Жанр: Научная фантастика
Звездная пыль
Александр Лаптев
Звездная пыль
Мы сидели в комнате психологической разгрузки старшего командного
состава и громко разговаривали. Мы — это командиры-межпланетники, штурманы
класса "А", первые замы командиров и помощники — всего человек пятнадцать.
Шум стоял невообразимый: командный состав разгружался на полную катушку.
Собрание носило случайный характер: кто-то вернулся недавно из рейса и ждал
вызова к начальству с отчетом, кто-то пришел в Управление за новым
назначением, а кто-то (например, я), убегая от домашней скуки, просто
заглянул посидеть в приятной обстановке, поболтать о том о сем, узнать
свежие новости и увидеть давних и добрых товарищей. Уже третий месяц пошел,
как жил я на Земле в ожидании нового назначения. Первое время мне даже
нравилось безделье — примерно с неделю, а потом сделалось нестерпимо
скучно. Скука усиливалась с каждым днем и душила, словно невидимый зверь,
запрыгнувший потихоньку сзади на плечи и обнявший за шею нежными, но
сильными и безжалостными лапами, или словно кошмар, приснившийся глубокой
ночью, когда просыпаешься весь в поту и глотаешь судорожно воздух.
Собственная квартира со всеми удобствами и чудесами техники начала казаться
мне чем-то вроде камеры-одиночки, к которой приговорили меня неизвестно за
какие прегрешения. Хотя нет, можно было догадаться, что такой длительный
перерыв в работе связан с последней аттестацией, имевшей место два месяца
назад. Это была ежегодная плановая проверка, которой подвергался весь без
исключения летный состав межпланетного космофлота. Все, кто находился
теперь в комнате, успешно прошли эту аттестацию и уже успели слетать по
разу — кто на Луну, кто к Марсу, кто к Юпитеру. А Костя Грохальский
умудрился обернуться до Плутона и теперь рассказывал, ожесточенно махая
руками и бегая от окна до двери, про свой героический полет. За орбиту
Юпитера летали не каждый день (о Плутоне и говорить нечего), поэтому
слушали с интересом; спрашивали о напряженности электромагнитного поля в
означенном пространстве, о дивергенции ионизационных потоков, о динамике
солнечной активности, о метеоритной обстановке и еще о многом, о чем
нормальный человек никогда бы интересоваться не стал. Постоянно кто-то
входил и выходил, опоздавшие к началу просили повторить то, о чем другие
уже слышали, затевался спор; шум, гам, дым до потолка — обычная обстановка
для комнаты психологической разгрузки старшего командного состава.
Внезапно Грохальский повернулся ко мне.
— Андрей! А ты что, все на Земле сидишь?
— Сижу, — ответил я без энтузиазма.
— А что такое? Тебя что, на тэ-эм-пэ забраковали? — Для Кости
Грохальского ТМП — теория межпланетных перелетов — была самым завальным
предметом, и он полагал теперь, что и все должны на нем резаться.
— Да нет, — я вынужден был разочаровать покорителя космических
глубин, — за "перелеты" я получил восемьдесят семь баллов.
— Восемьдесят семь? — повторил Грохальский, невольно понижая голос
и оглядываясь на остальных. — А в чем тогда дело?
— Не знаю, — пожал я плечами. Допрос этот был не совсем приятен
мне, как неприятны любые расспросы о каких угодно личных неудачах. — Там
ведь много всяких проверок, наверное, чем-нибудь не угодил, — проговорил я
и отвернулся, давая понять, что тема исчерпана.
— Ну уж если таких будут забраковывать, то кто им тогда и нужен, --
заключил благородный Костя, и все согласно закивали. Последовали
сочувственные возгласы, взгляды, исполненные жалости, вздохи и какие-то
причмокивания, и наконец, я поднялся и вышел в коридор.
А там я сразу столкнулся с руководителем полетов — крупным мужчиной
сильного сложения, похожим немного на медведя.
— А-а-а, Пагин, ты-то мне и нужен! — увидев меня за несколько
шагов, закричал он.
— Здравствуйте, Андрей Ильич, — проговорил я, пожимая его
необъятную руку.
— Я уж хотел домой посылать за тобой, а мне сказали, что ты здесь
где-то бродишь.
Сердце мое забилось в радостном предчувствии, но я никак не выдал
себя.
