Жанр: Научная фантастика
Лапатка
...- и снова пахать. А
тогда день хороший был - уж такой хороший! Дай, думаю, прилягу. Лежу, гляжу
на небо. По небу облака идут. Кучевые - к ясной погоде. Я и закемарил.
Спали-то по три, по четыре часа в сутки, не больше. На карьере смена, потом
дома строить, потом идти руду искать... Так я эти облака и запомнил. Ха! -
Старатель оскалился. - Я тебе вот что скажу. Это только пока живешь,
страшно, а на самом деле херня. Первый момент больно, да. Но тут же сразу и
конец. Я только смеялся, когда они надо мной репы чесали. Вс„ им покоя не
давало, что тельняшку не отодрать, так е„ вмололо. Так что ты не бойся,
сторож.
- Я и не боюсь.
- Вр„шь. Все боятся. Я и то: ножа не боялся, ствола не боялся, а помирать
боялся.
- Это ничего не значит. Ты боялся, а я не боюсь. Я, к твоему сведению, не
все.
Шмидт явно заинтересовался и стал пытливо всматриваться в сторожа.
Наконец, откинулся к стене, щ„лкнул узловатыми пальцами и усмехнулся с
сожалением:
- Вр„шь и не вр„шь. Ты, мужик, не такой, как все. Это правда...
- Не надо называть меня мужик.
- Что так? Ты разве сидел?
- Нет.
- Так чего ж возбухаешь? Это на зоне быть мужиком западло, а на воле чего
обидного? Нормальное слово.
- Может быть. Но тем не менее называть меня так нельзя.
- Ну, как хошь... А как по имени-то?
- Игорь.
- Зам„тано. Игорь так Игорь. А вообще я вот что тебе скажу: это сейчас ты
Игорь, а я раньше был Володя. А помр„шь - и будешь ты не Игорь, и не мужик,
а просто корм червям. Так что зря ерепенишься. Я, бывало, тоже...
Шмидт вздохнул. Кригер поморщился:
- Послушай, ты можешь на меня не дышать?
- Ладно-ладно, не буду. Я вообще-то не дышу, это так только, ради того,
что в гости заш„л. Так от меня и нес„т, как в последний день на воле... то
бишь в живых. Ничего поделать не могу. Так я о ч„м? Ты, Игорь, конечно, в
университетах учился и говоришь по-уч„ному, но вот насч„т не бояться - это
ты соврал. Ещ„ как боишься. Побольше всякого прочего.
Кригер закрыл заслонку и аккуратно положил кочергу на прибитый к полу
железный лист.
- Да будет тебе известно, Владимир, что я никого и ничего не боюсь. Меня
многие боялись и боятся. А я нет. Точно так же я никому не позволяю называть
меня лжецом.
Мертвец ещ„ поглядел. Зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью.
- Зачем попусту спорить? Помр„шь - пойм„шь. А чего тебя сюда принесло, на
эту Лопатку - такого образованного?
- Ты за мо„ образование не платил. А здесь я временно. Если хочешь, держу
паузу. Мне, собственно, вс„ равно, где бы ни быть. Я странствующий эстет.
- Эстет. Хм. Смотри... Для вас, для живых, тут нехорошее место.
- Чем же оно нехорошо, позволь полюбопытствовать?
- Всем. Думаешь, хорошо, что ты тут сидишь и с мертвецом беседы
разводишь?
- Ты не мертвец. Ты мне просто мерещишься. У меня чрезвычайной силы воля,
но при этом и подвижная нервная система. При таком сочетании велика
вероятность галлюцинаций, зрительных и слуховых. Ничего патологического в
них нет, а поводом к ним может послужить длительное пребывание в изоляции от
общества, как в мо„м случае.
- Хитро. Не зря ты, видать, учился. Но скажи мне вот что: ты про меня
раньше слыхал?
- Никогда.
- Так поинтересуйся у знающих людей: был со мной случай или нет. Так и
запомни: Володя Шмидт, семьдесят второй год. А потом говори галлюцинация.
