Жанр: Научная фантастика
Звездная пыль
...торый вы меня толкаете, достаточно серьезен, чтобы сделать его
сознательно, не будучи уверенным в благоприятном исходе.
После того, как я проговорил такую замысловатую фразу, с минуту
сохранялось молчание. Наконец профессор обрел дар речи:
— Вы что, издеваетесь надо мной?
— Я?.. Над вами?!
— Скажите одно: вы согласны на психокоррекцию?
— Я не могу так сразу...
— Да или нет?
— Нет.
— Так вы отказываетесь? — вскричал профессор в сильном волнении.
— Я же вам объясняю, — попытался сгладить я неприятный эффект
последней своей реплики, — что мне хочется прежде знать последствия данной
операции, конкретно: каким образом изменится мое самочувствие и мое
отношение к прошлому, к событиям двадцать шестого года?
Надо отдать должное, профессор сумел взять себя в руки, во всяком
случае, он не выгнал меня сразу, а предпринял еще одну попытку.
— Объясняю предельно просто, — начал он. — С помощью операции мы
изменим характер сложившихся реакций, связанных с воспоминаниями о прошлом.
Создадим устойчивую связь зоны повышенной активности с областью
положительных эмоций. И наоборот, заблокируем все связи, имеющие
отрицательный характер. В результате у вас исчезнет чувство вины, и вы
освободитесь от гнета переживаний.
— Минутку, — прервал я его. — Правильно ли я понял, что я стану
теперь, вспоминая свою погибшую жену — погибшую во многом по моей вине, --
стану ли я испытывать при этом положительные эмоции, как вы сейчас
выразились?
— Ну вот видите, вот видите! — оживился профессор. — Вы опять за
свое. Почему вы говорите, что она погибла по вашей вине? Что это за
глупости? Ведь я прекрасно знаю, что вашей вины в ее гибели не было! Если б
вы были хоть чуточку виноваты, то вас бы давно уже не было в космофлоте!
Вас близко не подпустили бы к пассажирскому кораблю. Проверкой было
установлено, что вы сделали все от вас зависящее в той ситуации и пошли
даже на некоторые нарушения регламента полета. Никто на вашем месте не
сумел бы сделать большего. Слышите? Никто! Так зачем же вы твердите с
одержимостью маньяка о своей несуществующей вине? Зачем изводите себя? Ведь
это есть чистой воды интеллектуальный садомазохизм! И мы вовсе не
собираемся создавать у вас наркотический эффект на данное воспоминание, а
всего лишь уравновесить отрицательные реакции, с тем чтобы позволить вам
жить нормальной эмоциональной жизнью. Ведь вы больны, больны! Только не
понимаете этого. Доверьтесь нам, и через неделю вы будете другим
человеком — веселым, жизнерадостным, вас допустят к полетам, и вы снова
полетите к звездам!.. — Дальше уже, кажется, красноречие не могло идти.
Старик выложил разом все козыри и сделал это почти что с блеском.
— Но ведь вы же не знаете всего, — проговорил я с отчаянием, — и
никто всего не знает!
— Чего никто не знает?
— Как это происходило тогда.
— Да?.. И чего же никто не знает?
— Вы правильно говорите, — заторопился я, словно боялся, что мне
не дадут сказать, — что, когда это произошло, ничего уже нельзя было
поправить и никто в целом мире не смог бы спасти мою жену. Но моя вина в
том, что я уговорил ее отправиться в рейс, а потом выйти в открытый космос
полюбоваться на кольца Юпитера. А ведь она не хотела! Она словно
предчувствовала свою гибель. А я лишь смеялся над ее страхами.
— Ну, дорогой мой, этак можно обвинить себя в чем угодно, например,
в том, что познакомился со своей будущей женой, потому что если бы не
познакомился, то ничего бы и не случилось.
— Это уже другое, — возразил я.
— Да нет, это все из одного ряда, — сказал убежденно профессор.
Я посмотрел на него и опустил взгляд.
— Не знаю, может, вы и правы. — Я почувствовал вдруг усталость,
словно вышел из барокамеры, где гоняли меня до потемнения в глазах при
пониженном давлении. Опустился на стул и потер лицо ладонями.
Профессор стоял рядом и молчал.
— Так что, мы идем? — произнес он.
Несколько секунд я сидел недвижно, потом поднял голову.
— Я должен подумать. Все это слишком неожиданно. Я так не могу.