— Что-нибудь случилось? — спросил я равнодушно, а сам лихорадочно
вспоминал, какие в ближайшее время стартуют корабли.
— Пойдем ко мне, сейчас все узнаешь! — И он чуть не силой потащил
меня за собой. Я знал Ильича не первый год, а потому нисколько не обиделся
на такое обращение.
Мы поднялись лифтом на семнадцатый этаж, который оккупировали
многочисленные мелкие и крупные начальники огромного нашего ведомства, и,
пройдя ряд сверкающих полировкой дверей, вошли в просторный кабинет,
обклеенный сверху донизу модным серым пластиком и заставленный настоящей
деревянной мебелью красивого шоколадного цвета (сочетание цветов и стилей
не совсем подходящее, но о вкусах, как известно, не спорят). За длинным
прямоугольным столом сидели двое. Сначала я не обратил на них особого
внимания — ну сидят и сидят. Сразу видно, что не космонавты: один уже
старик, лысый и в очках, а другой хоть и молод, но тоже для полетов никак
не подходит — худой, сутулый, с каким-то затравленным взглядом; я бы не
доверил такому обычный автомобиль. Едва кивнув сидящим, я сделал два шага и
опустился на стул возле стены.
— Нет-нет, ты сюда, за стол садись! — Руководитель взял стул за
гнутую спинку и, приподняв, пристукнул о пол, утверждая мое место. --
Садись сюда, чтобы мы все могли тебя видеть.
Я устроился на указанный стул и оказался как раз напротив старичка в
очках с золотой оправой. Он внимательно смотрел на меня и ободряюще
улыбался. Другой бросал настороженные взгляды исподлобья, как будто
недовольный тем, что я сел не напротив него. Руководитель прошел на свое
место и, обратив к нам свое разом посерьезневшее лицо, торжественно
заговорил:
— Итак, — провозгласил он, поднимая лицо, — вот это и есть наш
уважаемый Андрей Пагин, о котором я вам рассказывал. Пилот, что называется,
милостью божьей, человек необычайных и, я бы даже сказал, выдающихся
способностей!
Я поморщился. Умеет наш Ильич ставить людей в неудобное положение.
— А ты не отворачивайся! — сразу заметил он. — Это я только
начал. Вот погоди, что дальше скажу.
На моем лице сама собой появилась усмешка: веселый Ильич человек, не
соскучишься. Но скоро мне стало не до веселья.
— Прежде всего, я хочу представить тебе наших гостей, — продолжил
руководитель. — Вот это, — махнул он рукой весьма неопределенно, и старик
напротив меня приподнялся и сдержанно кивнул, — это всем известный и
уважаемый профессор Калистратов. Уважаемый профессор курирует наше
Управление по вопросам психологической подготовки летного состава. — Он
сделал паузу и взглянул на старичка, но тот не захотел его поправить или
дополнить, а лишь кивнул в знак согласия. — А рядом сидит его помощник,
доктор Черных Юрий Дмитриевич. Я правильно назвал фамилию?
Хмурый мужчина кивнул, и руководитель продолжил, обращаясь главным
образом ко мне:
— Так вот я и говорю, что уважаемый профессор счел необходимым
встретиться с тобой и обсудить твои проблемы.
Я изобразил на лице удивление.
— Какие проблемы?
— Как какие? — удивился в свою очередь руководитель. — Ты у нас
не прошел тест на психологическую устойчивость, можно сказать, провалился
по полной программе...
— Провалился? — воскликнул я и даже привстал.
— А ты разве не знал? — произнес руководитель с варварским
спокойствием. — Ведь тебя отстранили от полетов!
— Меня?!
— Погодите, — вмешался профессор. — Зачем вы так сразу пугаете
Андрея? Тем более что никакого провала и не было, а имеют место лишь
некоторые специфические реакции, с которыми, я уверен, мы быстро сумеем
справиться.
Надо сказать, что успокоительное суждение старичка напугало меня
гораздо больше, чем громыхания Ильича, нрав которого всем был хорошо
известен и угроз которого никто у нас не боялся.
— Простите, — обратился я к профессору ровным голосом,
демонстрируя полную свою "психологическую устойчивость", — о чем здесь
идет речь? Я впервые слышу, что не прошел тест на психоустойчивость и что
меня, оказывается, отстранили от полетов.