Кригер кивнул головою:
- Договорились. А бельма вместо глаз у тебя тоже в последний день жизни
были?
Шмидт недоуменно пожал плечами:
- Какие бельма? Глаза как глаза. А с отъездом не тяни. Место гиблое. Не в
мертвецах даже дело... - Видно было, что Шмидт рад поводу поболтать с новым
человеком, отчего и словоохотлив даже больше, чем при жизни. - Мертвец тебя
не обидит. Живого бойся, мертвого не бойся. И Лопатки бойся. Самое главное:
человек не знает, зачем сюда приходит. Возьми меня. Думал денег подмолотить,
дом поставить в Юрмале. Там мой дед ещ„ проживал, пока не расстреляли. А
оказалось: еду за тракторной гусеницей. Или директор здесь прежний, на
горной фабрике. Собирался власть свою укрепить, на большие высоты подняться.
А всего и получилось, что полюбовницу на тот свет отправил, а сам в тюрьму
сел. Не за то дело, правда сел - да какая разница? А полюбовница та и
посейчас по острову шатается, вроде меня. Может, и к тебе заглянет. Изабелла
такая.
- Ну, и к чему ты это вс„?
- Да вс„ к тому же. Ты вот, говоришь, странствующий - как это? Вроде
бича, короче, я так понимаю. Паузу держать и вс„ такое. А насколько твоя
пауза тут затянется и чем закончится - тебе неведомо.
Шмидт вздохнул. Кригер опять поморщился, и старатель, спохватившись,
прикрыл рот ладонью.
- Ладно, пойду пока. Ещ„ забреду на огон„к. Или с Изабеллой на пару. Тоже
вот дамочка: не думала, не гадала.
Старатель пропал, точно его и не бывало. Тюфяк на топчане, где он сидел,
не был ни придавлен, ни смят.
С продовольственного склада доносилось будничное тарахтение движка. В
вершинах деревьев пошумливал ветер.
Наутро Кригер, выйдя из сторожки, долго глядел на т„мные пики елей, и на
блекло-серое от пасмурного дня море, и на низкое небо. Камни в бухте были
снова окаймлены белыми полосками бурунов.
- Может быть, это от вольфрама здесь порча? - проговорил он наконец,
отвечая своим мыслям, и пош„л подстраивать рацию.
С Центрального поста отозвался дед-ведьмак. Доложив ему об отсутствии
происшествий и саркастически покривив рот, Кригер спросил:
- Правда ли, Иван Трофимович, что здесь на Лопатке когда-то старатель
погиб?
- Мало ли их, шальных, поубивало, - проворчал старик в ответ. - Всех не
упомнишь. Да какой старатель?
- Я не знаю, какой. Слышал, что кого-то здесь бульдозером задавило.
- А, этот. Ты бы ещ„ вспомнил, кого громом пристукнуло при царе Горохе.
Я-то думал, ты про тех старателей, которые сейчас. У них, почитай, что ни
неделя - или зарежут кого, или потонет кто. Архаровцы, одно слово. Как
только Сегедин с ними управляется - ведь уж не тот, что прежде... А какой
был человек! Нет, в прежние- то времена, ругай их не ругай, такой
криминогенной обстановки не было.
Умное слово криминогенной старый диспетчер выговорил с особенным
удовольствием. Он, очевидно, долго мог бы ещ„ рассуждать о сравнительных
достоинствах старых и новых врем„н, если бы Кригер не прервал:
- Извини, Иван Трофимович. Так с бульдозером-то был ли случай на самом
деле?
- Был, был - ты, поди, ещ„ и на свет не родился. Немец такой. В карьере,
что ли, уснул - я уж и не упомню. Бульдозерист потом сидел, а вышел - давай
куражиться да по бабам. Жены три, чтобы не ошибиться, переменил. Как
перестройка началась, объявился безвинно пострадавшим да пош„л в политику.
Теперь, люди говорят, депутат, по Москве на черной Волге ездит... А чего ты
этого немца вспомянул? Он что, заходил к тебе?
