Жанр: Научная фантастика
Формула Контакта
...мерзения: по самую щиколотку они были в густой, почти черной крови. Вот
оно, значит, что за студень...
Он так и стоял, чуть покачиваясь, тупо глядя на исполосованные кровью
ноги, не ощущая ни этих ног, ни рук, ни вообще себя: не было больше
нездешнего Обиталища, и не было больше вольнодумного маляра, которому мать
при рождении завещала сказочное желание быть белее белого, чище чистого,
светлее светлого... Позади был его город, с бессмысленной жестокостью богов
и жрецов, с бессмысленной покорностью маляров и ткачей и бессмысленной
жаждой всевозможных арунов (не один же он был, властолюбивый самодовольный
горшечник!) подчинить себе простодушных "воспитанников".
Впереди была только черная яма, в которой с колокольным звоном исчезло
сказочное Обиталище, с живой тепловатой травой, с мерцающими в ночи
воздушными ступенями витых лесенок, с душистым древесным полом, по которому
так бесшумно ступают босые ноги...
Внутри - и в груди, и в голове одновременно - что-то хрустнуло, и чужая
боль вошла в него и стала его естеством: боль коченеющего женского тела,
отшвырнутого упругими ветвями на каменистый косогор за черной топью.
23
Столько ночей не было этого сна, и вот он снова пришел: и нежные руки,
умеющие каким-то чудом ласкать все тело разом - от сомкнутых ресниц и до
самых кончиков пальцев, сжавшихся от холода, и...
Нежные, огромные, чуточку шершавые, точно губы у пони, чуткие, как
ворсинки росянки, и даже сквозь закрытые веки - чистые дождевой чистотой, и
больше никаких "и", одни только руки, долгожданные, окаянные, наяву-то ведь
так и не угаданные...
С тем особым лукавством, которое позволительно только во сне, когда так
и говоришь себе - ведь можно же, раз я сплю! - с тем самым лукавством она
тихонечко запрокинула голову, чтобы только чуточку приподнять ресницы и
наконец-то подсмотреть во сне, раз уж так старательно прятался он наяву; но
от этого едва заметного движения жгучая боль свела левую руку где-то между
плечом и локтем, и она испугалась, что не выдержит, и закричит, и проснется
от собственного крика, и успела стиснуть зубы, так что получился только
коротенький всхлип. Но и этого было довольно, потому что в ответ возникли
еще и губы - такие же шершавые и легкие, точно руки, они безошибочно
отыскали больное место и начали пить эту боль маленькими сухими глоточками,
и боль стала мелеть, подернулась радужной пленочкой, защекотала,
улетучиваясь... А ведь и губы эти уже были, были, только всего один раз,
сказочный и не повторенный, как она ни звала их. Ох, не проснуться бы, ведь
за губами этими было и еще что-то, тоже ни разу не припомненное, и пусть
будет еще раз, во сне ведь можно... Но в ответ появилось дыхание -
покатилось теплым комочком по щеке, оставляя чуть слышный запах травяного
дымка, и, упруго вспухая в самой середке этого дымного шарика, рождались
слова-заклинания: "Проснись-отворись, безымянная, долгожданная, окаянная,
отворись-проснись, несуженая, колокольным звоном потушенная..." - "И не
подумаю, - прошептала несуженая. - Я проснусь, а ты исчезнешь, да?"
Теплый комочек, добравшийся было до ямочки на горле, вдруг сжался,
замер на месте и начал стремительно холодеть. Дыхание остановилось. Почему
вот только?
Может, она что-то не то сказала? Кшися наморщила лоб, мысленно повторяя
только что сказанное, и вдруг поняла, что говорили-то они оба по-кемитски.