— Ну, от полетов вас пока что не отстранили, — возразил старик
("Пока что!" — отметил я про себя). — Тут Андрей Ильич немного
поторопился, а что касается теста на психоустойчивость, то еще раз
повторяю: ничего такого особенного не произошло. Просто у вас выявлена
нежелательная динамика реакций на некоторые специфические раздражители, и
теперь необходимо предпринять, пока еще не поздно, некоторые меры. Потому
что вы еще молоды, вам летать и летать, и... вы будете летать, я в этом
нисколько не сомневаюсь, и принесете много пользы. Ваше руководство
характеризует вас самым превосходным образом, и было бы обидно потерять
такого пилота, как вы! — Говоря все это, старичок не переставал улыбаться
самым приятным образом, но смысл сказанного никак не вязался с ласковой его
физиономией. Я бы предпочел иметь дело с каким-нибудь амбалом-костоправом,
который не подыскивает круглых оборотов, а режет правду прямо, как она
есть, и тут уж все ясно: быть тебе или не быть.
— Что от меня требуется? — спросил я, желая поскорее перейти к
делу, ведь неспроста же они меня пригласили!
— А ничего особенного, — с готовностью подхватил профессор. — Вам
надо пройти процедуру психокоррекции, и больше ничего!
Я задержал на миг дыхание, но тут же постарался расслабиться.
— Вы хотите подвергнуть меня процедуре психокоррекции? Я что,
по-вашему, ненормальный?
— А чего вы так удивляетесь? — внезапно заговорил четвертый
участник нашей беседы — худосочный мужчина с неулыбчивым лицом. — Через
коррекцию проходят сегодня десятки тысяч людей во всем мире, и это не
обязательно ненормальные, как вы выразились, а вполне обычные граждане,
испытывающие те или иные трудности в повседневной жизни. И вообще, такого
понятия уже не существует — ненормальный человек, — потому что нет точно
установленных критериев, кто нормальный, а кто нет. Если уж на то пошло, то
можно сказать, что все мы здесь ненормальны, потому у каждого из нас есть
свои странности и свои проблемы. Только одни хотят избавиться от этих
странностей, а другие нет. Вот и вся разница.
— А третьих заставляют силой, — добавил я.
— Никто не может вас ни к чему принудить, — проговорил старичок со
своей мягкой улыбкой. — Мы лишь хотим убедить вас предпринять меры,
которые будут способствовать полной вашей реабилитации.
"Вишь как стелет! — подумалось мне в тот момент. — Знает, как
подъехать, подлец". Не знаю почему, но ласковый профессор вызывал у меня
совершенно четкую антипатию.
Но тут в дело снова вступил Ильич.
— Ну вот что, — сказал он внушительно, — ты тут свой характер не
показывай. Люди специально приехали поговорить с тобой, так что давай веди
себя соответственно.
— Андрей Ильич, что, ситуация настолько серьезна? — спросил я.
— Да, серьезна, — кивнул он. — Настолько серьезна, что ты можешь
лишиться высшей категории. Это запросто. Если хочешь знать, такое
предложение уже ставилось, и я едва тебя отстоял на дирекции. Приняли во
внимание твой послужной список, а также мнение уважаемого профессора, здесь
присутствующего. А если б не профессор, то и послужной список не помог бы.
Такая весть явилась для меня полной и совершенно обескураживающей
неожиданностью. Странно было слышать, что моя персона, оказывается,
обсуждалась на дирекции и меня едва не сняли с полетов. Это меня-то --
Андрея Пагина!
Голова моя непроизвольно опустилась, потому что стала слишком
тяжела.
— Ну и ну...
— Да ты погоди расстраиваться, — загремел руководитель, — тебе же
сказали: все еще можно поправить. Съездишь в Институт реабилитации и
пройдешь сеанс коррекции. У них уже все готово. Специальную программу для
тебя разработали. Верно я говорю? — обратился он к профессору.
— Да, — подтвердил тот, — все так. Мы самым тщательным образом
рассмотрели результаты психофизических тестов Андрея за последние несколько
лет, а также структуру мозгограммы, и наши специалисты составили
индивидуальную программу коррекции, которая, я уверен, снимет все
вопросы. — Профессор повернул ко мне голову. — Ну так что, вы согласны?
— Я прямо сейчас должен дать ответ?
— А у вас есть какие-нибудь сомнения?
— Я должен подумать. Все же это не рядовой шаг. Вы залезете в мою
черепную коробку и что-то там будете менять...
