...
28
- В условиях та-кемтского социостазиса, исключающего возможность
зарождения элементов протофеодальной общественной структуры, зато
обеспечивающего перманентность социальной дифференциации, микрополисы
являются не доминирующим, а единственно возможным типом... сюда, пожалуйста!
- Кантемир подчеркнуто галантно вжался в узкий простенок, пропуская Гамалея
в конический закуток сектора связи.
Гамалей, чудовищно похудевший за эти несколько дней, впервые в жизни
прошел сквозь дверной проем не боком, а прямо, но крошечное помещение
станционной рубки заполнил собою все-таки полностью - если раньше он был
просто толстым, то теперь, осунувшись, превратился в непомерную громадину,
которая уже в силу своих габаритов так и просилась вниз, на твердый грунт.
Но судьба их группы - сейчас они даже про себя не отваживались называть
ее "группой контакта" - решалась на Земле, куда уже отбыл Абоянцев, и они
слонялись по "Рогнеде", неприкаянные, как погорельцы, не мечтая уже ни о
чем.
Таким образом, на "Рогнеде" сейчас одновременно находились два
начальника - станции и экспедиционной группы, - но определенная церемонность
их отношений объяснялась не ситуацией двоевластия - это уж они как-нибудь
пережили бы, а тем, что Кантемир был близким другом Абоянцева, которому, как
уже было ясно, сюда не суждено было вернуться.
- Собственно говоря, я не пригласил бы вас сюда, если бы проведенное
нами наблюдение не было столь уникальным. - Гамалей мрачно глядел на него
исподлобья, и Кантемир сбавил тон, видимо, сообразив, что наблюдение - это
не тот лакомый кусочек, которым можно соблазнить начальника группы контакта.
- Сейчас мы наползем на этот квадрат... Еще минутки три-четыре. Район Белых
Скал. Сначала мы полагали, что это стая горных варанов, затем - что отряд
долгих таскунов на отдыхе. Сейчас я уже не допускаю сомнений в том, что это
- попытка заложить новое поселенье. Алекс, пожалуйста, снимок!
Из-за аккумуляторного стеллажа высунулась рука кого-то из Диоскуров -
братья дневали и ночевали в рубке - с липким квадратом картона. Снимок был
нехорош - контуры нечетких фигурок оставляли желать лучшего, во всяком
случае, Гамалей и сейчас принял бы их за стаю отдыхающих цапель, если бы
только на Та-Кемте водились птицы. Зато четко виднелся белый знак, весьма
напоминающий крест, сооруженный из обломков камней.
- Если вы находите, что антропоморфность...
- Почему за ними не установлено слежение еще позавчера? - почт
...Закладка в соц.сетях