Если бы это было не во сне, она испугалась бы, вскрикнула, попыталась
бы оттолкнуть эти ласковые, баюкающие руки. Но именно эти руки и были самой
надежной защитой, которой она столько раз доверялась в своих ночных
странствиях по существующему только в ее снах Та-Кемту, и теперь эти руки
снова отыскали ее, и перед этим все уже было неважно. По-кемитски, так
по-кемитски. И она повторила, старательно, как на уроках Сирин Акао,
выговаривая слова:
- Не оставляй меня больше одну. Пожалуйста.
Дыхание снова появилось - прерывистое, жаркое, как будто дышали горячим
дымом. И так же изменился голос - слова, сухие, шуршащие, слетали с губ
одновременно и легко и с трудом, словно чешуйки обугленной кожи:
- Двумя огненными смертями покарали меня за это боги...
- Это еще какие такие боги? - изумленно проговорила она, широко
раскрывая глаза, и запнулась: над нею лунным светом светилось узкое белое
лицо, которого она не видела, да и не могла видеть ни разу в жизни, потому
что не бывает таких человеческих лиц.
И тогда подступил к ней ужас, готовый подхватить ее на свои холодные,
липкие лапы. И снова единственным спасением стали руки - действительно,
какое значение имеет это незнакомое лицо, если руки-то ведь те самые,
которые только для нее, в которых ее легкое даже для кемита тело
устраивается уютно и единственным образом, как сливочное тельце улитки - в
завитках ее фамильной коробочки. Бог с ним, с лицом, - лишь бы не исчезали
эти руки...
- Ладно, - проговорила она, - сам-то можешь и исчезнуть. Только пусть
останутся твои руки...
Черные огромные глаза - черное и белое, рисунок неземного мастера -
полыхнули невидимым огнем. Надо думать, инфракрасным.
- Мы называли вас кемитами, - вполголоса, снова полуприкрыв глаза,
задумчиво проговорила Кшися. - Это просто безобразие, когда берут, не
подумав, первые попавшиеся слова... По-настоящему вас надо бы называть
как-то по-другому. Приходящие во снах... Нет, длинно и неуклюже. А как ты
сам хочешь, чтобы я тебя называла?
- Зови меня Инебел, ибо наречен я так для того, чтобы быть белее инея.
- Зачем? - искренне удивилась она.
- Белизна угодна Спящим Богам, ибо в белизне - тишина.
- А по-моему, в белизне - предрасположение к злокачественной анемии...
Не знаю, как это на вашем языке. Гемоглобин надо повышать. Вот ты - ну,
посмотри на себя. - Она удивительно легко, без всякой боли, исчезнувшей под
его магическими губами, подняла руки и провела пальцем по скулам - к уголкам
громадных черных глаз. - На тебя ж смотреть страшно - кожа да кости. Как ты
только меня на руках носишь? Впрочем, во сне все легко... Вон я - повисла у
тебя на шее и разговариваю, как ни в чем не бывало, а будь это наяву, я
верещала бы от страха на весь ваш кемитский темный лес!
- Но это все - наяву...
Явь, точно того только и дожидалась, нахлынула на нее со всех сторон, -
и желтовато-ячеистое тело громадной луны, бесшумно рушащейся в перистые
ветви тутошних елок, и пронзительный надболотный сквозняк, доносящий запах
сброшенной гадючьей шкурки и надломленных веток цикуты, и трепетное горловое
клокотание древесной жабы... Раньше это был не страх. Настоящий страх пришел
только теперь.
- Ну и что? - проговорила Кшися, упрямо вскидывая подбородок. - Все
равно это - твои руки. А остальное неважно.
- Дым в квадрате триста четырнадцать-"Ц", - доложил Наташа.
- В двух соседних тоже по дыму, - буркнул брат-Диоскур.
- Но в квадрате "Ц" третий день в одно и то же время и на одном и том
же месте.
- Естественная линза. Тлеет мох между скал, поэтому пожар и не
распространяется.
- И все-таки я спустил бы поисковый зонд.
- Последний на "Рогнеде"?
- А почему бы и нет? Просвечивать дальше эту асфальтовую ловушку не
имеет смысла. Каркас вертолета мы и так нащупали, а ничего другого
обнаружить и не сможем.