— Никто не полезет в вашу черепную коробку, — опять заговорил
изможденный научными трудами ассистент. — Надрезы производятся
высокочастотным полем, которое фокусируется в нужной области мозга и
наносит на его поверхности точно рассчитанный узор, блокирующий
нежелательные реакции или освобождающий реакции позитивного ряда. Череп при
этом остается в полной неприкосновенности, и пациент не испытывает
абсолютно никакой боли. (Вы должны знать, что в мозгу нет болевых
рецепторов!) Пациенты после сеанса сразу же встают и уходят на своих ногах
домой...
— И никогда больше не испытывают никаких проблем в повседневной
жизни, — логично закончил я.
Ассистент посмотрел на меня внимательно, поджал губы и отвернулся.
Кажется, он обиделся.
— В общем так, — решил подвести черту руководитель. — Дело
представляется мне предельно ясным. Руководство космофлота заинтересовано в
том, чтобы пилот экстракласса Андрей Пагин остался пилотом экстракласса, и
не пожалеет для этого средств и усилий. Мы не можем позволить себе
разбрасываться такими кадрами. Поэтому, — он сверкнул на меня глазами и
заговорил уже другим голосом, — вот тебе мой сказ! Даю тебе ровно сутки на
размышление, а завтра изволь прибыть в Институт реабилитации ко времени,
которое тебе назначит уважаемый профессор.
Все выжидательно посмотрели на меня, и чтобы не огорчать больше
никого и не вступать в бесполезные пререкания, я ответил:
— Хорошо, я приеду. Скажите адрес.
Профессор взял со стола ручку и написал на крохотном листке
несколько слов, потом протянул мне.
— Здесь указаны адрес и время. Прошу не опаздывать.
— Хорошо, — ответил я, вставая и пряча бумажку в карман. — Я не
опоздаю.
Старичок поднялся и протянул мне руку.
— До свидания.
— До свидания.
— До свидания...
Обойдя всех по очереди и пожав три руки, я покинул наконец кабинет
руководителя полетов.
Собственно, чего тут было думать? Когда вопрос стоит об отстранении
от полетов — можно много не рассуждать. И потом, ведь правы они!
Специально для меня разработали программу коррекции, тратили время, ломали
свои умные головы... Я бы должен им спасибо сказать. Хотя, если
разобраться, ничего особенного они не совершили, а просто выполняют свою
работу, в данном случае хорошо оплаченную и представляющую государственный
интерес. Рассудив так, я успокоился. Выбора у меня действительно не было, а
когда нет выбора — нет сомнений и неразрывно связанных с ними мучений.
Космос слишком много значил для меня, чтобы не пожертвовать несколькими
граммами серого мозгового вещества, замкнувшими для меня целую вселенную.
На следующий день я приехал в назначенное время в институт к
профессору. Настроение у меня было приподнятое или, лучше, предвкушающее,
что, очевидно, и отражалось на моем лице. Профессор, увидев меня в дверях,
издал возглас что-то вроде:
— А-а! Вот и наш капитан! Пожалуйста, проходите, рад вас видеть.
Очень рад, проходите, прошу. — Он подвинул мне стул, и мы одновременно
сели. Я окинул взглядом помещение и не нашел в нем ничего такого, что
указывало бы на его научное и медицинское назначение: вдоль стены стояли
самые обычные стулья, в центре — стол, какие-то картины висели на стенах.
И никакой тебе аппаратуры или, там, медицинских инструментов, никаких
китайских диаграмм и устрашающих плакатов. Единственно, сам профессор был в
белом халате и шапочке, но наряд его не пугал и не навевал ничего "такого".
— Как настроение? — спросил профессор ободряющим голосом.
Я пожал плечами.
— Нормально...
Профессор пытливо поглядел на меня.
— Так-так, оч-чень рад за вас. Сейчас придет мой помощник, и мы
отправимся в лабораторию. — Он задрал рукав на левом запястье и
прищурился: — Что-то он задерживается...
Я нерешительно кашлянул.
— Профессор, я вчера не спросил у вас, как-то забыл. Скажите, а от
чего вы будете меня это... излечивать? То есть я, может быть, неточно
выразился, я имел в виду: в чем будет состоять коррекция? Все-таки хотелось
бы знать. А то как-то...