— Ну что ж, — вздохнул профессор. — Вы имеете полную свободу
выбора. Никто не может вас ни к чему принудить. Но я бы вас попросил дать
окончательный ответ как можно скорее.
— А если я откажусь от лечения?
Профессор нахмурился.
— Вы хотите работать в космофлоте?
— Хочу.
— Тогда не торопитесь с ответом. Сейчас отправляйтесь домой, а
завтра приезжайте в это же время, и тогда мы окончательно решим, как нам
быть. Хорошо?
— Хорошо, — сказал я и поднялся. — Завтра в это же время.
Мы пожали друг другу руки, и я вышел. Мрачноватый помощник покинул
кабинет еще раньше, и я был избавлен от удовольствия тискать его костлявые
пальцы.
Во время беседы с профессором я чувствовал некоторый подъем сил и
настроения, но когда вернулся домой, на меня навалилась обычная моя хандра.
Как ни изворачивайся, а хитроумные тесты не врали: не все со мной было
нормально, длительное одиночество никому еще не шло на пользу. Депрессия
была единственной моей спутницей в последние несколько лет, случайные и ни
к чему не обязывающие встречи с женщинами, конечно, в счет не шли. А в этот
вечер меня ожидали нелегкие размышления — профессор сумел-таки озадачить
меня своими рассказами. Хуже всего, что почти во всем он был прав, даже
удивительно, что посторонние люди могут так легко и свободно читать в твоей
душе. Но он не убедил меня в главном: так ли уж необходима психокоррекция.
То, что представлялось ему бесспорным, вызывало у меня самые противоречивые
чувства. Главное — главное! — что меня сдерживало... я даже не могу
выразить этого как следует. (Вообще, трудно объяснять иные переживания.)
Главное, что меня сдерживало, это какое-то глубинное убеждение, будто бы я
должен нести в себе эту боль утраты — в наказание за то, что не смог
уберечь свою любовь. Как память на всю жизнь, как завещание, как крест. Мне
странно было даже подумать, что можно радоваться жизни, испытывать минуты
счастья и верить, что мир прекрасен и все будет у меня хорошо, когда в этом
мире нет Ирины. Я перестал бывать в шумных компаниях, потому что не мог
побороть в себе раздражения на друзей, способных смеяться во весь голос и
строить радужные планы, я перестал любить все без исключения праздники с их
пустым и глупым трезвоном, и напротив, полюбил уединение — в собственной
ли квартире, отгороженный звуконепроницаемыми перегородками от внешнего
мира, или в рубке управления межпланетного корабля во время ночной вахты,
когда вокруг тебя квадрильоны километров ледяной пустоты, в которой тонут
все звуки и гаснут самые сильные чувства; если я и был когда счастлив в
последние годы, то именно в эти часы абсолютной тишины и покоя.
Что же предлагалось мне теперь? Обратить печаль в радость? Сделать
поражение победой? Но как же Ирина? Ведь она погибла, пускай не из-за меня,
но разве от этого легче?! Да, я помню ее до сих пор и до сих пор люблю.
Почему я должен ее забывать? Только для того, чтобы успокоились все эти
люди, забившие огромное здание Управления, которые так же далеки от моих
переживаний, как далека Земля от Юпитера: увидеть поверхность планеты
можно, а что творится внутри — никак! А что, если я уже сжился с этой моей
болью, если боль стала для меня нормой! Или прав профессор, и я занимаюсь
ненужным самокопанием, самоедством, от которого никому уже не станет легче
или лучше. Что, если я на самом деле болен? И правильно сделали, когда
отстранили меня от полетов...
Этот августовский вечер оказался одним из самых длинных в моей
тридцатипятилетней жизни. В течение короткого времени меня посещали самые
противоречивые чувства, настроения менялись так быстро, что какой-нибудь
наблюдатель пришел бы в ужас; за несколько часов я пережил, кажется, целую
эпоху.
Удивительно, но спал я в ту ночь очень крепко — заснул, будто
провалился в глухую яму без света и воздуха, и видел сны не сны, но
какие-то жуткие образы, световые всполохи, провалы без дна, и все это в
густой вязкой тишине, полной предчувствия надвигающейся беды...