- Посылай. Посылай последний зонд. Снимай все остальные и загоняй их в
скалы. В конце концов гони туда вертолет. Делай все, только чтобы не
оставалось этого невыносимого "а если?..".
- Уже послал.
Зонд стремительно ухнул вниз, на экране закрутились, стремительно
приближаясь и вызывая привычную тошноту этим иллюзорным штопором, змеистые
расщелины известняковых скал. Зонд, запрограммированно шарахаясь от каждого
острого пичка, принялся рыскать, точно терьер, учуявший крысу.
- Смотри, смотри! - крикнул Наташа.
Мохнатый бухарский ковер самой причудливой расцветки - пепельный с
сине-багровым узором - плавно стекал вниз по уступам, обволакивая мшистые
камни и затем освобождая их, - уже безо всяких следов растительности.
- Пещерный скат! А Кантемир говорил, что они встречаются только у самой
границы вечных снегов.
- Кристина говорила, что видит их почти в каждом сне...
Диоскуры разом замолкли.
- Вон и твой дым, - нехотя проговорил Алексаша. - Тлеет прямо посреди
озерка, словно вода горит.
- Бобровая хатка, - сникшим голосом отозвался Наташа. - Ящерный
бобер... боброзавр... ондатрозавр...
- Не впадай в детство, сделай милость!
- Вот в том-то и наша ошибка, Алексашка, что мы забыли о детстве.
Взрослые нас не примут, у них боги в нутро вросли. Надо ориентироваться на
детей. Мы уперлись в формулу контакта, потому что искали ее для взрослых. А
если взять детей...
- Интересно, а как это ты себе представляешь конструктивно? Красть их,
что ли?
- Не знаю, не знаю... Вот это и надо было ставить на обсуждение по
всегалактической трансляции. Кто-нибудь и додумался бы.
- Да уж это несомненно! Только в благодарность за наше воспитание эти
милые детишки - а детям одинаково свойственна шаловливость - возьмут и
рванут наш Колизей, как их папочки поступили с первым.
- Колизей угрохал наш собственный генератор... А вот тебе, брат
Алексий, в Колизей-два, если его и построят, определенно нельзя. Ты
ненавидишь Та-Кемт.
- Да, ненавижу. И не могу иначе. Пока. Зато буду внимателен и
осторожен, не то что прекраснодушные мечтатели вроде тебя, когда ступлю на
него во второй раз.
- Ты о чем?
- О твоих воспитательских бреднях. Детишек взять, видите ли.
- Но это не моя идея. Кшисина... Наступила долгая тишина. Затем кто-то
из Диоскуров устало проговорил:
- Дым в квадрате двести девяносто-"Д"...
Начала водопада видно не было - он появлялся из облаков, а может быть,
и прямо из самого неба, проскальзывал вдоль наклонной скалы и, подпрыгнув на
уступе, разбивался на множество отдельных струек, брызжущих во все стороны.
Инебел запрокинул голову, пытаясь поймать крайнюю струйку раскрытым ртом, но
та плясала по всему лицу, отнюдь не желая выполнять свою прямую обязанность
- поить усталого человека.
Пришлось сложить ладони и напиться из горсти.
Вкус ручейной воды каждый раз ошеломлял его. Древний закон разрешал
пить воду только из чистого арыка, и от той воды мерно и бесшумно двигались
руки и ноги, спокойно ползли мысли, благополучно дремала воля... От этого же
ледяного питья хотелось, ни много ни мало, слегка передвинуть вон ту белую
горушку, чтобы не заслоняла утренние лучи, освещающие пещеру. Потому что при
воспоминании о том, что он видел каждое утро, пробуждаясь, его сердце
сжималось, точно на него обрушивалась ледяная струя: ведь вчера был предел,
после которого кончается жизнь и начинается дурманное бесконечное
блаженство, которое дано в удел только Спящим Богам. Вчера был предел. И не
могло сегодня быть ничего большего.