— Да нет, — с готовностью подхватил профессор, — здесь нет
никакой тайны, мы все делаем открыто. Это даже хорошо, что вы спросили --
теперь в работу включатся волевые центры, и дело пойдет быстрее. Я и сам
хотел поговорить об этом.
В эту минуту в комнату вошел помощник — давешний неулыбчивый
ассистент.
— У нас все готово, — сообщил он, мимоходом кивнув мне. — Можно
начинать.
— Да, мы сейчас, — ответил профессор, — ты присядь пока.
Помощник сел чуть поодаль.
— Значит, дело обстоит следующим образом, уважаемый пилот
экстракласса, — начал объяснение профессор. — На протяжении нескольких
последних лет мы наблюдаем устойчивую и весьма неблагоприятную тенденцию в
реакциях подкорки вашего головного мозга. Развивается электрическая блокада
эмоциональных центров, и, как следствие, общее снижение реакционной
способности нервной системы. Я думаю, не надо объяснять, что это значит!
Я кивнул: действительно, снижение реакционной способности нервной
системы было вполне прозрачно в своей пугающей сути.
Профессор продолжил:
— Помимо общего снижения эмоционального фона, мы наблюдаем
ухудшение практически всех нейрофизиологических параметров организма. И я
повторяю: страшны не результаты сами по себе, а страшна динамика, которая
неизбежно приведет в самом скором времени к весьма плачевным результатам.
Через несколько лет вы не только не сможете управлять космическим кораблем,
но, я боюсь, будете нуждаться во врачебной помощи. Да-да, — подтвердил он,
заметив мое недоумение, — дело обстоит именно так. Вашему руководству я не
стал говорить об этом, а вам сообщаю, чтобы вы осознали всю серьезность
положения. И теперь самое время провести корректирующее воздействие.
— Но погодите! — воскликнул я. — Почему это все происходит? В чем
причина? У меня что, мозг так неудачно устроен, что в нем развиваются
подобные тенденции? Или я склонен к шизофрении? Ведь я прошел совершенно
невероятный отбор при поступлении в летную академию, вы же должны знать,
что туда принимают одного из тысячи! Как же это согласуется с вашими
словами?
— Дорогой мой, — похлопал он ладонью по моей руке. — Мозг ваш
устроен превосходно. Я смотрел ваши характеристики на момент выпуска из
академии и скажу честно: читал и радовался. Такие показатели я видел всего
два раза за всю свою жизнь. И не мог тогда предположить, что когда-нибудь
мне придется принимать вас в качестве своего пациента.
— Так в чем же дело? — спросил я. — Как это все объяснить?
Профессор снял свои очки в золотой оправе, вытащил платочек из
нагрудного кармана и стал протирать стекла.
— А объяснение очень простое, — произнес он, рассматривая стекла
на свет. — Мы все можем объяснить, с этим как раз проблем никаких нет. --
Он надел очки и положил руки на стол перед собой.
— Ну так расскажите!
— Хорошо, — сказал профессор.
— Яков Михалыч, — произнес обеспокоено помощник, — у нас время
ограничено. В пять часов консилиум.
— Да, я помню, — кивнул он, — но это не займет много времени. Тем
более случай у нас довольно необычный. Необычен сам эффект. Я, например,
сталкиваюсь с таким впервые.
Я не вполне его понял, но решил не задавать пока вопросов.
Профессор вдруг переменился в лице.
— Скажите, вы часто вспоминаете тот полет к Юпитеру в двадцать
шестом году?
Я вздрогнул. Помню ли я? Двенадцать лет прошло, а кажется, будто это
было вчера.
— Да, — сказал я, — вспоминаю. В том рейсе погибла моя жена.
Из-за меня.
— Вот-вот, — неожиданно обрадовался профессор, — все так, как я
говорил.
— Что говорил? — переспросил я.
— У вас, дорогой мой, сформировался комплекс вины. Вы вините себя в
гибели своей жены, и это все объясняет.
— Что объясняет? — Разговор неожиданно принял довольно неприятное
для меня направление. — При чем тут двадцать шестой год? — спросил я,
непроизвольно напрягаясь.
— Двадцать шестой год тут при том, — заговорил старик, — что
именно с этого времени у вас отмечены заторможенные реакции и, судя по
всему, тогда и начала образовываться зона блокады правой лобной доли мозга.
— Так "тогда" или "судя по всему"?