Однако проснулся я с неожиданно хорошим настроением. Голова была
легкой, мысли ясными и чистыми. Я отлично помнил вчерашние события, долгий
разговор с профессором, потом свои нешуточные размышления вечером... С
первой секунды пробуждения я уже знал: непростое решение принято. Сработало
подсознание, и, проснувшись, я был уже свободен от необходимости взвешивать
"за" и "против", мучительно рассматривать аргументы, переходя поминутно от
надежды к отчаянию.
И поэтому, не дожидаясь условленного времени, я набрал на видеофоне
код Института реабилитации — номер, указанный мне профессором.
Когда профессор появился на экране в своей белой шапочке и золотых
очках, я дружески приветствовал его, совершенно искренне, как бы извиняясь
за огорчение, которое я ему доставил накануне и готовился доставить теперь.
Однако профессор оказался готов к моему сообщению. Он заговорил первый.
— Итак, — сказал он, — вы решили отказаться от коррекции?
— Да, — произнес я удивленно. — А как вы догадались?
Профессор вздохнул и развел руки:
— Можно было понять по вашему вчерашнему поведению.
— Кстати, о вчерашнем, — забормотал я смущенно, — вы уж извините
меня, если я позволил себе какую резкость.
— О! Не извиняйтесь. Мы тут такие картины наблюдаем каждый день,
что нас ничем уже не удивишь. Да вы и не совершили ничего такого, за что
должны извиняться. Напротив, вы вели себя именно так, как и должны были
вести.
— То есть?
— Это долго объяснять, — проговорил профессор, — да и ни к чему
вам. Достаточно того, что никто тут на вас не обижается, а меньше всех я. Я
рад, что поговорил с вами так откровенно, и теперь мне многое стало понятно
в вашем характере.
— Вы хотите сказать...
— Вот что, — перебил профессор, — у меня к вам есть просьба.
Можете вы сейчас приехать в институт?
— Могу. А зачем?
— Я хотел бы провести дополнительное тестирование и получить ваш
характеристический спектр.
— Это еще что такое?
— Да вы не бойтесь, ничего страшного, — поспешил он меня
успокоить. — Это панорамное сканирование мозга.
— А зачем оно нужно?
— Видите ли, — по большому счету, мозг до сих пор остается
загадкой для нас. Принимая ответственные решения, мы должны иметь максимум
информации, чтобы исключить возможные ошибки. С помощью характеристического
спектра мы сможем уточнить ваш диагноз. Может быть, все не так плохо, как
нам показалось вначале. Приезжайте, это в ваших интересах.
Я задумался. Не хотелось снова ехать в институт. Но с другой
стороны, чего мне было бояться? Я находился в таком положении, когда любая
перемена была к лучшему.
— Ладно, — сказал я, — сейчас приеду. — Надеюсь, это не очень
больно?
Профессор лишь покачал головой. Представляю, как я ему надоел со
своими вопросами.
Признаться, я ожидал некоего подвоха, думал даже, что под видом
теста меня могут незаметно подвергнуть психокоррекции (с некоторых пор я
стал очень подозрителен), но ничего такого не случилось. Корректировать мои
рефлексы обманным путем никто не собирался и коварных планов не строил.
Меня препроводили в специальную комнату, где озабоченные с утра люди
предложили мне выполнить серию самых заурядных тестов, которых, правда,
оказалось довольно много, но среди них попадались и знакомые, например,
тест Люпена — довольно забавная штучка с цветными картинками, по
результатам которого производили такие далекие выводы относительно
характера и наклонностей обследуемого, что приходилось только удивляться.
Также был всем известный тест "MIDI" со своими пятью тысячами вопросов на
самые разные темы. Были проверки быстроты реакции, глубины восприятия и
степени моторности психики — это из знакомых; однако другие проверки
явились для меня новостью. Был, к примеру, музыкальный тест, когда
включалась различная музыка и в это время измерялись потенциалы мозга; была
аналогичная проверка в отношении произведений живописи; предложено было
разобрать несколько конфликтов морально-психологического, если можно так
выразиться, плана, и кое-что другое — все в том же духе. В конце концов на
голову мне надели шлем и, усадив в кресло, заставили сидеть неподвижно,
пока страшно гудела высокочастотная установка и тревожно мигали индикаторы.
Но и это я пережил и вышел из института на своих ногах и без видимых
повреждений на лице.