И каждой ночью все-таки было неизмеримо больше...
От одного воспоминания все тело вдруг вспыхнуло, так что пришлось
встать под тугие тяжелые струи и постоять, пригнувшись, чтобы прошлись они
хорошенько по чутко подрагивающей спине, выбили ночной дурман...
Ну вот, теперь и руки отмочить можно. Он спустился вниз по течению,
нашел тихую заводь с плавучей хаткой. Размягчив руки, поднял пеструю шкуру
ската-громобоя и долго полоскал ее, пока не улетучился последний запах
крови. До полудня солнце ее высушит - вот и еще одно одеяло на четверых.
Ловко он заманивал скатов: прикидывался млеющей на камнях молодой
короткохвостой красоткой и призывно посвистывал, и тотчас же из подземных
расщелин показывался подслеповатый древний мохнач, истекающий голубоватыми
разрядами, и учинял тут же сладострастную пляску, разбрызгивая вокруг себя
снопики смертельных молний. Инебел затаивался где-нибудь вне досягаемости
опасных искр и продолжал рисовать в своем воображении сине-пурпурную спинку
распластавшейся клетчатой самочки. И чем ярче он это себе представлял, тем
скорее иссякал распаленный пещерный гад - сухой треск маленьких молний
сменялся пошлепыванием расслабленного хвоста, и это значило, что ската можно
брать голыми руками. Правда, при этом у Инебела возникало ощущение какого-то
укора - он слишком хорошо представлял себе, как горько бедному скату именно
в такую сладостную минуту слышать хруст собственной свертываемой шеи...
Может быть, именно поэтому он никогда не рассказывал, как же это ему удалось
добыть столько теплых, мохнатых шкур.
Сверху, с уступа, вместе с водяным потоком ринулся кто-то перепончатый
- все местное хищное гадье, никогда не подымавшееся против человека, спешило
к сладко дымящейся тушке освежеванного собрата. Юноша отвернулся от
мерзостного зрелища, еще раз подставил руки под искрящийся поток. Как это
рассказывала по вечерам его Кшись? Один ручей - с живою водой... С тех пор,
как он пьет эту воду, он чувствует себя помолодевшим на две руки полных лет.
Сила его прибывает с каждым днем, с каждой бессонной ночью. С восхода
утреннего солнца и до заката солнца вечернего, которое Кшись так странно
зовет "лу-на", он добывает шкуры, лепит горшки, плетет сети, обтесывает
каменные ножи, собирает фрукты, вялит мясо, шлифует рисовальные дощечки...
да мало ли что!..
Мало. Он сам понимает, что мало. Потому что с каждым днем все тоньше,
все прозрачнее становятся руки, все темнее синева под глазами, все чаще
после медового, разве что Богам и предназначенного, плода она вдруг выбегает
из пещеры, зажав ладошкой рот. Один раз пришлось обратно на руках нести... В
такие минуты Кшись глядит на него широко раскрытыми виноватыми глазами,
шепчет: "Это ничего, Инек, ничего... я привыкну. Наши студиозусы из... ну, в
общем, издалека - они всю вашу снедь запросто уминают под светлое пиво. И
никаких эксцессов. Ты погоди немного, я тебя и пиво варить научу, и виноград
отыщу - ваша цивилизация сразу сделает такой гигантский скачок..." Она все
время шутит, и он понимает, что не следует придираться к словам, тем более,
что он никак не может отличить, что именно она говорит серьезно, и поэтому
не переспрашивает, что же такое значит "эксцесс", где водятся всеядные
"студиозусы", и как это можно "варить пиво" - ведь пиво надо пить, а то, что
пьется, не варится.