— Тогда, именно тогда! — утвердил профессор. — А "судя по всему"
я сказал в том смысле, что зона эта не могла образоваться в одночасье, и
невозможно отделить границу: вот вчера этой зоны не было, а сегодня она уже
есть. Она и до сих пор развивается, захватывает новые области, блокирует
связи, повышает свою электрическую активность.
— Яков Михалыч! — снова подал голос помощник.
— Все-все, мы уже идем, — сказал профессор и поднялся. — Ну что,
есть еще вопросы? — проговорил он таким тоном, как если б сказал: "Ну
ладно, достаточно болтать, следуйте за мной!"
Я тоже поднялся.
— Да, — отвечаю, — есть вопросы, как минимум один.
— Ну хорошо, давайте.
— Я, собственно, одно хочу знать: каким образом вы намереваетесь
меня лечить?
— Как каким образом? — переспросил профессор. — Я же объясняю:
проведем психокоррекцию и снимем нежелательные рефлексы.
— Я не об этом спрашиваю, а хотел бы узнать, что вы подразумеваете
под психокоррекцией в конкретном случае и как намереваетесь бороться с
блокадной зоной в моей голове.
— Что значит как? — поднял брови профессор. — Нанесем на
поверхность мозга заданный рисунок, негативные связи блокируем, и
наоборот — создадим новые, позитивные. Вы знакомы с теорией условных и
безусловных рефлексов Павлова?
— Знаком, — поспешно ответил я, зацепившись за одну мысль и
стараясь ее не упустить. — Но объясните, пожалуйста, что это значит --
блокируем негативные связи?
— И создадим новые позитивные! — дополнил профессор.
— Вот-вот, — заторопился я, — как это будет выглядеть на деле, то
есть я хотел спросить, изменится ли что-нибудь в моем поведении и в
мироощущении? — подобрал я в последний момент более-менее подходящее
слово.
— Конечно, изменится! — вскричал профессор. — Вы станете
спокойнее, увереннее в себе, перестанете изводить себя неприятными
воспоминаниями, одним словом, войдете в норму и заживете нормальной
полноценной жизнью.
— Выходит, сейчас я не живу нормальной и полноценной жизнью?
— А вы как сами считаете?
— Я считаю, что у меня все хорошо.
— В самом деле? — не стал скрывать своего удивления профессор. --
Вам нравится жить одному, самому готовить себе пищу и общаться с миром
посредством телеэкрана? Почему вы до сих пор один? Почему у вас нет семьи,
детей?
— При чем тут это?
— Да тут все при чем! Все здесь играет роль! Все в нашей жизни
взаимосвязано, и можем ли мы, подумайте сами, доверять человеку с
ненормальной психикой сложнейший космический корабль и жизнь сотен людей?
Можем ли мы положиться в экстремальной ситуации на человека, который
изводит себя несуществующей виной, весь сидит в прошлом и живет в мире
фантомов?
— Но я не сижу в прошлом!
— А почему вы тогда до сих пор один? Здоровый красивый мужчина, в
самом расцвете, к тому же пилот экстракласса. Можете вы это объяснить?
— Я еще раз вам говорю, что моя личная жизнь никого не касается.
— А я вам говорю, что у командира экстракласса нет ничего такого,
что не отражалось бы самым непосредственным образом на его служебной
деятельности, и в первую очередь это относится к так называемой личной
жизни. — Как-то незаметно мы перешли на повышенные тона. Мы стояли друг
против друга, и я уже не видел на сморщенном профессорском лице ласковой
улыбки. Теперь там было что-то другое.
— Так я не понимаю, — проговорил я по возможности ровно, — вы
что, хотите, чтобы я женился?
— Не в этом дело.
— А в чем?
— Необходимо убрать негативные реакции из вашего мозга, обеспечив
ему нормальное функционирование.
— Тогда я снова спрашиваю: что конкретно вы подразумеваете под
негативными реакциями и как такое вмешательство отразится на моей жизни?
Профессор отступил на шаг и оглядел меня с ног до головы так, словно
заметил во мне нечто такое, чего он раньше не замечал и что я тщательно
скрывал, а теперь ненароком выказал.
— Хм! — сказал он. — Никак не предполагал, что вы... такой!
— Дорогой профессор, — улыбнулся я той самой улыбкой, которую
демонстрировал он мне накануне и сегодня почти до последней минуты. --
Дорогой профессор, — произнес я самым обескураживающим тоном, — шаг, на
ко
...Закладка в соц.сетях