Кригер нахмурился ещ„ больше обычного, пригнулся к рации, почти прижал
микрофон к губам.
- Что значит заходил?
- Что обыкновенно, то и значит. Он там ко всем заходит. Могилу его
потревожили, в старину ещ„, когда фабрику строили. Он теперь и шляется, к
кому ни попадя. И ведь ты смотри, какой бардак: раньше, если бы случилось
такое явление либо, прямо скажем, феномен - сразу бы доложили, куда следует,
и уч„ные бы занимались. А теперь только сторожа жалуются - а всем наплевать.
Дожились.
Неожиданно в наушниках возник чистый, молодой и уверенный голос Игоря
Марьяновича Подопригоры:
- Алло, балагуры! Хорош эфир засорять. Пятнадцатый полчаса пробиться на
связь не может. Как поняли? При„м.
Повесив микрофон на проволочный крючок, Кригер долго и с возрастающим
напряжением во взгляде смотрел в стенку прямо перед собою. Наконец, сделал
сво„ переж„вывающее движение губами и проговорил медленно, тяжело:
- Никто не знает, говоришь? Я-то знаю. Теперь знаю.
Глава шестая. В тюрьме и на воле
Насколько неумолимо обстоятельства доказывали Степану Ильичу, что песня
его спета и осталось только глотать лекарства и ждать конца, настолько же
упрямо он противился и настаивал на сво„м праве быть замеченным и уваженным.
Невыносимо было смотреть и слушать, как Александр Петрович Малкин - его
нынешний начальник - складывает губы бантиком и тянет этак сладко, точно
густой сироп облизывая с ложечки: Я и вспоминать не хочу, Степан Ильич, что
ты там писал министру геологии... Кто старое помянет - тому, сам знаешь. А
ты помни, что в мо„м лице ты наш„л друга, и за мной - как за каменной
стеной.
Одолевало нездоровье. Правда, туберкул„з, открывшийся ещ„ на зоне,
удалось заглушить, но подступило множество мелких болезней. Иногда Сегедину
казалось, что тело, когда-то служившее верою и правдой, теперь решилось
мстить за то, что в сво„ время он пользовался им без меры. Раньше дородное и
крепкое, теперь оно усохло в жалкий полускелет с обвисшими складками кожи и
по утрам злорадно напоминало о себе одеревенением спины, металлическим
вкусом во рту и дурным кружением в глазах. Лицо тоже изменилось. Сохранив
общее очертание уширенной ото лба к щекам трапеции, оно потеряло цвет и
свежесть и сделалось вялым, как у покойника. Бреясь по утрам, Степан Ильич с
досадою отмечал восковой оттенок кожи, грязноватую седину пробившейся щетины
и нехорошие складки вокруг рта. Но самая главная перемена была в глазах, и
именно е„-то не видел Сегедин, глядя на себя в зеркало. Когда-то уверенный и
остро-схватчивый, взгляд его стал испуганным и злобным. Не замечал Степан
Ильич и того, что в разговоре он теперь избегал смотреть собеседнику в
глаза, и от этого создавалось впечатление, что он лж„т. За угодливостью и
суетливостью его нынешней манеры проглядывала плохо скрытая неприязнь ко
всякому человеку, а в особенности к тем его сверстникам, кто жили
благоустроеннее и покойнее его.
Такая перемена произошла в Сегедине не сразу, а в несколько толчков.
Наружно особенно тяж„лыми были первые годы тюрьмы. Лиш„нный привычного
чувства победителя и втоптанный в грязь последнего мыслимого унижения,
Сегедин в эти годы был без остатка занят отчаянною борьбой за выживание. Его
спасало то, что он почти не задумывался над своим положением, а озабочен был
только тем, как сберечь лишнюю копейку к ежемесячному ларьку и как спастись
от особенно болезненных издевательств. Тянувшиеся бесконечно, эти годы
промелькнули как один день, и впоследствии Сегедин без усилий законопатил их
в самом дальнем и глухом углу памяти.