Утреннее солнце уже пошло к закату, надо торопиться. Если Кшись опять
неможется, она ничего не успела приготовить. А путь наверх, к потаенной
пещере, не прост, и белые скалы сверкают так, что слепят глаза, и
непросохшая шкура, свернутая в рулон, не самая удобная ноша. Но не это
главное - труднее всего справиться с беспокойством мысли, а сейчас что-то
застряло в голове, как заноза, и беспокоит своей невысказанностью. Надо
уцепиться за кончик ее хвоста, а этот кончик - "пиво". Питье, нездешнее
питье. Две чаши с нездешним питьем...
...Они стояли друг перед другом, и две чаши с нездешним питьем застыли
возле их беззвучно шевелящихся губ. Два языка взметнувшегося ввысь пламени -
светлый и черный.
Не священный ли Напиток Жизни выпили они в тот вечер, не тот ли пенный,
дурманящий напиток, который волей богов делает двоих мужем и женой?
И не оттого ли угасает светлая Кшись, что каждая ночь их - грех перед
тем, своим?.. Но загладить его можно только Напитком Жизни.
От одной этой мысли у него тропинка ускользнула из-под ног, так что
пришлось вцепиться беззащитными, с неотросшими еще ногтями, только что
отмоченными в проточной воде пальцами в режущую щетку прозрачных неломких
кристаллов. Инебел тупо смотрел, как краснели они от его брызнувшей крови,
но боли не чувствовал. Великие боги, и ведь это ночи, за каждую из которых
он готов был прожить без солнца целый год!
Но где же здесь, в целом дне пути от Храмовища, возьмет он Напиток
Жизни, чтобы сделать ее своей женой по древним законам, единым для всех
людей?
Он вспомнил, как был счастлив всего несколько минут назад, пока не
пришло к нему непрошеное это воспоминание! Проклятые боги, проклятые законы.
А он-то думал, что достаточно уйти от них на один день пути, куда не
осмеливаются проникнуть ни сборщики плодов, ни юркие скоки, ни тем более
жирные брюхатые жрецы. И почему это в его жизнь теперь постоянно стало
вторгаться что-то неожиданное, непредугадываемое?
Он снова поднялся на ноги, заставил себя перекинуть сверток через плечо
и снова двинуться вверх, по одному ему известной расщелине. Ну, хоть там-то
все спокойно, все незыблемо, все ненарушимо. Он слишком привык к неизменной,
наперед известной судьбе. Быть ребенком, быть юношей, быть кормильцем, быть
обузой. Работать, получать семейный прокорм, съедать его, снова работать.
Да, еще почивать благостно и несуетливо, не храпя и не бормоча. Во славу
Спящих Богов.
Но с того часа, как засветилось у стен его города Обиталище Нездешних,
жизнь его наполнилась непредугадываемым. Оно валилось на него слева и
справа, с небес и из-под земли - воистину так: и с небес, и из-под земли.
И только сейчас он понял, за что на него все напасти: да, он прав был,
когда угадал, что обитатели хрустального колокола - не боги, а люди.
Но в гордыне своей он совсем не подумал, что у людей этих тоже должны
быть свои собственные боги. Признав людей, он не признал их богов, и эти
боги нездешних начали мстить ему, ибо любые боги прежде всего мстительны.
И вот теперь, только после двух своих смертей, после диковинного
крушения Обиталища, после той жуткой гибели, на которую обрекли эти боги его
светлую Кшись, - только теперь он, наконец, понял их сущность, узнал их имя.
Это были грозные боги Нежданного и Негаданного!
Инебел преклонил колени прямо на острый щебень, коснулся лбом пыльной
проплешинки горного мха.
- Боги истинные, боги, от прочих смертных сокрытые! - проговорил он. -
Благодарю вас за милость великую, что открылись вы мне, дерзкому и
смятенному.
И простите, что в первый же час познания не хвалу я вам возношу, а
просьбу смиренную: пусть же все, что уготовили вы нам двоим, обрушится на
меня одного...
И словно в ответ на его мольбу откуда-то сверху, точно из прозрачного
фиалкового неба, зазвучала простая и нежная песня, и до боли дорог был этот
тоненький, неумелый голосок, и странно звучали какие-то непонятные,
нездешние слова: "Комм, либер май, унд махе ди бойме видер грюн..."