Домой я вернулся уже к вечеру порядком уставший. Но было и чувство
удовлетворения, какое появляется после выполнения неприятной, но
необходимой работы. Я сделал все, что от меня требовали, я честно старался
помогать тем, кто хотел помочь мне... Но не вышло. Не получилось! Ничего
тут не поделаешь, и главное — я честно старался. Именно этот пункт
представлялся мне основным, и это вселяло в мою душу некоторое спокойствие,
если, конечно, можно говорить о спокойствии в моем положении.
Так завершилась попытка воздействия на меня методами всемогущей и
современной мне психиатрической науки.
Примерно через неделю я не выдержал и поехал в Управление с твердой
решимостью выяснить свою дальнейшую судьбу. Ведь известно: лучше плохая
определенность, чем хорошее неведение. А переходить по десять раз на дню от
отчаяния к надежде я устал. Руководитель полетной подготовки выслушал мои
жалобы очень внимательно и сказал, что в моем деле пока "без изменений".
— А какие там должны быть изменения? — законно поинтересовался я.
— Тебе рекомендована коррекция под наблюдением профессора
Калистратова. Мы ждем его заключения, — ответил руководитель.
— А он про меня ничего не сообщал?
— Нет.
— Странно! — вырвалось у меня.
— А что он должен был сообщить? — Руководитель пытливо посмотрел
на меня. — Может, мне позвонить в институт?
— Да нет, не надо.
— Так-так, — проговорил он и поджал губы. — Не нравится мне все
это.
— Мне тоже. — Я поднялся. — Так что, я пойду?
— Иди.
Я дошел до двери и не удержался-таки от вопроса, который после всего
сказанного был совершенно неуместен:
— А как насчет полетов?
— Пока никак.
— Так значит, я отстранен?
— Нет, не отстранен. Считай, что ты в отпуске по состоянию
здоровья.
— И долго продлится этот отпуск?
— Все зависит от тебя. — Руководитель подвинул к себе какую-то
бумагу и, нахмурившись, стал читать. — Извини, мне некогда.
Я толкнул дверь и вышел в коридор. Там ходили с бумагами в руках
командиры кораблей: собирали визы на полетное задание; другие копили
автографы на отчете; секретарши резво перебегали из кабинета в кабинет --
кипела обычная жизнь хорошо отлаженного механизма, крутились невидимые
шестеренки, тянулись приводы и ремни, задействуя великое множество людей в
неудержимом устремлении к новым завоеваниям, к не взятым пока еще рубежам,
к подвигам и победам на такой трудной дороге технического прогресса. И что
значила среди этого скопления и этого неудержимого стремления жизнь одного
человека? Пускай даже очень хорошего и очень полезного в общем деле? Кому
он нужен, по большому счету?.. Постояв с минуту у стены, я развернулся и
зашагал к лифту. Ответ на последний вопрос был для меня слишком очевиден.
Как-то незаметно наступила осень — время, которое я не любил в
юности, но в котором с годами стал находить привлекательные черты. Конечно,
и летом хорошо, и зима мне нравилась по-прежнему, но когда еще (в какую
пору) можно пойти в лес и пронзить его взглядом, сквозь оранжевую и желтую
листву, через строй темнеющих стволов, и когда еще небо так глубоко и
темно? В какую пору можно услышать шорох падающего листа и проследить
взглядом его прощальный полет?.. Теперь, когда мне стало нечего делать в
полном смысле, мои ежедневные прогулки за город обрели новое значение, и
появилось новое настроение — тихое, умиротворенное — такое, как у
молчащих деревьев, покорно принимающих свою судьбу, у воздуха, прозрачного
и ясного, у неба и у солнца в их спокойном величии и неизменности. Я
старался забыться, оградить себя от шума цивилизации, уйти в покой и
тишину, потому что душа моя требовала покоя, потому что цивилизация
обошлась со мной слишком жестоко.