На пятом году срока все невзгоды заслонила болезнь. Это была его первая
серь„зная болезнь в жизни. Ранее мечтавший о больничке, точно о рае земном,
теперь Сегедин попал в не„ так крепко, что не чаял и выбраться. Тюремный
врач, гонявший зэков на работу с несросшимися переломами - Левая тебе и не
нужна. На сортировке одной правой справишься, - только фыркал, разглядывая
рентгеновские снимки сегединских л„гких, да морщился, далеко отставляя от
себя рукою в резиновой перчатке баночку с сегединской красноватой мокротой.
Из больнички Сегедина выпустили на л„гкую работу: доходить. Тут наконец
тюрьма оставила его в покое.
Как-то сразу получилось, что его перестали использовать как петуха - на
эту должность нашлись зэки пожирнее и поздоровее. Как у опущенного и
туберкул„зного, никто не отбирал у него пайки и никто не покушался на его
кружку с пробитым дном.
Работы по уборке барака и расчистке снега по-прежнему хватало, но голова
Сегедина неожиданно оказалась свободной для мыслей. И мысли не заставили
себя ждать.
Началось с воспоминаний. Оказалось, что Степан Ильич помнит всю свою
прошедшую жизнь до таких мелочей, которые казались навсегда похороненными
под спудом наслоившихся на них событий и тревог. При этом Сегедин с
удивлением обнаружил, что, считая себя человеком умным и в высокой степени
способным к тому, что он называл нравившимся ему словом анализировать, он
никогда не задумывался над тем, на что эта способность направляла его жизнь
до ареста.
Открылась и ещ„ одна неожиданность. Раньше он искренно считал себя выше
тех людей, которые не умели анализировать так быстро и так точно, как он.
Столь же искренно он уважал других, которые могли анализировать так же
хорошо, как он сам, или ещ„ лучше. При обратном огляде выяснялось, что люди,
на которых он поглядывал когда-то свысока, всегда стояли ниже его на
общественной лестнице. То были рабочие на горно-обогатительной фабрике; его
собственные недал„кие, как он полагал, заместители; наконец, его младший
брат Ф„дор. Уважаемые же им люди были вс„ или в сегединских рангах, или
крупнее: однокашник и начальник Юра Алданов, заместители министра и,
наконец, фигура почти олимпийская: министр среднего машиностроения. Теперь,
пользуясь невольным досугом, Степан Ильич спрашивал себя: впрямь ли судил он
о людях по уму и способностям, или же по чину их? Кроме того, ему начинало
казаться, что и пьяное быдло - его рабочие, - и недал„кие замы, и в
особенности брат Федька знали о жизни что-то такое, что оставалось скрыто от
его, Степанова, острого буравящего взгляда.
Ему часто вспоминалась бабка по отцу, старая немка, которая в детстве
тайком читала им с братом из немецкого Евангелия и кое-как переводила для
старшего, плохо понимающего по-немецки, на русский язык. Бабка особенно
излюбила притчу о двух строителях: как один построил дом на песке (auf dem
Sand), а второй на камне (auf dem Stein). Теперь Сегедин видел сам себя
таким строителем, вс„ воздвигавшим сво„ здание на зыбучих песках, но наконец
прозревшим и заново принявшимся выкладывать фундамент на гранитной плите.
Его не смущало то, что прозрение наступило лишь к пятидесяти годам.
Критически перебирая свои прежние воззрения, он пересмотрел в том числе и
взгляд свой на время. Когда-то он считал день пропавшим, если он не был до
предела наполнен встречами, телефонными звонками, обходами фабрики и карьера
или, на худой конец, посещениями любовниц. Он безгранично презирал работяг,
глушащих водку, чтобы убить оставшиеся до сна часы, и пенсионеров, стучащих
костяшками домино во дворах Владивостока и Москвы (в Сопковом не было уютных
дворов, а на Лопатке не водилось пенсионеров). Теперь же он увидел, что
ценность времени не зависит от количества втиснутых в него дел. Забивающий
домино старикан распоряжается своим дн„м не менее, а может быть, и более
мудро, чем неутомимо занятый руководитель. Один год, по видимости
бессмысленно протянутый после пятидесяти, может перевесить пятьдесят лет,
проведенные в сознательной деятельности. Больше всего радовался и даже
умилялся Сегедин тому, что ни малейшей горечи не испытывает он при мысли о
двух третях жизни, прожитых не так.