И он понял, что Кшись молится своим неведомым богам.
По самым последним уступам он подымался совсем бесшумно, чтобы не
помешать ее странной молитве, и вот уже последний грот, который надо пройти,
чтобы нащупать в задней стене сплошной занавес рыжего горного плюща, и
раздвинуть его, и откроется зеленая лужайка, со всех сторон надежно
огражденная отвесными, неприступными скалами. Вода, сочащаяся из верхних,
недоступных пещер, сливается в светлый ручеек, проскальзывающий по самому
краю, чтобы исчезнуть в одной из многочисленных трещин и уже где-то там,
далеко внизу, снова появиться маленьким водопадом сладкой, негородской воды.
Слова песни-молитвы, четкие и абсолютно непонятные, звучали уже совсем
рядом, и Инебел мысленно взмолился - ведь осталось так немного шагов,
меньше, чем пальцев на двух руках, так пусть же за эти мгновения не свалится
еще что-то нежданное.
Он нырнул в грот, наугад, даже на касаясь склизких, позванивающих
каплями стен, промчался к лиственной завесе, раздвинул ее и замер,
захлебнувшись.
На бревнышке, перекинутом через ручей, сидела его светлая Кшись, болтая
в воде ногами. А рядом, как ни в чем не бывало, так же болтая ногами, сидела
Апль.
- Старшенькая-светленькая, - проговорила она, не оборачиваясь. -
Оглянись, наш братец пришел!
Темнота спускается на землю, и смущение нисходит на город...
- Благословенны сны праведных, сосед мой!
- И да не помянуты будут сны нечестивых.
- Но как быть с теми снами, что не благостны и не окаянны, не
божественны и не земносмрадны? Не греховны ли они своей неясностью, сосед
мой?
- Неясность и есть суть сновидения, иначе как же оно от яви может быть
отличимо и возвышено?
- Мудрость в словах твоих, сосед мой, и могу поделиться я с тобою
сонмом видений своих. А виделось мне, что Обиталище Богов Нездешних, что под
колокольный звон под землю опустилось, стоит на своем месте незыблемо.
Только вдруг расступаются стены его хрустальные, и выходит оттуда богиня
огненнокудрая, только росту в ней - до колена мне. Идет она по улице, а где
шажочек сделает, там знак диковинный остается, ну совсем как на стенах
Храмовища.
И выходят дети малые, и выкликают худородков, и начинают эти худородки
следы читать, словно буквицы, и странные слова у них получаются, смысл коих
неведом, а звучание сладостно...
- Оттого и сон твой, сосед, что вчера Крокон-углежог двух своих
худородков на растерзание жрецам выдал, да зачтется ему благодать сия! А
боги грозные, крови жертвенной напившись, удесятерили свои силы и в смрадную
пыль истерли нечестивый паучий колокол, именуемый Открытым Домом, за что и
слава им!
- Сс-слава... Да тьфу на тебя, сосед! Гад пещерный и тот детенышей
своих на смерть лютую не выдаст. За то и светлы были Боги Нездешние, что и
сами никого не карали, и жертв кровавых не требовали!
- Ой, поберегись, соседушка, длинно ухо Неусыпных...
- Ты донесешь, что ли? А я не говорил! А ты не слыхал! Лепеху до
расчетного дня ты у меня просил, а я не дал, вот ты и воззлобился! Иди
отседова, тьфу!
Темное облако наползает на вечернее тусклое солнце, и мается
потемневший город - от мала до велика...
- Эрь, паучья ножка, не загнали тебя еще под одеяло до самого утреннего
звона?
- Если будешь дразниться, Пигун, я перестану по вечерам приползать
сюда, к забору. Мать и так думает, что хоронушку я свою убираю... Злая она.
Два дня, как пропала Зорь, а ведь с нею все проклятая Апль шушукалась. Как
ты думаешь, не зазвала ли Апль мою сестричку за собой в колокольный омут?