Каждое утро я поднимался на рассвете и шел от дома к озеру, сразу за
которым начинался сосновый лес. Сначала я шел в холодном сером тумане, из
которого пугающе и незнакомо выступали углы городских строений, бетонные
заборы и столбы, и камни на дороге. Потом туман начинал рассеиваться, и
обнажалось матовое зеркало, белый дым клубился над стынущей водой и
медленно поднимался вверх. По узкой заболоченной тропинке я пересекал черту
города и оказывался вдруг среди высокой мокрой травы в преддверии хмурого в
этот час леса. Шагая среди холодных капель на высоких неподвижных стеблях,
то и дело задевая паутины, усыпанные мельчайшими молочными брызгами, я
торопился зайти под своды деревьев, чтобы почувствовать их покой и
успокоиться самому. И всякий раз меня поражала эта метаморфоза: когда
всходило солнце и рассеивался вдруг туман, все чудесным образом
преображалось, лес словно раскрывался навстречу солнцу и улыбался тихой и
радостной улыбкой. Начинался долгий осенний день — неповторимый в своей
прелести и очередной в бесконечном ряду дней и ночей, протягивающихся из
бесконечности в бесконечность, на дороге без начала и без конца, на том
пути, что не имеет ориентиров и ничего не обещает, кроме вечной поступи --
размеренной, как время, и неостановимой, как сама жизнь... Странные мысли
приходят в голову человеку, когда он остается один. Странные настроения
нисходят в душу при виде умиротворенной природы. Каким необычайным кажется
мир в некоторые минуты!
Тот сентябрьский день ничем не отличался от других дней. Я уже
нагулялся среди деревьев, посидел на траве и наслушался тихого, почти
неслышного гудения леса и возвращался медленной походкой домой. Солнце
поднялось высоко, было тепло и хорошо. Я шел среди сосен, среди черных,
словно обожженных стволов и глядел вдаль, удивляясь и радуясь, что воздух
такой прозрачный и за несколько десятков метров видны мельчайшие детали --
резкие борозды на древесной коре, изогнутые высохшие веточки, идущие от
ствола, и коричневая хвоя, укрывающая плотным хрустящим ковром мягкую
землю. Я медленно шел и разглядывал все это. И вдруг я остановился, словно
ткнулся в невидимую стену. Сердце ударило раз и оборвалось в пустоту. Стало
тихо, как только может быть тихо на земле.
Передо мной стояла девушка — словно чудесное видение, как фея из
сказки, прекрасный цветок в ореоле лучистого сияния. До нее было метра три,
не больше. Откуда она взялась?.. Словно соткалась из воздуха — из жгучих
осенних красок, из солнечного света.
Несколько секунд я не мог вымолвить ни слова, стоял и смотрел на
чудесную девушку, а она смотрела на меня.
— Здравствуйте, — пробормотал я и испугался собственного голоса --
до того отвык разговаривать в последние дни.
— Здравствуйте, — ответила она, и мне показалось, будто
колокольчики зазвенели. — Здравствуйте! — повторила она, сделала шаг и
протянула мне руку, словно мы были старыми знакомыми.
Я дотронулся до ее пальцев, и по руке моей словно пробежал
электрический заряд. Я во все глаза смотрел на незнакомку. Теперь я мог
рассмотреть ее лучше.
— Что с вами? Почему вы так смотрите? — произнесла она своим
чудесным голосом и опустила руку.
— Нет, ничего, — пробормотал я, собираясь с мыслями. — У меня
такое ощущение, будто я вас уже видел где-то...
Девушка улыбнулась — улыбка удивительно шла ей. Лицо ее нельзя было
назвать красивым, присутствовала в нем даже некоторая неправильность,
непропорциональность, но и в то же самое время, быть может, именно в этой
неправильности заключалось необыкновеннейшее очарование, таилось нечто
такое, от чего в груди у меня переливался холодок жуткого восторга. Или так
действовал на меня взгляд ее удивительно чистых глаз?..
— Нет, — сказала она. — Мы с вами раньше не встречались. А это
важно?
— Нет, это не важно. — Мне удалось выдавить из себя улыбку. --
Просто бывают лица, которые, кажется, уже видел однажды. С вами такого не
случалось?
Девушка задумалась.
— Да, — протянула она, — пожалуй, вы правы. Со мной тоже было так
однажды.
Мы все стояли, я — лицом к городу, до которого было чуть больше
километра, а она направлялась в лес. Мне вдруг расхотелось возвращаться
домой. Я огляделся, и мне показалось, будто в воздухе добавилось блеска,
небо стало глубже и просторнее, деревья вспыхнули оранжевыми факелами, и в
лицо мне дохнули запахи смол, горечь земли и тончайший аромат увядающих
цветов.
— Хорошо здесь, правда? — сказала девушка, глядя на меня снизу
вверх.
Она была ниже меня, и ей приходилось поднимать голову. Темные волосы
при этом рассыпались на стороны и обнажали высокий чистый лоб.
— Да, — ответил я. — Хорошо... А вы часто здесь гуляете? — Я
незаметно развернулся и встал рядом с ней.