Новый строй мысли сказался и внешне. Возможно, то было простое
совпадение, но туберкул„з, по всем медицинским канонам признанный
неизлечимым, взял да и отпустил питающегося одним хлебом да баландой
осжденного. Сегедин не только не зажмурился, но даже ухитрился прибавить в
весе несколько килограммов.
Тут грянула амнистия.
Бессознательно рассчитав силы на десять лет срока, Сегедин в последние
годы уже и не тяготился жизнью в неволе. Часто, пересекая зону по делам,
бросал он взгляд на эти ворота, замыкающие бетон и колючую проволоку зонного
ограждения и, на первых порах в злой тоске, а впоследствии спокойно думал о
том, что такое простое для вольного дело: отсчитать тридцать шагов и
оказаться наружи - для зэка так же недоступно, как пол„т на Луну.
И вот, на год раньше ожидаемого и вновь не по своей воле, он сам прош„л
эти тридцать шагов, одетый в те же джинсы и в ту же ковбойку, в которых
десять лет назад его вывели из владивостокской квартиры.
На той стороне бетонной ограды, которая отсюда вполне сошла бы за ограду
гражданского предприятия, он сразу понял, что освобождение мучительнее и
жесточе ареста. И тотчас же его смял, взм„л и закружил вихрь новой жизни.
Хуже всего были встречи с близкими.
Почему они так назывались?! Заклятый враг - начальник отряда - ближе был
Степану Ильичу, чем эта старуха, которую ему нужно было снова называть
женой. Или этот неприятный мордатый парень - как в н„м узнать родного сына?
А дочь? Когда-то смешливая и любящая подластиться девчушка - теперь разве
что официально не называется блядью. Она же не говорит, она шипит зме„й.
Может быть, она близкая?
Горек приш„лся Степану Ильичу Владивосток, куда он ехал вс„-таки с
некоторой надеждой.
Тут, как по нечистому наущению, дош„л до него слух, что
Генка-бульдозерист, ещ„ до его директорства на Лопатке раздавивший сонного
старателя, ловко сумел вывернуть судимость себе на пользу и теперь до него
рукою не достать. Едва ли не в Думе заседает. Вспомнились и другие истории,
шепотком разносимые по зонам - о Буриеве, например.И ухватился Сегедин: а
я-то чем хуже? Уж я по всем статьям пострадал от застойного произвола.
Раньше называлось хищение государственного имущества, а нынче был бы я -
пред-при-ни-ма-тель! И самое главное: из Владивостока никаких льгот себе не
выхлопочешь, тут Толстошеиным с Наздратенками не до сегединского дела.
Значит, ехать в Москву. Значит, не видать больше постылых физиономий так
называемой семьи.
Наскр„б Степан Ильич денег на плацкартный билет в поезде Россия. Топтался
у кассы, разглядывая желтоватую бумажку с бледной компьютерной печатью. Ох,
не так езживал он когда-то в столицу! Про поезда и знать не знал: откуда у
руководителя время в них трястись? В аэропорт приезжал к окончанию посадки,
к начальнице смены подходил с коробкой конфет, с шампанским, с французскими
духами - и без всякой регистрации был в самол„те первым на лучшем месте, и
стюардессы строили ему глазки. Перетряхивает жизнь людей.
Перед самым отъездом нагрянул во Владик брат Федька. Носило его в рейс -
а теперь возвращался в Сопковое, куда в этот приезд Степан Ильич ни ногой.
Не хотелось Сегедину видеть и брата. Знал, что при виде ещ„ одного так
называемого родного лица ничего не испытает, кроме бессильной злобы. Хоть
бросайся с кулаками - да где взять кулаки на такого лба?