- Полно тебе глупости повторять! Никто в колокольном омуте не тонет, да
и Апль вовсе не там скрылась... Говорили мне плодоносцы-недоростки: в лес
она ушла. Видели ее. Идет, точно в полумраке ощупью, протянув руки, а глаза
прикрыты. Побоялись ее окликнуть, думали - ведут ее Боги Спящие.
- Ой! Я бы встретила - померла бы от страха! Мне и так ее голос порою
чудится, слов не разберу, а вроде - зовет...
- Тебе вон и из омута звон чудился...
- И не чудился, и вовсе не чудился! На рассветной заре как ударит под
самым лугом - по всему омуту вода кругами пойдет, а когда и плеснет на
траву. А кто близко подойдет - того в воду затягивает!
- Ох, и вруша ты, Эрь! Да если хочешь знать, я в этот омут уже два раза
нырял, и ничего. Второй раз вытащил кусочек ленты диковинной, с одной
стороны она черная, как дым, а с другой - блестящая, и не то голубая, не то
сероватая... Хотел тебе подарить, положил в корзинку с паучьим кормом, а
.наутро глядь - и нет ничего.
- Ой, Пигун-болтун, ой не верю...
- А моему старшему, Пилану, поверишь? Он зеленую тряпочку из воды
вытащил, глядь - это шкурка с руки, да так искусно снята, что можно на свою
руку надеть - растягивается и не рвется. Пилан ее надувать вздумал - во
надул, больше тыквы. Он эту шкурку в дупле схоронил, и тоже наутро сунулся -
пропала! Мы тут кое-кому порассказывали - есть такой слух, что и другие
кое-что находят. Только не впрок найденное: каждый раз ночью исчезнет, как
не бывало.
- Ой, Пигун, ой...
- А еще в соседнем дворе говорят, будто Рыбляк-рыбник с самого дна
"чужую руку" достал, коей нездешние боги яства свои на куски делили. Только
уж не проболтайся, Эрь, - не верю я рыбникам, не богова эта "рука", сами они
ее смастерили - нашли комок земли твердой, отливчатой, камнем ее
побили-уплощили...
- Ой, Пигун, молчи, такое не то что сотворить - ни сказать, ни
выслушать. Грех святожарный!
- Подумаешь, грех. Я, если хочешь знать, и сам...
- Молчи, молчи, молчи!
Опустилось солнце вечернее, вроде спит город, а вроде и не спит... Из
одного сада в другой перекидываются шорохи неуемные, бормотание глухое,
шепот жаркий:
- Ты милее светила утреннего, ты нежнее солнца вечернего, твои руки
белее лотоса, стан твой тоньше богинь неведомых, что парили, земли не
касаючись...
- Греют речи твои, долгожданный мой, только память твоя схоронила то,
чего не было: по земле-траве ходили боги нездешние, равно как мы с тобой!
- Истинно говорю тебе, радость моя журчащая: по желанию своему все
могли эти боги нездешние - и над травою летать, и под землю нырять.
- Не пойму я тогда - если были они столь могучи, так зачем же позволили
себя огнем поразить?
- Против них были все боги земель наших, а их самих - по пальцам
перечтешь... Не признали мы их, не поняли знаков беззвучных, а в тяжелый час
не поддержали их молитвами дружными... Грех на нас!
- Тише, тише, услышат жрецы - сгоришь, как Инебел-маляр!
- Весь город не пережжешь.
- Сгорело же Обиталище...
- Обиталище-то сгорело, да память о нем осталась. А память сильнее
зрения. Пока стоял этот колокол туманный посреди луга, вроде и не смотрел
никто. Что - зрение? Повернешься спиной - и вроде пропало все. Другое дело -
память: в какую сторону ни повернись - память всегда светится, как светлячок
в ночи...
Не спит город. Памятью мается.
Надо было прихватить с собой петуха. Великой силы организ
...Закладка в соц.сетях