— Нет, — ответила она и двинулась вперед. — Я сегодня первый раз
сюда пришла. Я недавно в этот район переехала.
— А до этого где жили? — Мы уже брели по аллее, образованной двумя
рядами черных стволов. Под ногами похрустывал ковер из высохших иголок, и
мы смотрели внимательно себе под ноги.
— Раньше я жила в другом городе.
— Правда? А... в каком? — Хотел спросить, почему она переехала в
наш город, но как-то постеснялся.
— Я жила раньше в Звездном.
— Вы жили в Звездном? В том самом?
— В том, в том, — отвечала она. — А почему вы удивляетесь?
— Ну как, — затруднился я в первую секунду. — Я бывал в Звездном,
там живут одни лишь ученые-исследователи...
— А я не похожа на исследователя?
Я окинул ее взглядом и улыбнулся.
— Нет, не похожи.
— Вот как?.. А на кого я похожа?
— Вы похожи на красивую женщину! — вдруг брякнул я.
— А вы похожи на красивого мужчину, — просто ответила она.
Наклонила голову и шагнула вперед.
Я поспешно догнал ее и пошел рядом. Некоторое время мы молчали.
Девушка думала о чем-то своем, а я отчего-то не мог решиться заговорить.
Такое было со мной впервые. После гибели Ирины я не интересовался
женщинами, но поговорить мог запросто и с любой, быть может, потому, что
мне ничего не надо было от них?..
— А куда ведет эта аллея? — спросила девушка, глядя вдаль.
— Там будет спуск, а за ним морковное поле. А еще дальше березовый
лес. Я люблю ходить туда. В июле там много грибов, а еще там растут жарки.
— Это что, цветы?
— Да. Их там много. Но я никогда не рву.
— А грибы?
— Что?
— Грибы рвете?
— Р-рву, то есть собираю. Грибы собирают, а не рвут.
— И что вы с ними делаете?
Я посмотрел внимательно ей в лицо, пытаясь понять, действительно ли
это ее интересует.
— Я их сушу, — ответил я, так ничего и не поняв.
— Сушите? — воскликнула она. — Как это?
— Ну как... Нанизываю грибы на тонкую прочную нить и подвешиваю в
комнате.
— Правда? Вы не шутите? Нет?
— Нет, не шучу. А вы что, не знали, что грибы сушат?
— Впервые слышу.
Я пожал плечами, и мы двинулись дальше.
— Ну а потом? — спросила девушка.
— Что? — не понял я.
— Что вы делаете с грибами после того, как высушите их?
Я снова остановился.
— Я их ем.
— Едите?
— Ем.
— И что, это вкусно?
— Вкусно и питательно. Я вас как-нибудь угощу.
— Вы хотите угостить меня сушеными грибами?
— Вареными, — поправил я. — Я варю из них суп.
— Это интересно, — сказала она, испытующе глядя на меня. --
Простите, а кем вы работаете?
Я задержался с ответом на секунду, а потом легко произнес:
— Я работаю в космофлоте, вожу пассажирские корабли к удаленным
планетам солнечной системы.
Мне хорошо было известно, какое впечатление оказывает на женщин
подобное сообщение, но данный случай отличался от остальных. Девушка не
раскрыла широко глаза и не выказала никаких иных признаков восхищения --
она улыбнулась своей мягкой улыбкой и заключила:
— Я могла бы догадаться.
— Почему?
— Ну кто еще, кроме выпускников летной академии, умеет готовить
грибы? Вы, наверное, из любой травы сумеете себе еду приготовить?
— Ну, не из любой, — проговорил я, незаметно оглядывая кусты
вокруг себя, — но вот в этом, например, лесу не пропаду.
Нас действительно учили всяким таким штучкам, даже спецкурс был
такой — "Выживание в агрессивной среде".
— Все дело в сложившихся привычках, — продолжил я, припоминая
лекции двадцатилетней давности, — просто мы привыкли употреблять
определенную пищу, а на самом деле любое органическое образование содержит
в себе запас энергии. Даже эта трава способна утолить голод и поддержать
силы.
— Вы не пробовали?
— Нет, не пробовал, — усмехнулся я.
Между тем мы вышли на открытое место. Впереди раскинулось
перепаханное поле, земля была выворочена толстыми пластами и жирно блестела
на солнце.
— Вы же говорили, что дальше будет морковное поле? — Девушка
...Закладка в соц.сетях