Не хотелось, а пришлось - и нежданно эта встреча принесла облегчение.
Вся родня - кроме, может быть, сына, которому на вс„ было наплевать -
смотрела на Сегедина с зата„нной опаской. В разговорах старательно
обходилось вс„, связанное с его отсидкой - а о ч„м же ещ„ говорить недавнему
зэку, как не о зоне?
Федька же, с ходу облапив ручищами, отстранил, посмотрел голубыми глазами
да как гаркнет:
- Ну, здоров, зэчара! Червонца-то не домотал - надоело, что ли?
И захохотал, ласково оглядывая брата.
Федька не похудел и не погрузнел. Вс„ такой же был здоровый, как лось,
только волосы стали цвета соли с перцем.
- Так за встречу, что ли? - и сразу потянул из дорожной сумки литр
импортной водки.
- Мне нельзя, - угрюмо отказался Степан.
- А мне можно? - отм„л Ф„дор. - Я, если хочешь знать, вообще абстинент.
Йоги не пьют. Но за встречу-то надо?
И Степан Ильич оценил, что, верно, надо. Здоровье беречь! - а на кой оно,
здоровье?
Сели, выпили. Выпила с ними и Галина, и уже не казалась чужой бабой. Тоже
ведь и е„ можно понять. Девять лет ждала, письма писала. Замуж ни за кого не
перевышла, хотя и оставил е„ Сегедин очень видной женщиной. А теперь
долгожданный муж вернулся и за две недели двух слов не сказал. То лежит на
диване, то ходит из угла в угол, что твой зверь в клетке.
Федька балагурил, рассказывал анекдоты про президента, который сейчас как
раньше генсек, про каких-то новых русских. Не забывал подливать, но сам пил
умеренно и брата не неволил. А Степану водка вдруг пошла в охотку, чего сам
не ждал, и, хоть и не шутил и не смеялся, но разговорился и он и стал
вспоминать случаи из прежней, директорской жизни. А когда Галка пошла спать
- поцеловала его при шурине, а раньше, наедине, не решалась - совсем
развязался у Сегедина язык. Рассказал он брату обо вс„м, чего не собирался
открывать никому и никогда: и как в первую ночь после ареста на него надели
юбку, и как жил он на зоне петухом, и как болел туберкул„зом, и как
внутренне переламывался. Ф„дор слушал внимательно, то поддакивая, то
вставляя вопрос.
Наутро Степан Ильич уже жалел, что спьяну разоткровенничался с братом,
которого привык считать сопляком и непут„вым. Сорок три года мужику, а ни
жены, ни детей. Не сидел, а хуже бича. Перекати-поле. А получалось, что,
раскрыв брату душу, Степан Ильич попал к нему в зависимость. И чего ради?
Один пьяный базар, и больше ничего.
Но Ф„дор не обращал внимания на братнино похмельное раскаяние. На правах
более опытного в нынешней жизни, он как ни в ч„м ни бывало наставлял его,
как вести себя в Москве, к кому идти, как себя держать. Он как бы оказался
теперь старшим, но ничуть не кичился этим и говорил со Степаном просто, без
гонору. Степану это в глубине души нравилось, и он, хоть и огрызался, сам
про себя удивл„нно отмечал, что младшй - единственный из вольных, кто ему не
в тягость.
Ф„дор всучил брату пятьсот долларов на дорогу, заверив, что после рейса
денег у него у самого шквал, и тут же научил менять валюту на рубли в
обменном пункте: К мафии и не суйся. Тебе с твоим паспортом сразу новая
статья. А в последний момент, махнув рукою так, будто вбивал несуществующую
шапку в грязный вокзальный пол, Ф„дор воскликнул:
- Чего ж я думаю, к едрене матери? В Москве сто лет не бывал. Пойд„м
менять твой билет. В СВ поедем.
Неделю ш„л поезд до Москвы. Неделю вс„ вправо и назад, вправо и назад
откручивалась за окном то тайгою, то степью вс„ одна и та же страна. А
братья сидели в двухместном купе за жиденьким столиком - или казался он
жиденьким, когда Ф„дор водружал на него громадные предплечья - попивали то
водку, то ча„к и неспешно разговаривали. О ч„м - Степан Ильич после
затруднялся припомнить. Вроде казахских певцов: что вижу, о том пою.
Говорил больше Ф„дор. Он рассказывал, а Степан дивился: толком и
образования у брата никакого, и на руководящих должностях он не бывал, но
как же много держит в себе эта большая лобастая голова! Свистела мимо окон
холмистая читинская степь - и Ф„дор объяснял про бурятские дацаны, про
разницу между Большой и Малой Колесницами и про то, зачем сверкают на
вершинах сопок серебряные точки буддистских молелен - або.
Стучал поезд скалистым берегом Байкала - и Ф„дор знал, сколько метров до
дна в самом глубоком месте священного озера, и как ездить по льду на
грузовиках с открытыми дверцами, и почему Байкал долго не вста„т зимою.
Проезжали Екатеринбург, бывший Свердловск - и Ф„дор посвящал брата в
историю вторчерметовской, шарташовской и уралмашевской шпаны, в новейшее
время вылившуюся в столь грозную картину властных группировок, что и самой
Москве впору.
Где не бывал Ф„дор сам - оттуда были у него приятели и знакомые, и, как у
рачительного хозяина ничего в доме не пропадает, так и в умственном
хозяйстве Ф„дора всякий пьяный рассказ, всякая мимол„тная встреча шли в
дело. И покалывало Степана: прям и искренен с ним брат, и тепло заботится -
но ведь и его, Степанову, жизненную историю не выпустит из рук, прибер„т на
полочку, чтобы потом при надобности достать не ища.
В Москве наш„лся у Ф„дора друг, который уезжал в отпуск и рад был
оставить квартиру под присмотр степенным людям. Первые дни, покуда они
примерялись к учреждениям, которых наплодилось куда больше, чем помнил
Степан по прежней жизни, вс„ продолжался у них состроившийся под стук
поездных кол„с лад. Вечерком, взяв для уюта пол-литра в Двадцати четыр„х
часах напротив (тоже новшество - эти круглосуточные магазины! Но вроде бы
невредное), вели они неторопливые беседы. И уже прояснялось, как вернее дать
ход степановым бумагам - но на пятый день их пребывания в Москве вроде бы
случайно, а если вдуматься, то роково, встретился им тот самый Юрий Павлович
Алданов, который девять лет назад, как доподлинно было известно Степану
Ильичу, отправил его за реш„тку.
Тогда лихорадкой колотило его желание: попав в Москву, найти Юру
Алданова. Не убивать, нет - а лишь молча посмотреть в глаза. Так посмотреть,
чтобы до конца дней своих тот по ночам просыпался в холодном поту,
преследуемый кошмаром сегединского взгляда. Девять лет назад Степан Ильич в
Москву не успел - опередили люди в штатском. А нынче стоял он на залитой
солнцем Садово-Кудринской улице, сам сморщенный и бледный - а бывший
начальник и бывший друг не торопясь выставлял на тротуар ногу в сверкающем
ботинке, вылезая из так же зеркально сверкающего автомобиля.
Юрий Павлович был сед, но благородно, красиво сед. К своим почти
шестидесяти годам он приш„л не худ и не толст и держался при небольшом росте
молодецки. На н„м не было ни золотых цепей, ни перстней, но от всей его
фигуры, облач„нной в светлый летний костюм, веяло не просто деньгами, а
очень большими деньгами. Заробевшего старшего Сегедина Юрий Павлович
приветствовал с высшим шиком аристократа, то есть просто и дружески:
- Степан! Какими судьбами? - и искренняя радость прозвучала в его голосе.
Он глянул на простые часы с сероватым браслетом - Степану Ильичу и
невдом„к было, что это Ролекс, который стоит столько же, сколько автомобиль
у человечка помельче - извинился за занятость и тут же назначил обоим
братьям встречу в гостинице Оли
...Закладка в соц.сетях
